Смотреть, но отворачиваться

В поселке, где я снял свое утлое жилище, раньше была китобойная станция, потом

каторжная колония, одно время здесь

жили русские анархисты, что я считаю

хорошим знаком…

Лена Элтанг, «Каменные Клены»

– Ваня, – сказала она. Ваня, ведь это был сон!

– Что было сон? – спросил я.

– Всё, всё – отвечала она, – всё за весь этот год. Ваня, зачем я разрушила твое счастье?

Федор Достоевский, «Униженные и оскорблённые»

Глава «От лица Марка»

Этот момент. Я оглядываюсь на сокомандников.

Миша хватается за голову. Обескровленные пальцы жадно стягивают кожу в районе висков так, что волосы на его хаотичной прическе ходят ходуном. Его рыхлый от обострившегося акне нос весь напрягся и натянулся на хрящи и жилы, лицо медленно сменяет оскомину типа «я съел лимон» на оскомину типа «мне в супе попался разварившийся чеснок».

Пальцы действительно пугающе обескровлены, обычно небольшие красные островки остаются у ногтей и на сгибах, но сейчас даже они напоминают больше кости. Ногти потихоньку входят в мягкую височную плоть. Взгляд пустой, отрешенный. Брови давят на все что выше них и создают на его лице нечитаемую эмоцию.

Саша качается на стуле словно неваляшка, его ноги отплясывают сложный танец, иногда рассинхронизированный на несколько секунд, а потом снова сравнявший такт между обеими конечностями. На его неспокойных, трясущихся коленках две настолько же неспокойные руки. Сейчас они заканчивают дезинтеграцию шариковой ручки. Его пальцы так эффектно расчленяют все от корпуса до пружинки, что можно подумать, будто это не здесь, а на чемпионате по скоростному разбору-сбору канцелярских предметов. Сашино лицо не столь же активно, как остальное его тело. Лицо скорее отсутствует. Губы приоткрыты, но еле заметно шевелятся, произнося немые, одному ему известные звуки. В таком состоянии он похож на исступленного тибетского монаха, скользящего на краю нирваны в своей трансцендентной молитве. Взгляд при этом такой же пустой, как у Миши.

Я знаю ребят достаточно давно. Такая картина «а-ля ренессанс» происходит передо мной постоянно. Мыслительный процесс Мишани и Санька – это просто полнейший аут, особенно на таких важных мероприятиях, как сегодня. Но, также, я знаю, что они не одиноки в своем пристрастии к мыслительным спазмам. Я заметил, что большинство профессиональных Игроков пользуются физическим надругательством над своими телами или другими объектами материального мира, как довольно эффективным каналом снятия стресса в короткий период. Период, в который нас загоняет формат Игры. Сам же я, как оказалось, по природе довольно спокоен и ограничиваюсь легким поглаживанием подбородка, аристократическим жестом, выдающим неприхотливому зрителю мое внутреннее скитание по закоулкам памяти.

Я ловлю себя на мысли, что слишком много думаю о чужих кривляньях. Две недели я потратил на подготовки одной только позы, и теперь нужно сосредоточиться и сделать последний рывок.

На какое-то время закрываю глаза, потому что мне так легче сосредоточиться. Перекрываю информационные потоки, додушиваю их до одного наиболее естественного и экологичного для меня. Обычно это помогает мне реально сконцентрироваться на ситуации и командной работе, но теперь темнота служит для меня лишь маскировкой нормальности и способом сконцентрироваться теперь уже на этой самой маскировке.

Очищенный смыканием синих от недосыпа век фон невольно выкидывает в другую умозрительную среду. Вспоминаю вечер, имевший место пару дней назад. Это была наша непринужденная тренировка. Мы перекидывались в «последний вагон». Правила просты: задается правило последовательности и тема, поочередно называются соответствующие теме объекты, кто первый не сможет вспомнить объект – проиграл. Так, например, в тот вечер разыгрывались: города в порядке возрастания меридиана, цвета в порядке возрастания номера по шкале RGB, немецкие композиторы по датам смерти и классические европейские десерты по содержанию масла (сначала растительного, потом животного и под конец суммарно). О, тогда мы были счастливы, мы с легкостью вытаскивали из головы нужные знания, жонглировали фактами, Сашина ручка могла похвастаться отличной целостностью…

Из мимолетного потока сознания меня неожиданно прерывает тишина. В нашей кабинке все замирает, мысли и слова, плотно набивавшие ее до самого верха, истончаются и испаряются, раздается короткий сигнал, низкий голос из динамика начинает читать третью, последнюю часть вопроса. Мы все, втроем, почти синхронно записываем текст в наши брендированные блокноты. Саша пользуется стержнем. Синий корпус ручки валяется у его отплясывающих ног. Я стараюсь не торопиться. Рука каждый раз порывается дописать на одно слово больше, чем нужно. Иногда полезные вещи вроде феноменальной памяти могут играть с нами злую шутку.

Чтобы отвлечься, я смотрю по сторонам: грубый отельный ковролин, три пары ног, двенадцать ножек от стульев, брюки, чиркающие в блокнотах руки, две одинаковые толстовки, третья на мне. На каждой толстовке по рисунку шахматной доски, на которой лежит рыба, и стоит бокал с чем-то желтым, под рисунком подпись: «стукfish».

Низкий голос закончил читать вопрос. Раздался очередной звуковой сигнал. Кабинка снова утонула в мыслях. Саша и Миша закидывали идеи, куда-то в центр нашей троицы. Каждая фраза старалась заползти в уши, найти там отклик, вытянуть какую-нибудь цепочку рассуждений из перегруженного мозга. Слова выдавали кипящую в голове деятельность, мотающуюся от одного к другому, иногда абсолютно противоположному, только что указанному. Я стал ждать, когда кто-нибудь из них подойдет ближе к правильному ответу. Нельзя спешить, наше обсуждение записывается небольшим черным микрофоном, на который я сдерживаюсь, чтобы не посмотреть украдкой, ведь это может быть подозрительно.

Я немногословно отбрасывал версии ребят, стимулируя их искать в нужном направлении, а взглядом продолжил замысловатый путь по кабинке, чтобы легче было не смотреть, куда не надо. Слева около меня стоял на столике небольшой планшет, через тридцать секунд я должен буду ввести в него ответ, раньше это сделать было нельзя, опять же из соображений неподозрительности, позже тоже было нельзя, я могу перенервничать и не успеть. Оставалось ровно тридцать секунд, чтобы мы нашли решение, ситуация с каждым мгновением, с каждым оброненным словом, не приближавшим нас к ответу, становилась все более напряженной, мысли все более спутанными.

