Академия потерянных душ

Глава 1 "Ромашковый чай"

Нервно покусывая нижнюю губу, я без особого желания открыла табель оценок.

Философия – C.История – C.Маркетинг – C.

Три буквы. Три аккуратные, бездушные пощёчины.

Дальше смотреть не имело смысла. Поступление в университет стало моей самой большой ошибкой. Не катастрофой – нет. Скорее медленным, осознанным шагом в сторону чужой жизни. Моей и не совсем моей. Потому что этот выбор был сделан не только мной. И не только ради меня. Мне пришлось долго спорить с мамой, снова и снова объясняя, почему это образование мне не нужно. Я говорила о творчестве, о свободе, о том, что не хочу провести жизнь за цифрами и отчётами. Но все мои доводы разбивались об один-единственный аргумент:

– На всякий случай.

В глубине души я понимала: она права. Образование художницы вряд ли обеспечило бы мне стабильный доход. Да и в Шеффилде выбор был невелик. Из всех университетов этот оказался самым доступным – по деньгам и по ожиданиям.Факультет «Бизнес и менеджмент».Перспективы карьерного роста.Высокая заработная плата.И ещё сотня обещаний, за которыми скрывалось привычное бла-бла-бла.Меня убедили.Я покорно отправила заявку на поступление. А уже через неделю на почту пришло письмо о зачислении – сухое, официальное и окончательное.

Так прошло два года с момента моего поступления в университет. И ровно два года – как я стабильно пропускала пары ради стабильной работы, которая приносила мне «невероятные» деньги.

– Уорен! – рявкнул Джо из-за барной стойки, перекрикивая гул зала. – Если ты ещё секунду постоишь столбом, второй столик уйдёт без чаевых. И угадай, кто в этом будет виноват?

Я подняла взгляд. В баре пахло разлитым пивом, пережаренным луком и чем-то сладким из дешёвых коктейлей. Липкий пол слегка пружинил под ногами, а неоновая вывеска над стойкой раздражающе мигала, словно тоже насмехалась надо мной.

Да, именно об этом я и говорила.Мило, правда? Не жизнь – а просто мечта.

– Уже иду, – пробормотала я, смяв лист с оценками и швырнув его в мусорное ведро.Вытащив из кармана блокнот и ручку, я лениво направилась к столику и натянула на лицо самую фальшивую улыбку из своего арсенала – ту самую, которая должна была убедить посетителей, что я здесь по собственному желанию.– Добро пожаловать в закусочную «Джо». Готовы сделать заказ?

Четверо парней одновременно подняли на меня глаза и расплылись в слишком одинаковых улыбках. Над их столиком гудела старая лампа с жёлтым, уставшим светом, а в воздухе висел запах горячего масла и дешёвого алкоголя.

– Четыре «жабы в норке» и фасоль в томатном соусе, – ответил за всех блондин.

Он захлопнул меню и лениво толкнул его к краю стола.

– Напитки? – спросила я, не поднимая глаз.

– Эль. Каждому, – добавил он.

Я сделала пометку в блокноте.

– И твой номерок, – протянул шатен рядом с ним.

Он повернулся ко мне всем корпусом и подмигнул. Мятая футболка висела на нём мешком, словно утюг был для него мифическим существом. Парень наклонился ближе и потянулся к моей руке.

Со стороны раздался свист. Кто-то хлопнул ладонью по столу.

Я краем глаза заметила Джо за стойкой. Он бросил быстрый взгляд в нашу сторону, поморщился – и тут же отвернулся, делая вид, что ему срочно нужно протереть стаканы.

Улыбка сползла с моего лица.

– Ещё одно неверное движение, – сказала я ровно, отдёргивая руку, – и я принесу вам миксер. Беспроводной. И очень тяжёлый.

Шатен фыркнул, но откинулся на спинку стула. Я забрала меню и развернулась к кухне. Липкий пол чавкнул под подошвами, а за дверью гремела посуда и шипело масло. Свист и смешки за моей спиной стали громче.

Когда ноги наконец привели меня на кухню, в нос ударил густой запах жареной свинины с луком. Масло шкворчало на сковородках, вытяжка над плитой гудела, будто вот-вот сдастся, а где-то в углу кто-то раздражённо хлопнул дверцей холодильника. Живот предательски заурчал от голода.

Я оторвала лист с заказом и бросила его на стойку.

Вернувшись в зал, я медленно оглядела закусочную. Потёртые кабинки, столы с облезлым лаком, следы от бесконечных кружек эля. Терпи, Эмили. Ещё четыре года бездарной жизни – и ты уйдёшь в отрыв. По крайней мере, так я пыталась себя убеждать.

Иногда мне казалось, что я случайно оказалась не в своём мире. Наблюдая за людьми, я всё время ловила себя на одном и том же вопросе: как им удаётся так легко находить себя? Делать то, что нравится. Развиваться. Двигаться дальше. Подниматься всё выше по той самой лестнице, которую принято называть жизнью.

А где на ней я?