Мой взгляд поднимается от планшета к стеклянной стенке кабинки. За ней виднелись остальные кабинки с другими тройками Игроков, бурно проводящих мозговые штурмы. Вокруг кабинок кресла трибун, более-менее заполненные зрителями. Среди всех кабинок я заметил одну. В ней сквозь стекло, усеянное бликами, виднеется русая коса, ровно лежащая на спине. Девушка, сидящая на таком же стуле, как и у меня, с лежащим рядом планшетом, склонилась вперед и, видимо, что-то очень бурно обсуждала. По обе стороны от яркого красного пиджака видны ее сокомандницы. Издалека плохо видно, но я представляю себе, что происходит в их кабинке. Мне приходилось несколько раз Играть за команду Жени Полодиной. Их сугубо женская тройка играет по обыкновению спокойно, от чего мне с непривычки было не совсем уютно, не хватало какого-то драйва, задора что ли. В такой атмосфере у меня, как у искушенного Игрока, пропадает желание выгрызать ответы из вопросов, как дикий пес. Даже сейчас, пусть я внешне спокоен и держусь, будто соблазняю британскую аристократку, даже будучи таким с виду непринужденным, мне кажется, я могу почувствовать, как адреналин бьется о мои жилы, перетягивает мышцы сердца, выгоняя и загоняя кровь до самой макушки, даже сейчас я весь внутри трясусь, наполняюсь тревогой, тревога ощущается, как киста где-то возле трахеи, и даже сейчас я чувствую, как она сдавливает мне дыхательные каналы. Особенно сейчас! На последнем вопросе Финала этого года, на последнем шаге к финишной прямой, когда от Чемпионства меня отделяет несколько секунд.

В последний раз, когда я наблюдал таблицу с командами и их результатами, мы с Женей делили первое место с большим отрывом от остальных. Я наблюдал за их командой с того момента, и по моим подсчетам мы сейчас все еще идем на равных. Если это так, то последний вопрос должен все решить. Сейчас или никогда. Саша и Миша все еще по очереди выбрасывают версии, однако приблизиться к ответу им пока не удалось. Я не хотел, но, видимо, придется приложиться самому, нужно лишь сделать это максимально аккуратно.

***

Звуковой сигнал прорезает гробовую тишину, пропитавшую атмосферу нашей кабинки. Моя рука поднимается от планшета, я больше не могу сдерживать дрожь, пальцы перестают слушаться. Взгляд налево: точно такая же подвешенность сквозит из всех кабинок. Низкий голос зачитывает правильный ответ. Я стараюсь не радоваться раньше времени, однако услышав крики Саши и Миши решаюсь выразить что-то похожее на радость. Радость сейчас словно груз повисла на мне. Я смотрю на ребят, они улыбаются и кричат, блокноты и ручки (или их составляющие) разлетаются, бьются о стеклянные стенки, падают на ковролин и катятся дальше, либо лежат помятые. По всем кабинкам волной проходит оживление. Игровой сезон закончился прямо сейчас, в этот самый момент, и это словно освобождение. Я не разделил суетной эмоциональности, а лишь с трепетом взглянул на экран с таблицей результатов. Это должно выглядеть естественно. На таблице несколько десятков названий команд и соответствующих им чисел, глаза поднимаются на самый верх и находят там нашу команду (бывают моменты когда не совсем уверен в том, что 156 это больше чем 155, и даже иерархия выше-ниже не дает какого-то стопроцентного доказательства победы, все кажется перемешавшимся и неестественным, реальность держится только на знании, что Я – Победил, потому что это было предрешено за несколько месяцев до этого). К горлу подступает какой-то ком. Саша и Миша начинают кричать еще сильнее, они дергают меня за плечи, обнимаются, они молчат, наверное, устали говорить за эти несколько часов обсуждений. Люди на трибунах начали активно шевелиться, вставать и спускаться к сцене, кто-то начал выходить из кабинок. Из рыхлого потока лиц снующих меж кресел трибун мой взгляд выхватывает фигуру женщины с темным пятном волос на большой голове. Нет, это не дьявол, что пришел по мою душу, но ангел, желающий вправить мне ее как следует.

Меня подзывают Мишаня и Сашок, они уже снаружи, танцуют какой-то танец, вцепившись друг в друга локтями. Странный круговорот рук и ног увлекает меня к себе…

Глава «с трогательной предысторией Бориса Венина»

Борис Венин прибыл в Архангельск с четким желанием натворить какой-нибудь Справедливости. Он шел по трапу, ощущая легкий мандраж. Волны покачивали судно, трап и Борю вместе с ним, скрывали его тревогу. Ступив на землю первый раз за долгое время, он церемониально вдохнул влажный воздух, насладился устойчивостью бетона под ступнями. Вокруг скрежетали краны, порт жил своей жизнью, и Борис, поймав эту знакомую волну, вдохновился на деяние еще сильнее.

Краткое прощание с оставшимися на судне – рука над головой, улыбки по обе стороны воды, и вот Борис уже направляется прочь от воды навстречу намерениям с чувством собственной неотвратимости. Впереди еще много приготовлений, но он не боится трудностей, они заигрывают с Борисом в его мыслях, он улыбается, собирая планы у себя в голове, выстраивает пирамиду действий, вершина которой – это акт Справедливости, провозглашенной им, как главная цель его существования, еще давно.

Ему было 6 лет, когда он впервые почувствовал свое предназначение. Боренька тогда был в детском саду. Мама и папа всегда учили его только хорошим вещам: быть сильным и мужественным, вести себя хорошо, помогать другим и заступаться за более слабых. Это и случилось в тот первый раз, он заступился за девчушку из своей группы, которую дразнили другие мальчики. Ее звали Соня, и они почти всегда играли вместе. Глупенькие мальчишки любили поиздеваться над всеми, и в особенности над Соней из-за того, что у нее была какая-то болезнь, Борис плохо помнил какая именно, зато очень хорошо помнил, что его это не смущало и он очень гордился тем, что дружит с девочкой, с которой мало кто дружил. Родители его за это хвалили, родители Сони хвалили еще сильнее, а сердобольная воспитательница всегда любила их пару, потому что в силу своей малочисленности они бедокурили меньше всех. Также, он плохо помнит, как все началось в тот день, зато очень хорошо помнит, как сидит верхом на обидчике, тот лежит и плачет, в Борином кулачке натянута ткань маечки. Эта сцена запечатлена в его сознании некой фотографией, словно картина Рембрандта. Из мрака неясности высвечиваются остальные дети: мальчики, помрачневшие, встревоженные и восхищенные неожиданной дракой, девочки, в ужасе держащие ручки у рта и вопящие, воспитательница, бегущая к ним с выставленными вперед руками, и Сонечка, стоящая неподалеку, покорно сложившая руки в трепете перед справедливостью.

Сначала его ругали, но объяснившись перед родителями, он все же смог получить оправдание перед ними, а чуть позже и поощрение. Сонечка же на следующий день поцеловала его в красную маленькую щечку.

В общем, так все началось и продолжилось уже в школе, благо там недостатка в несправедливости нет. Боря заступался за всех, кто страдал от нападок задир и им подобных. Когда он понял, что одного рвения недостаточно, он стал усердно заниматься. Сонечку после детского сада он больше не видел, но ему хватало положительной обратной связи от других людей, чтобы продолжать свое «хобби». Школа была его социальным раем, здесь он создал свой маленький мирок Справедливости. Передвигаясь по коридорам, он словно внушал всему окружающему его пространству дух какого-то равновесия. Выпустился Борис большим, сильным и знаменитым на всю школу.

После школы Борис оказался в реальном мире, который тоже радовал его разными возможностями установить порядок то там, то тут, однако теперь это требовало от него большого терпения и творческого подхода.

Глава «, которую я посвящаю одному из своих любимых авторов»

Ножичек был правда очень трогательным: на нем были выгравированы красивыми, расписными буквами – название этого шрифта он, естественно, знал – имена всех членов его команды, включая тренера и одного запасного игрока, которого они выгнали прямо перед Финалом. Рукоятка была из какого-то особенного дерева, Сеня говорил ему, но он забыл, и теперь в подвешенном состоянии в его памяти находились пять претендентов на роль материала рукоятки. Текстура была завораживающей, рисунок волокна извивался по поверхности рукоятки разнообразными причудливыми формами. Металлическая часть ножа была тоже крайне необычной и тоже забытого происхождения. Гарда была небольшая и выполнена в форме сердечка. Лезвие очень красиво отражало свет. Стальные изгибы вызывали нечто схожее с сексуальным напряжением, их холодная грация, застывшая в этом оружии, трогала Марка до глубины души.

Ножичек был охотничьим и вполне мог служить для убийства животных. Марк никогда не был на охоте, но мечтал, чтобы его когда-нибудь пригласили на нее те друзья, которые ей занимались. Пока же ему оставалось только представлять, как острие, не встречая сопротивления мягких тканей, проходит внутрь жертвы. Он знал, как занимаются обработкой шкуры оленей саамы, ненцы, якуты и множество других народов, и мечтал когда-нибудь и сам отделать шкурку и подарить ее отцу, а мясо переделать в медвежий фарш и сделать самые помпезные за всю историю макароны по-флотски.

Однако случая все не представлялось, и нож употреблялся только для житейских надобностей. Часто для нарезания колбасы, не так часто для затачивания карандашей. Теперь же Марк ковырялся ножичком в большом пальце левой ноги. Вросший ноготь беспокоил его уже несколько дней, но из-за подготовки к Финалу все не было времени им заняться. Теперь же он сидел на кровати, лампа со стола была опущена и светила на его ногу, ножичек, вертящийся в его руках, периодически отражал яркий свет лампы ему в глаза.

Ножичек, так часто проникавший в оленью плоть в мечтах Марка, теперь потихоньку разрывал его собственную. Однако душевная боль от такого предательства была заглушена острой болью в большом пальце.

Боль была правда очень сильной, приходилось как-то ее сублимировать другими частями тела, отвлекать организм от одного очага напряжения другим: Марк пробовал сжимать в зубах тряпку, дергать себя за волосы, в итоге остановившись на зажатии пальца плоскогубцами. Боль грубого зажима была почти живительной, ребрышки плоскогубцев врезались в кожу, придавливали к костям мясо под ней, и все это очень хорошо чувствовалось, настолько хорошо, что острие ножа, воткнутое под ноготь, уже почти не ощущалось.

Кожа под футболкой пропотела от ярости, с которой он выдавливал плоскогубцами эту живительную боль, и теперь липла к ткани, напитывая ее густым юношеским потом. Марк параллельно с вытиранием гноя, крови и пота с лезвия думал о необходимости похода в душ после этой операции. Так же он думал о необходимости постирать пижаму и покрывало, которые он нечаянно запачкал этой смесью. Потом он подумал, что, вероятно, Герцог Мальборо, его мудрейшество шестьдесят первый и шестьдесят третий премьер-министр Великобритании никогда не вырывал себе вросший ноготь из пальца, иначе добавил бы в свой список четвертую субстанцию.

Мысли тоже были крайне эффективным болеутоляющим.

А еще он знал как минимум 6 людей, которые смогли провести на себе хирургические операции, однако сейчас не смог бы вспомнить имени ни одного из них. Сейчас он мог лишь ужасаться, как эти люди просто брали и делали то, что других бы убило одним лишь видом.

Тем временем острие нащупывало тот самый край вросшего ногтя, проходя все дальше, выдавливая свежие капли крови и гноя (и пота из его сгорбившейся спины). Боль становилось сильнее, кажется, плоскогубцы уже не справлялись. Марк зажал их посильнее, и теперь чувствительность пальца уже устрашающе начинала теряться. Чтобы поставить точку в этой импровизированной анестезии, Марк, пошарив рукой в шкафу, взял с нее сосательную конфетку, снял зубами этикетку и жадно засосал.

Он подумал, что не знает названия костей, кроме очевидных черепа, таза и других общеупотребительных, поэтому не мог сказать, какая именно кость сейчас служит разделочной доской для мяса его большого пальца левой ноги. За это знание в их команде отвечал Саша, он бы сказал. И сказал с радостью, а потом добавил бы описание каждого бугорка и ложбинки на косточке-мясницкой-доске и назвал бы всех ее белых соседей.

Конфетка была излишне ощутимо лимонная и приносила не столько спасительное удовольствие, сколько назойливое сведение лицевых мышц, каждую из которых также мог бы назвать Саша. Вдруг вспомнилась Игра. Точнее, последняя Игра. Конфетка, до этого активно гоняемая языком по всей полости рта, теперь остановилась, к горлу подступил ком. Странное, неожиданное ощущение. Конкретных мыслей не было, но какая-то общая идея тоски витала где-то рядом с этим чувством. Сердце сжималось, словно пресловутый подплоскогубцевый палец. К жуткой смеси крови, гноя и пота, кажется, очень настойчиво решили присоединиться слезы. Марк подумал, что вкупе с вечным спутником слез – соплями – обезвоживание на сегодня ему гарантировано.

Слезы подступали крайне агрессивно – чувствовалось покалывание под глазами. Вокруг сердца как будто что-то вертелось, и так хотелось вынуть нож из большого пальца левой ноги и вместо выковыривания вросшего ногтя заняться выковыриванием из груди этого чего-то роившегося вокруг. Марк подумал, что мы в целом редко чувствуем внутренности своего тела, иногда ощущаем один больной орган, однако сейчас он чувствовал это пятно тоски и кость большого пальца левой ноги, своего рода джекпот от мира ощущения внутренностей.

Мысли правда помогали справиться с болью. Мысли спасали. Но возвращаясь к чувствам, приходилось вновь сталкиваться с этим чем-то, что пока было решено окрестить тоской.

Первая капелька упала на лезвие ножа и покатилась по красивым, расписным буквам, оставляя влажный след на холодном лезвии. Зрелище это в белом свете лампы на фоне мясного месива пальца и белой от обескровливания кожи было просто душераздирающим. Ком подступил уже так близко, что слегка поддушивал. Роящееся вокруг сердца пятно, кажется, начало жалить, давая подозрения, что рой был пчелиный или осиный, или шершневый (если так говорят).

Проклятая конфетка вообще не помогала, нужно было придумать что-то другое. Марк снова пошарил в шкафу, судорожно роняя разного рода безделушки, пока не нащупал коробку подаренных когда-то Сеней мармеладок.

Не так он представлял себе особый момент, когда он решится открыть их, но выбора не была. Слезы норовили вырваться из уже опухших глаз, и нужна была срочная доза гормонов счастья, названия которых легко бы назвал Саша.