Мысль о собственной бессмысленности давила, как тесная обувь: вроде можно терпеть, но с каждым шагом становится только больнее. День за днём я всё сильнее ненавидела людей, этот город, весь мир вокруг.И, что хуже всего, – себя.

– Как обычно, летает в облаках, да, Джо? – протянула Менди.

Она оттолкнулась от стойки и скинула тёмные волосы с плеч, нарочито медленно, словно делала это на сцене. В зале кто-то сразу же присвистнул. Менди была главной язвой этой закусочной и её неофициальным украшением. В основном из-за неё сюда и таскались парни из Университета Шеффилда.

– Работа сама себя не сделает, – добавила она, бросив на меня взгляд, полный сладкого превосходства.

Я молча закатила глаза.

Смысл её жизни я поняла ещё в первый рабочий день – бесить меня при любой возможности.

Я сгребла свои учебники с барной стойки и направилась к шкафчику. Металлическая дверца скрипнула, как будто разделяла мои чувства по поводу происходящего.

Снова вернувшись в зал, я оглядела полностью всю закусочную. Терпи, Эмили, еще четыре года бездарной жизни, и ты уйдешь в отрыв. На самом деле, для меня до сих пора загадка, что я делаю в этом мире? Наблюдая за людьми, мне всегда было интересно, как им так легко удавалось найти себя, заниматься тем, что по душе, развиваться и двигаться дальше, поднимаясь высоко-высоко по той самой лестнице, которая называется «Жизнь». А каков мой смысл жизни? Бессмысленное существование угнетало меня и с каждым днем я все больше ненавидела людей, свой город, мир. Я ненавидела себя.

– Как обычно она летает в облаках, Джо, – самая главная язва этой закусочной – Менди. Девчонка скинула свои темные волосы с плеч и хитро улыбнулась. Она была местной красоткой, по большей части именно из-за неё сюда ходили парни из нашего местного Университета Шеффилда. Какой её смысл жизни я поняла с самого первого своего рабочего дня – это бесить меня. Закатив глаза, я собрала свои учебники с барной стойки, чтобы отнести их обратно свой рабочий шкафчик.

– Стерва, – как можно тише пробурчала я.

– Что ты сказала? – Менди скривилась и выскользнула из-за барной стойки, цокая каблуками по липкому полу.Глухая стерва.

Я уже собиралась выйти из зала, когда врезалась во что-то твёрдое и тёплое.

Подняв голову, я утонула в двух голубых, как океан, глазах. Чётко очерченные скулы выделялись так, что, казалось, о них можно порезаться. Серый плащ на незнакомце промок насквозь, с него медленно стекали капли дождя, оставляя тёмные пятна на полу. Он провёл рукой по белокурым, всё ещё влажным волосам и улыбнулся – спокойно, уверенно.

– Кто здесь хозяин? – его бархатистый голос скользнул по слуху, как мёд.

Чёрт.Он выглядел так, будто сошёл с обложки Vogue и по ошибке зашёл в захудалую закусочную.

Я молча кивнула в сторону Джо.

– Благодарю, – сказал он и направился к барной стойке.

Я опомнилась только через секунду и со всех ног рванула к шкафчику, запихнула туда учебники и поспешила обратно в зал – ровно к тому моменту, когда разговор стал интересным.

– Хочешь работать официантом? – брови Джо удивлённо поползли вверх.

Менди резко вскочила с барного стула и подлетела к нему.

– Ты принят! – радостно выпалила она.

– Что? – одновременно переспросили мы с Джо.

В зале стало заметно тише: посетители с любопытством начали прислушиваться, делая вид, что заняты своими тарелками.

– Он принят, – с нажимом повторила Менди.

– Детка, у нас сейчас нет возможности нанимать ещё одного сотрудника, – Джо почесал затылок, явно сомневаясь.

– Ну папо-о-очка, – протянула она сладким голосом.

Да, стоит уточнить: Менди была его дочерью. А значит, её слово здесь весило слишком много.

Джо тяжело вздохнул.

– И что ты предлагаешь?

Менди медленно повернулась в мою сторону и улыбнулась.

– Эмили, ты уволена.

– Что?! – я уставилась на неё, чувствуя, как внутри закипает злость. Хотелось вцепиться ей в волосы и проверить, так ли они идеальны, как ей кажется.

– Ты только посмотри на этого красавчика. Как там тебя?..

– Владислав, – спокойно ответил он.

– Все девчонки будут ходить сюда только из-за его прелестной мордашки, – продолжила она. – А от неё толку маловато, – Менди кивнула в мою сторону и скривилась, будто её ужалила пчела.

– Вообще-то… – Джо задумчиво почесал подбородок и оценивающе посмотрел на Владислава. – Это разумно. Ты принят.

– Чокнутая семейка, – процедила я, сорвала с себя фартук и швырнула его на барную стойку.

Моё терпение окончательно лопнуло. Я подошла к Владиславу почти вплотную и прошипела:

– Не думай, что за красивое личико тебе будут платить больше.

Он лишь приподнял бровь, явно забавляясь.

– А когда наш заказ принесут?! – крикнул шатен за вторым столиком.