Вскрыв зубами упаковку, Марк трясущейся рукой высыпал часть содержимого на покрывало (его точно придется стирать). Слезы потихоньку затуманили зрение и были на финишной прямо до вылета из глаз, обстановка накалялась. Из размытой в почти прослезившихся глазах кучи Марк выцепил первую мармеладку и поднес ее к глазам.

Мармеладки были подарком Сени на его день рождения и представляли из себя одну большую шутку. Найденные в каком-то наполовину нелегальном магазинчике во дворах старого доброго Санкт-Петербурга (вот здесь уже пора было напрячься), купленные у загадочно улыбающегося уроженца неопределенной азиатской страны, они представляли из себя продукт по своей сути страшной, – для любого не-жителя дальнего востока, – природы, ведь, по заверению этого дружелюбного, но хитрого азиата, желатин в них был то ли из мыши, то ли из крысы. В довершении этой шутки выполнены мармеладки были в форме мужского полового органа. По заверениям Сени тот приветливый, но лукавый китаеза (что статистически наиболее вероятно) утверждал, будто мармеладки способствуют приросту мужской энергии и, мол, посыл такой, что плодитесь как мыши и что, мол, в их стране медицину изобрели еще когда в Европе мамонтов не добили и надо просто поверить в чудесную силу этого афродизиака.

И вот перед его глазами мармеладка игриво красного цвета в форме, известной всем прошедшим пубертат мужчинам, и, в общем-то, даже если этот добродушный, но вертлявый наследник азиатской мудрости не соврал и стимулирующий эффект действительно есть, то Марку он сейчас не нужен, а надеется он на вкусовые качества волшебного мышиного желатина, который должен спасти его от тоски, уже становящейся невыносимой.

Мысли правда больше не помогали. Марк приготовился к унизительному поглощению похабных мармеладок и взял в рот. Когда он принимал подарок от друга, они условились, что поглощение им этого деликатеса останется между ними. Как минимум их форма.

Это был провал.

Неизвестно, мышиный желатин ли или другие ингредиенты этого магического творения, которые из-за иероглифов было невозможно определить, портили весь вкус. Ощущение, будто реально ешь мышь. Или хуй. Не то чтобы он когда-нибудь пробовал мышь или хуй. Марк, конечно, готовился к унижению, но не к такому.

Одно было хорошо – отвратительный вкус и какой-то глубинный стыд подавили в нем на мгновение тоску. Открытие неожиданное, но для такого адепта критического мышления крайне полезное. Уже через мгновение он активно разжевывал мармеладку, стараясь ощутить каждым вкусовым сосочком эту тошнотворную гадость. Нож тем временем начал снова работу над ногтем, острая боль пробила весь нерв примерно до колена. В исступлении он ковырял ноготь, натягивал кожу в поисках его конца. Размышления о грязных пальцах хихикающего азиата, накладывающего мармеладки в дешевую упаковку, пугающе удовлетворяла. Мысли снова спасали. Дикими, трясущимися руками он тянулся за новыми мармеладками, но рот уже был набит, и теперь на автомате он просто перекладывал их в карман. И без того липкие от пота руки теперь были еще в мышином желатине. Поток летящих в карманы мармеладок было не остановить. Кончик ногтя был наконец нащупан, оставалось только его вырезать. Марку нравилось думать, как вместе с мармеладками карманы наполнялись стыдом. Таким стыдом, когда бьешь себя плетью по спине, каким-то божественным что ли стыдом, уже даже не перед собой, а перед миром за то, что тот носит на себе такого поганца. Край ногтя был спилен, плоскогубцы отпали, тяжело ударившись об пол, остатки большого пальца левой ноги полностью были одним большим куском боли. Марк улыбнулся от предвкушения обработки этого всего антисептиком. Плоскогубцы выйдут на бис.

Он схватил полотенце и побежал в душ. Холодная вода жгла кожу. Пару десятков мармеладок во рту превратились в одной большую массу, прилипавшую к зубам. Марк подумал, что обязательно надо будет помыть зубы и прополоскать рот.

Не вытираясь, он мокрый и голый теперь сидел на покрывале и обливал зажатый плоскогубцами большой палец левой ноги хлоргексидином. Вкус содержимого его рта уже перестал быть достаточно отвратительным, благо хлоргексидин справлялся отлично.

Тоска правда уже отошла. Аттракцион боли выгнал ее из сердца, вывел вместе со всеми этими выделениями, смытыми холодной водой.

Палец был обработан какой-то обезболивающей мазью и перевязан. Следующий час Марк пролежал на обволакивающем тело голом матрасе, с перебинтованным пальцем, морально готовясь встать и одеваться, периодически планируя стирку своего сложносоставного постельного белья. Он не особо вникал в эту тему с культурой сна, в которую его все больше погружал Саша, но в такие моменты, когда перекошенная автохирургическим сеансом спина, растекается в ортопедичности матраса и перестает быть ощутимой, в такие моменты снобистский скепсис к трендам отпадает.

Глава «единственная, наверное, из всех, содержащая какую-то попытку исследования. Небольшую, если так можно выразиться, историческую в какой-то степени, и в какой-то степени философскую (какое умное слово все-таки!) выкладку. Прошу не судить строго, а постараться насладиться моей попыткой»

Сонечка, какое прекрасное имя!

***

Немногие современные молодые люди сейчас знают о культуре форумов, между тем бывшей крайне популярной еще не так давно.

Марк по долгу игрока, входящего в десятку претендентов на Золото в этом году, по версии Ежемесячного Обозревателя, а точнее апрельской статьи с развернутой статистикой на несколько добреньких страниц наполненных цифрами, именами и сносками на результаты предыдущих годов, его, Марка, и других команд, с анализом результатов этих самых команд в предыдущих годах и результатов их игры в этом году, и в общем сводящихся к тому, что его команда имеет самый высокий коэффициент прироста среднего балла, Марк по этому самому долгу знал пять и при необходимости мог вспомнить еще с пару десятков наиболее влиятельных форумов для постсоветского и российского пространства в частности. Естественно, кроме названий он знал и обсуждаемые там вещи. Если не вдаваться в подробности, только один из пяти форумов был такой, о котором было нестыдно рассказать родителям, как ты провел тот одинокий вечер, когда они уехали к друзьям, оставив тебя наедине с компьютером.

В целом, на этом познания Марка в широкой, глубинно-человеческой культуре форумов заканчивалось. Для него, как и для всех остальных молодых людей, кто хотя бы знает о существовании такого вида социального взаимодействия, форумы остались в прошлом, как ЭЛТ-экраны. Сравнение крайне точное, ведь, например, у Марка отзвуки воспоминаний о кинескопах лежали где-то там же, вместе с легким налетом свидетельствований о существовании форумов. Они лежали в зафлёренных и заблюренных возрастом воспоминаниях о походах к маме на работу, когда сидишь на большом офисном стуле с колесиками (так хочется покататься, но ноги еле достают до пола), и весь мир вокруг такой сложный и непонятный, новые помещения захватывают дух, и кажется, что за сегодня стал старше на год, приобщившись к непонятному, незнакомому процессу, но все же приобщившись. Они лежат в неожиданно всплывающих воспоминаниях о походах в библиотеки, где встречаешь столько неизведанного, какие-то новые миры, новых людей, огромные стеллажи непостигнутого и в целом из-за размеров невозможного к постижению, и пусть не зря сказано «походов», ведь тогда мир был большой и даже путешествие в соседний дом за новой книжкой было грандиозным мероприятием, на которое мама звала с каким-то трепетом. И, наконец, они будут лежать в бесконечных разговорах родственников между собой, не в шумных застольных какофонических чуть ли не перепалках, а в отдаленных от всех уголках квартиры, за стареньким столом, когда все потихоньку расходятся, и настоящие диалоги проявляют себя в двух дядях или братьях, обсуждающих что-то свое, передающих друг другу какие-то дискеты и поглядывающих на тебя со смехом, думая, будто ты мало что понимаешь. Вся эта кладезь памяти окроплена редкими, зачастую вскользь полученными отрывками вида монолита коробки ЭЛТ-экрана со смешным, будто вздувшимся стеклом и упоминаний тогда еще каких-то призрачных для детского сознания форумов. Шутка ли, но они всегда шли рука об руку и уже стали своеобразным символом ушедшей эпохи. Теперь, при мысле о Форуме, Марк не мог себе представить, как его (тобишь Форум) посещают не через массивный короб с огромной квадратной линзой. Какая-то подсознательная несостыковка вызывало понимание, что форумы все еще живы, и, естественно, их теперь посещают через почти все известные способы подключения к интернету.

Между тем форумы действительно еще живут. По мнению Марка, в основном из-за своей маргинальности. В этом Новом интернете, четвертованном (либо пятертованном, подставьте нужное число) медиагигантами, форумы остаются последним достаточно жизнеспособным островком свободы самовыражения. Но только подлинного самовыражения, а не поддельного, идеи которого транслируются в медиапространстве этой интернет-гигантократии. Но это даже не города-государства у границ медиа-империалистов, это скорее не отмеченные ни на одной карте деревушки, столь небольшие, что незаметные, это – заброшенные шалаши в лесной глуши, случайно найденные пещеры со следами жизнедеятельности, часто даже и находящиеся на территории этих самых медиа-империалистов, ведь по-настоящему форум может жить даже не в форме сделанного на скорую руку сайта, сам эйдос форума может как бы вселяться в частички медиагигантов, порождая странные маргинализированные мутанты навроде входящих в соцсети сообществ фанатов конкретного вымышленного персонажа из старого зарубежного мультсериала или группы людей, коллективно переводящих «Улисса» на ижицу, где каждый раз в день присылает по одному переведенному абзацу, или, в конце концов, ежедневно пополняющийся сборник записей с идеями для концептуальных фотографий (что, вообще, по степени хтоничности и безысходности близко к концепции черной дыры, если действительно глубоко об этом задуматься). И эта видовая черта форумов и выявляет в них настоящих дух Свободы. Свободы, естественно, во многом достигнутой за счет анонимности, но все же. Это проявление свободы, которое можно оценить, ведь феномен отдельно взятого форума выстроен лишь вокруг себя самого. Форум существует, в отличие от порождений медиагигантов, как вещь в себе и для себя. Форум, как форма замкнутого, ограниченного в функционале социального взаимодействия есть порождение людей, участников форума, только для них самих, и в этом смысле это может являться лишь продуктом чистого (позволю себе слово «некоммерческого») стремления выхода чего-то искреннего. В этом смысле характерная маргинальность, возможно, и является следствием Искренности, ведь она в последнее время будто потеряла актуальность.

Очень даже милым что ли можно назвать некоторые бесконечные рассуждения, ведущиеся порой на форумах именно из-за их искренности. Будь то разнообразные места обсуждения рецептов, шахмат или спортивных событий умиляет во всем этом именно наличие разговора между людьми. Не идет речи даже о качестве такого разговора и реальной возможности передаче информации между людьми, ведь этот процесс действительно крайне сложный, ценность несет само общение, как основа социального взаимодействия, именно настоящее общение, а не зачастую имеющая место пародия на него. И, да, общение существует, кто бы что ни говорил, и форум тому живой пример: ведь можно же передать человеку рецепт губадьи или рассказать концепцию дебюта Гроба, или, в конце концов, поделиться эмоциями по поводу победы любимой команды и выразить любовь к любимому игроку, это ведь все реально.

Однако лишь один из пяти форумов, легко вспоминаемых Марком, был таким, что не надо было на всякий случай подчищать историю посещений. Здесь кроется некий каверзный вопрос о Свободе. Ведь Искренность и маргинальность это не только попытки поделиться странными рецептами национальной кухни, это еще и редкостная чернуха. Сонечка как раз и была посетителем одного из таких форумов. Сонечка, очень милое имя, поэтому выбор такого никнейма на таком форуме было странным и очень бросался в глаза, ведь форум был посвящен некоторым видам преступной деятельности.

Да, были времена, когда закон в нашей стране не имел такой силы, как сейчас, и в такие времена вполне можно было встретиться с разного рода насилием на улицах городов и за их пределами. Естественно, в такой среде беззакония и интернет чувствовал себя вольготно, позволяя себе такие немыслимые для нынешних пользователей вещи, как открытое распространение запрещенных материалов: реклама веществ, казино, личные странички криминальных авторитетов с красочным описанием их деяний, а о всех возможных видах видеоконтента, который тогда можно было без труда найти за считанные минуты (часто сложность была даже не в доступе, а в скорости передачи информации по этим допотопным системам) по первому запросу, лучше вообще не думать, чтобы не портить себе сон грядущий. Да, такие времена были, но они прошли, и сейчас, хоть интернет все еще остается источником информации на любой вкус, цвет и диагноз, все же существовать таким отпетым структурам стало в разы тяжелее, на их долю выпало тяжкое бремя борьбы за существование. В целом, для них было два способа, как поступить, чтобы пережить тяжелые времена сильного закона, который словно интернет-пресс-папье довлел над этими интернет-страничками.

Первый способ заключался в том, чтобы существовать по-пиратски, под слоями сложных барьеров, базироваться на недоступных непосвященному человеку серверах, давать доступ лишь по выверенной схеме ложных адресов и кодов, в общем сделать так, чтобы товарищ-интернет-майор, не прикрыл эту лавчонку лишь потому, что он не смог до нее добраться, будучи интернет-пользователем более низкого уровня.

Второй способ можно назвать “Путем гильдии”. Он более сложен, так как порог входа в такую “гильдию” крайне высок, и в целом неочевидный, и мало кто вообще знает о существовании таких вот “гильдий”. Дело в том, что такие гильдии не пользуются заслонами из ноликов и единиц, они существуют у всех на глазах. При свете интернет-солнца продолжают промышлять эти общества своими черными делами, покрытые мраком тайны, одним лишь им известной. Существовать же им удается за счет шифрования: под видом обыкновенных фраз в таких сообществах обсуждаются вещи, смысл которых скрыт вычурной схемой замен, перестановок и сокрытий. И шифрования в таких сообществах действительно крайне изощренные и продуманные, не зря же им удалось столь долго существовать и до сих пор не быть раскрытыми (по крайней мере многим из них), естественный отбор, если можно так сказать, привел к тому, что не разглядеть в неприметных с виду словах настоящую их суть, ведь те, в которых и можно было отыскать реальный смысл, за пару десятков лет были распознаны и уничтожены (например, история якобы блога туристического обозревателя Санкт-Петербурга, в котором под видом туристических маршрутов скрывались координаты тайников со свеженькой, оплаченной на якобы пожертвования это увлекательному блогу, четыреста двадцатой). И это действительно, бля, страшная вещь – такие форумы, ведь под видом обыкновенного со стороны обсуждения может скрываться какая-нибудь полнейшая дрянь, от которой у обывателя бы волосы встали в жилах. Ведь даже пресловутый, накрытый фараонами, сайт с пропахшими каннабиоидами скриншотами карт чудесного города пользовался большой популярностью у несведущих добродушных туристов, которые вместе с наркоманами бродили по дворам, а потом ставили положительные реакции на комментарии вроде «люблю тебя, Петра творенье!» и даже не подозревали, что по ту сторону экрана-кабеля-экрана сидел прыщавый торч с красными глазами, под кайфом набирающий это зашифрованное дилеру сообщение, означающее, что товар получен, и нычку возле Английской набережной снова можно использовать через некоторое время.

И в общем, да, Сонечка была пользователем одного из таких форумов-гильдий. Специфика его была крайне простая и от того сложная к раскрытию: под видом обсуждений рыбалки, здесь обсуждали убийства.

Форум это носил название fishman.ru. В повседневном обиходе просто Фишман. Соня предполагала, что выбор такой специфики шифрования исходит изначально из сокращения понятной всем фразы «finish-man» в это самое «fishman», и что мол ради этого грациозного хода и подвернули всю шифровку под барабулек, карпов, мормышек, пескарей и всех этих прикормок, шумовок и всех этих бесконечных названий воблеров. На самом деле вряд ли она была права, но ей очень нравилось самое понятие «finishman» и особенно нравилось представлять себя носителем этого завораживающего статуса.

Кажется, что шифр Фишмана был настолько удачным, что никто не мог разглядеть в Фишмане хоть что-нибудь, как это говорится, fishious. Ведь обе темы: поверхностная и глубинная были достаточно похожими – во-первых, часто происходили на природе вдалеке от цивилизации, во-вторых, предполагали какое-то звериное что ли отсутствие жалости к жертве, и в целом было крайне удобно строить замысловатые параллели между ловлей очередного линька и лишением жизни человека.

На самом деле многие Сонины согильдийцы не были преступниками, а просто общались там для интереса, чтобы потревожить свои нервишки, разбавить скучную жизнь острыми ощущениями, плюс вся эта скрытность, пришедшая вместе с сильным государством, лишь способствовала получению этих самых острых ощущений, потому что лишь прибавляла к этому всему пущую таинственность. Таким образом, они никого не убивали, но обсуждали чужие деяния в крайне пикантных подробностях, чаще всего завуалированных под описания разделывания свежепойманной кем-то рыбы.

Но Соня была не такой, и пусть никого не смущает ее милый псевдоним, вообще совпадающий с ее реальным именем, она не искала никаких острых ощущений, ведь их и так хватало в реальной жизни. Вообще, просвещённые пользователи, а не те, которые, не разобравшись, пришли обсудить недавний улов, думали, что под этими милым «Соня» скрывается такой же, как и все они, обрюзгший лысоватый мужичок, получающий нездоровое удовольствие от обсуждений тяжких насильственных действий, совершенных над людьми, и игры в противоположный пол, а те же, кто по неведению пришел для обсуждения реальной рыбалки, тоже были не столь проницательны и под все тем же «Соня» определяли для себя все того же обрюзгшего лысоватого мужичка, получающего уже более социально приемлемое удовольствие от обсуждений насильственных действий совершенных над рыбами и не такой социально приемлемой игрой в противоположный пол. И в общем все они были не правы, ведь Соня была именно тем человека, которого можно представить под именем Соня, даже слишком, она была типичной Соней, какой-то клишированной что ли Соней. И при первой их встрече с Борисом его даже больше впечатлило, что она настолько честна в своем этом «Соня», чем тот факт, что она все-таки не была тем самым мужичком, которого и он в ней подсознательно идентифицировал.

Неизвестно, как она попала на этот форум, ведь в отличие от Бориса, который был достаточно взрослый, чтобы стоять у первых намеков на возникновения как всей этой гильдиево-форумной движухи, так и основания этого самого Фишмана, раньше существовавшего сначала по крайне незамысловатому адресу ubiystva_ludey_nojom.ru, а потом уже, когда расширился достаточно сильно переехавшего на чуть менее незамысловатое ubiystva_ludey.ru, но, когда психи-садисты, измывающиеся над животными, какое-то время облюбовали форум, все-таки не ставшего принимать их в свои ряды, и становиться совсем уж безвкусным ubiystva.ru, и в общем с ним все понятно, но с Соней какая-то загадка, как она вообще нашла это местечко, ведь не могла же она в самом деле распознать в разговорах о том, как действительно нужно ловить щуку, обсуждения заметания следов после убийства женщины с низкой социальной ответственностью. И с Борисом они об этом не говорили, и как будто сама она не имеет точного представления об этой истории, пусть даже и случилась она именно с ней. Все это так же имеет какой-то таинственный привкус, как и сам Фишман.

И, естественно, это Борис первым нашел Соню, так выделяющуюся своим «Соня» среди всего это общества, смердящего фальшивым запахом рыбы, и заприметил, пусть даже и подумав о ней, как о мужичке, и заприметив, разглядел в ней такого же, как и он сам не рыбака недотепу и не любителя пощекотать нервишки тем, чего у них никогда не было, словно настоящий хищник он увидел в ней (тогда еще он думал что «в нем») точно такого же хищника, как минимум такие романтичные ассоциации ему приходили в голову в моменты его прозрения насчет личности загадочного «Сони».

Он попытался завязать с ней ненавязчивый диалог в групповых обсуждениях зимней рыбалки на Можайском водохранилище, где под подсеченным судаком подразумевался несправедливо поступивший выпускник юрфака, о найденном теле которого можно было тогда прочитать в газетах, но диалог не вышел, потому что уж слишком ненавязчиво он это делал, и вообще был странно взволнован и оттого смущенный не знал, как подступиться к общению, делал какие-то глупые попытки скрыть свой интерес к этому «Соне».

Когда неудачность попытки стала очевидна, Борис решил действовать еще изощренней – создал новый аккаунт и назвался «Лена», начал бурную ораторскую деятельность в тех же самых обсуждениях, в которых находил Соню, пытаясь привлечь ее внимание. И рыболовы-простофили вместе с простачками-позерами могли порой наблюдать странные диалоги в разнообразных разделах обсуждений Фишмана – диалоги «Сони» и «Лены» (хотя всем собравшимся и было очевидно(!!!), что это на самом деле были какие-нибудь Игорь и Андрей (впрочем на 50% надо признать они были правы)), рассуждающих на пару о том, например, на что лучше ловить «окуня», на «червя» или на «блесну» (где окунем шифровался человек, задолжавший крупную сумму, а «червем» и «блесной» – такие вещи, знание которых вредно для здорового сна).

В этот раз ему все-таки удалось заинтересовать Соню. Их долгие скрупулезные обсуждения разнообразных лещей, язей и голавлей (которые, естественно, были понятным лишь избранным описанием ситуаций подразумеваемого «улова») заходили все дальше, и они все чаще стали говорить на темы, отличные от «рыбалки», на более личные что ли. Они обсуждали теперь всяческие истории, происходившие с ними во время «ловли», обсуждали такие вещи связанные с их делами, для которых даже у столь продуманного Фишмановского шифра не было подходящих формулировок и пришлось им даже сочинять их на ходу, а остальным кое-как догонять, на ходу вникая в тонкие переплетения смыслов их фраз. И вот в одном из таких разговоров Борис узнал, что она тоже Играла. И вот тогда все стало действительно серьезно, потому что Игра не только открыла им вторую достаточно широкую тему для обсуждений, но и возможность общаться, не прибегая к шифровке. Тогда на Фишмане и появился долгий тред об Игре, в которой даже подключились другие неравнодушные к этому спорту, но просуществовал тред не долго, так как их мягко попросили перебазироваться на другие, подходящие для этого, площадки, ведь, по заявлению администратора, здесь, на Фишмане, есть место лишь для заядлых рыбаков, любящих только рыбалку, только рыбу и только жирные уловы и умиротворяющий дух этого благородного занятия. Но Борису и Соне этого уже и не надо было, ведь они тогда планировали наконец встретиться вживую.

Хотя на самом деле форум, посвященный Игре, существовал и имел очень древние, тридцатилетние корни, ведь появился почти сразу после того, как Игра стала более-менее популярна. Форум этот существовал для свободной передачи разного рода контента, связанного с Игрой, и популяризировал ее, распространяя все необходимое для проведение любых мероприятий по Игре: от вопросов, которые составляют сердце самой Игры, до технического необходимого оборудования. Но когда Игра стала настолько распространена, такой полулюбительский формат был просто не позволителен, и форум стал базисом для организации официального сайта Игры, организованного первым составом Комитета, таким образом, формализм прокрался в это бурно растущее движение. Сам форум, однако, все еще существует и, как и все ныне живущие форумы, маргинализирован до предела, там в большинстве своем обжились противники этого бюрократического самопровозглашенного Комитета, которые 99% времени заняты поношением пресловутого Комитета, и больными, ностальгическими обсуждениями былых времен, когда все было «по хардкору» (sic) и вообще трава зеленее и все в таком роде. Марк, естественно, знал о существовании некогда популярного старого форума, но насладиться ныне процветающим там инфополем не мог, потому что, зайдя в него первый и последний раз, он ужаснулся от сложности допотопного интерфейса, его привыкшие к модному в его эпоху дизайну минимализма мозги пару минут поработали и, наработав недельную норму вычислительных операций, отключились, как отключилось и его желание туда возвращаться. Вот Саша и Сеня вполне умели им пользоваться, и даже периодически посещали его в поисках чего-нибудь интересного. Форум этот назывался Игра-Вики.ру, и в обиходе, те, кто как минимум о нем знал, называли его Игровичком. Незамысловатое и даже какой-то снисходительное наименование было известно пользователям этого самого Игровичка и обсуждалось там очень яростно, и приводилось в пример доказательства существования теневого антиигровичкового лобби, организованного Комитетом, в которое Саша, кстати верил.

И в общем, Борис и Соня встретились вживую. И хоть оба удивились: он – тому, что она действительно Соня, а она – тому, что он вообще ни черта не Лена, оба же и не подали виду, и хорошо провели тот вечер за обсуждением, не скованным обязательствами «верхнего», официального интернета. Обсуждали, конечно, в основном «рыбалку» и Игру, но этого было достаточно.

Глава «о том, что бывало и будет еще много раз со всеми нами, покуда мы остаемся людьми»

О, слава великой силе медицины, создавшей обезболивающую мазь! Миллионы лет эволюции, истории, войн и перемирий, революций, и все – чтобы перебинтованный палец залез в кеду и при ходьбе болел достаточно незаметно, и можно было даже не хромать! Реальное величие распознается лишь в самых незаметных мелочах. Лишь Государство, в котором даже самая последняя тварь довольна жизнью, может считаться совершенным. Так думалось Марку, пока он стоял перед зеркалом и зачесывал еще слегка влажные волосы.

Он уже был надушен, одет и прилизан везде кроме головы и готовился выйти с минуты на минуту. Он был действительно на низком старте: уже обут, наушники в ушах транслируют нужный плейлист, ключ в кармане лежит под удобным углом, чтобы можно было схватить и, не раздумывая вставить в скважину, рюкзак на плечах, рубашка застегнута до верха, хоть и дома было душно.

Он отвел себе на причесывание ровно пятнадцать минут, больше позволить он себе не мог, и, когда зазвенел таймер, он тут же бросился за дверь на улицу и побежал к метро. Они снимали квартирку с Сеней недалеко от Фонвизинской, на севере, где хватало его спортивной стипендии и Сениных карманных от бабушки, и теперь ему предстоял долгий путь на юг до Борисово, где через полтора часа было назначено свидание с Яной. И пусть Борисово было на той же салатовой ветке, что и Фонвизинская, было решительно невозможно, проехав пять станций по Люблинско-Дмитриевской, не пересесть с Трубной на Крановщиков янтарной ветки, и проехать не по жуткой салатовой, а по роскошной янтарной в этих чарующих вагонах, ведь янтарная, петляя по Москве, в итоге пролегала до того же самого юга, снова пересекаясь на станциях Борисово и Непридуманной салатовой и янтарной веток соответственно. И пеший переход, и небольшая задержка по времени, все стоило того, чтобы предпочесть эту благородную ветку любой другой, лишь бы она доставляла в пункт назначения. И все это прекрасно понимали, поэтому вместе с Марком на Трубной выходило множество людей и держали курс на Крановщиков, наполняя там и без того людные вагоны, и все же перед янтарной веткой было не устоять, даже забитый вагон, отправляющийся с Крановщиков на Национальную, был лучше пустого вагона с Трубной на Сретенский Бульвар и дальше…

Вообще легкое увлечение времени в пути даже играло на руку, можно было как следует морально подготовиться к встрече, отключить режим машины, в который он вошел на Игре, попытаться пробудить в себе какие-нибудь эмоции.

От Крановщиков поезд быстро доехал до Национальной, где была пересадка на Красные ворота, и пришлось ненадолго прерваться от вылавливания эмоций со дна разума, когда около трети вагона вышли, создав суету. Марка даже чуть не выпихнуло потоком пассажиров, выдавливающихся наружу, благо его затолкал обратно поток уже других пассажиров, вбегающих внутрь. Дальше шесть станций были без пересадки, в вагоне не намечалось особого движения, и можно было отдаться поиском внутри себя человека.

Порой бывает сложно, отказавшись от чувств, снова к ним возвращаться, встречать их лицом к лицу, как давно позабытого врага. Голову тут же наполняют воспоминания разного рода отвратности. Командный психолог всегда умела объяснить ему, как усмирять эмоции, оставаться холодным, но никогда не рассказывала, как разогреть этот очаг обратно, для Игры этого было не нужно – сделать радостный вид для фото с медалью можно было и со стонущим промозглым ветром в груди. Говорят, что сценическому образу искренность даже вредна, для зрителей профессиональная ложь правдоподобней даже разрывающегося данковского сердца, если оно заливается кровью, а не краской. Игра в целом была эмоциональна опасна, так как ментальное состояние здесь намного сильнее, чем в любых других более механических видах спорта, коррелировало с твоей способностью выполнять поставленные задачи: нельзя вспомнить даже самое простое – всех Американских президентов, если ты думаешь не об этом, а о том, как плохо ты сыграл в предыдущем раунде. Если в футболе очень важно полностью контролировать мускулы ног, здесь нужно полностью контролировать свои мысли. И из профессионального Игрока это делает просто ебаного робота.

Хотя это даже прикольно – ощущать весь мир буквально и прямо, но человеческое восприятие реальности намного сложнее, и пряча эмоциональный интеллект в тюрьму (так их учила визуализировать это психолог, нужно было выделить внутри себя эту часть, придать ей форму, дать имя, например, у Марка его звали Грустинчик, и упечь его в такую же воображаемую тюрьму), лишаешься чуть ли не девяноста процентов транслируемой окружающим информации, и львиная доля этой информации исходит от людей.

За шесть станций он почти смог вставить ключ в замок этой клетки и повернуть его. Проблема была в том, что Грустинчик, бля, не спроста так назывался. Жизнь его, наверное, была тяжела, ведь именно он носил на себе всю отрицательную эмоциональную ношу Марка. В общем, выпускать его надо было крайне осторожно.

На МИСиС’е был переход на Ленинский проспект и площадь Гагарина, поэтому его снова прервали.

На самом деле это состояние механического существования было удобным для Марка, он бы с радостью находился в нем постоянно, но была Яна и с Яной нельзя было так.

И ради Яны он готов был прямо сейчас, в забитом уже новыми людьми (ведь Янтарная ветка никогда не бывает пустой) вагоне, эти пару минут, пока поезд едет до Братской с переходом на Университет, стоять с закрытыми глазами, а внутри себя на ментальных цыпочках корпеть над этим замком, поворачивать ключ так осторожно, что капельки ментального пота капали на ментальные руки, и в открывавшийся дверной проем видеть во тьме силуэт огромной фигуры Грустинчика, слегка подзывать его, отходя в сторону на тех же ментальных цыпочках, когда он, пригибаясь, чтобы не проломить головой стену (а он может, уж поверьте), выходит из камеры на свет и, когда где-то снаружи знакомый женский голос произносит: «Станция Братская. Переход на станцию Университет Сокольнической линии», оставаться с ним наедине, пока его – не ментального, остолбеневшего и зажмурившегося, пихают во все стороны пассажиры, и, когда все тот же голос наконец говорит: «Осторожно, двери закрываются, следующая станция – Школьная», а значит его уже не пихают, Марк был готов спокойно смотреть Грустинчику в глаза.

Еще три станции без пересадки. Можно было без спешки свыкаться с вновь приходящими чувствами. Ощущение схожее всем, когда отлежал руку: сначала это все как будто чужое, потом оно вроде все-таки оказывается твоим, и его наполняет какой-то оживляющий поток, а потом это все начинает болеть, и тогда понимаешь – да, это действительно мое.

Хорошо хоть Янтарная ветка так положительно влияла на человека и смягчала все эти неприятные ощущения и местами даже их перебивала, вводя в приятное блаженство, так что не стоит верить необъективным ощущениям Марка, во многом они скомпрометированы Грустинчиком, напрямую за них отвечающим.

На Ерофеевской пересадка на Каширскую. Но к этому моменту Марк уже чувствовал себя отлично, и, лавируя между снующими телами, чуть ли не подтанцовывал в такт своим движениям.

Еще пару станций и нужно было выходить.

Но вообще, когда даешь эту свободу эмоциям, сразу теряется контроль за мыслью, роботическое Эго приходит в смятение, и с непривычки трудно бывает даже принять решение, все делается как бы на автомате, по спущенной откуда-то сверху инструкции, и немалых усилий стоило спланировать выход на нужной станции.

Марк вышел на Непридуманной за десять минут до назначенного времени. Вместе со свежим не кондиционированным воздухом он почувствовал даже какую-то легкость и с этим похорошевшим состоянием души решил провести эти десять минут с пользой – повторить парочку списков, которые для него составил тренер: вчера он расправился со всеми названиями более-менее значимых эссе и статей Бодрийяра, сегодня на подходе был Дилез и Дебор, точнее Дебор и Дилез.

С Яной они не виделись уже неделю, так как после благотворительного фестиваля она пропадала в больнице еще больше, а последние два дня и вовсе не списывались, и не созванивались по настоянию тренера, который организовал для них плотные предфинальные тренировки. После игры же было награждение, фотосессия, пара интервью, так что, придя вчера домой, он рухнул в постель одетый и в лежащего солдатика продрых до утра в околокоматозном состоянии, ни разу не двинувшись.

Уже завтра они вчетвером вместе с Сашей и Сеней едут в слиптрип, и там им не удастся побыть наедине, поэтому они договорились провести вместе первую половину дня, а потом вместе сходить на постфинальную вечеринку и потанцевать. На бумаге план был идеальный, возле места проведения вечеринки была кафешка, в которую они давно хотели сходить, потом можно было заскочить в ларек за выпивкой и с кокетливой задержкой опоздать, тратя время на все эти романтичные мелочи, известные только самим влюбленным.

Яна подкралась незаметно, воспользовавшись его раздумьями, зашла со спины. Марк ощутил на своих глазах теплые руки и услышал знакомый голос из-за спины:

– Угадай, кто?

И вот опять оно! Это странное чувство: он не может угадать, но он понимает. Да, это очевидно Она, но это не такое «очевидно», как, когда он знает, ведь он не знает. Однако он чувствует, и поэтому это «очевидно». Но все эти спутанные мысли лишь в какой-то мгновенной суматохе проносятся у него в голове, и он без видимого промедления отвечает:

– Вероятно, это всего лишь теория, но все же, я попробую предположить, что это любовь всей моей жизни! Угадал?

Угадал ли он?

– Да! – Яна крикнула очень радостно, и, повернувшись, он увидел ее счастливое лицо.

Она считала, что он угадал. Но на самом деле ужасающая пустота стояла для него за каждым из этих слов. Марк перекручивал в голове эти слова: «да», «угадал», «любовь» и «моей», и пытался как бы прощупать у них пульс, найти хоть какой-то признак жизни в них, в голове от этого была страшная каша. И, когда он увидел на ней толстовку с доской, рыбой и стаканом, лишь тогда в нем что-то проклюнуло. Для такого есть специальное слово – «Ёкнуло». Именно так, подумал Марк, это ощущается.

Яна, прямо светящаяся от радости, излучающая ее словно радиоактивный изотоп Довольния (Do, скорее всего 119-ый элемент, щелочной метал, хотя щелочной в том смысле, что от него видна милая Янина щелочка между резцами), кинулась к нему на плечи, сцепив его в объя