Я развернулась и бросила через плечо:

– Не забудь оставить свой номерок за тем столиком.

Пусть теперь у них будет новый «любимчик».

Быстро собрав вещи, я вышла из закусочной и глубоко вдохнула прохладный воздух, пахнущий мокрым асфальтом и дождём. Неоновая вывеска за спиной тихо потрескивала, отражаясь в лужах.В глубине души я даже ликовала: больше мне не придётся видеть лицо этой темноволосой язвы.

С другой стороны, учёбу нужно чем-то оплачивать.Впрочем, об этом я подумаю завтра.

Оказывается, красота действительно решает всё. Хотя нельзя сказать, что природа обделила меня и с этой стороны. Мои имбирно-рыжие волнистые волосы всегда были моим сокровищем. Иногда мне казалось, что в них скрыта какая-то странная, почти таинственная сила – они притягивали взгляды, завораживали. И каждый раз вопрос: «А натуральные?» почему-то умудрялся задевать.

В кармане куртки завибрировал телефон. Я достала его и провела пальцем по экрану.

– Декан хочет тебя видеть, – сказала Мишель.

Мишель Олбри – моя лучшая подруга и староста курса. И единственный человек в этом университете, который действительно понимал: делать мне здесь нечего.

– Пусть подавится моим табелем оценок, – буркнула я.

– Эмили…

– М-м?

– Я на громкой связи.

Чёрт.

Ещё одна моя особенность – помимо рыжих волос – мастерски создавать себе проблемы.Мистер Эндерсон только что услышал всё.

– Мисс Уорен, – раздался его баритон, ровный и неприятно спокойный, – табель ваших оценок не входит в меню моего ланча. Или вы предлагаете составить мне компанию?

У меня дёрнулся уголок губ.

– Мистер Эндерсо-о-он…

– Уверяю вас, вкус был бы отвратительным, – он повысил голос. – У вас есть неделя, чтобы исправить оценки за первый и второй семестры. В противном случае я вышвырну вас к чёртовой… – он кашлянул, – гхм… вы будете исключены.

Супер.Сначала работа, теперь образование. Всё за один день. Я просто виртуозно закапываю себя.

– Я перезвоню, – тихо сказала Мишель и отключилась.

Мелкие капли дождя застучали по лужам, будто насмехаясь. Я стояла посреди тротуара, чувствуя, как холод постепенно пробирается под куртку.

Казалось, этот мир решил добить меня окончательно.

И самое паршивое – я прекрасно понимала: всё, что происходит сейчас, я заслужила сама. Это и есть результат моих решений. Моих выборов. Моей жизни.

Вторую половину дня я провела дома, обзванивая каждое объявление со словом «Требуется».И каждый разговор заканчивался одинаково: им нужен был не просто человек на должность, а человек с опытом. Желательно – с внушительным.

Зачеркнув очередной номер в списке, я раздражённо бросила телефон на стол и захлопнула крышку ноутбука. Экран мигнул и погас. В голове роились бесполезные мысли, накладываясь друг на друга, а чувство неуверенности медленно, но настойчиво сжимало разум.

– Ты сегодня рано, – мама вошла на кухню, держа в руках бумажные пакеты с продуктами.

Пакеты тихо зашуршали. От них пахло свежим хлебом, яблоками и чем-то тёплым, домашним – будто этот запах заранее знал, что мне сейчас нужно.

– Меня уволили.

Мама замерла, затем аккуратно поставила пакеты на стол.

– Что случилось? – спросила она и посмотрела на меня так, будто в комнате больше никого не существовало.

– Ты родила меня недостаточно красивой.

Она моргнула. Потом прищурилась, явно решая, стоит ли смеяться.

– Это сейчас была шутка? – осторожно уточнила мама.

– Наполовину.

Я коротко пересказала ей всё, что произошло за день, вплоть до разговора с деканом. Она слушала молча, раскладывая продукты, но я знала: каждое слово она ловит и запоминает.

– Твоя жизнь на этом не закончилась, – наконец сказала она спокойно. – Ты найдёшь работу. И оценки исправишь. Нужно просто приложить чуть больше усилий.

– И проявить желание… – пробормотала я.

– Вот видишь, – мягко улыбнулась мама. – Ты сама всё прекрасно понимаешь.

Она наклонилась, легко поцеловала меня в лоб и включила плиту. На сковородке зашипело масло, и кухня наполнилась привычными, уютными звуками – будто мир всё ещё стоял на месте, несмотря ни на что.

Мама никогда меня не ругала и не судила. У неё была одна странная особенность – она умела со мной разговаривать. И, что ещё важнее, умела слушать. Иногда мне казалось, будто она действительно слышит мои мысли.

Однажды я продумывала идеальный план побега на ночную тусовку. План был безупречным. И существовал исключительно в моей голове.– Даже не вздумай, юная леди. Завтра учёба, – сказала мама, закрывая дверь в мою комнату.

Или вот ещё. Когда я рассталась с Эриком – уже бывшим бойфрендом, – я вынашивала план мести. Этот гадёныш изменил мне с первокурсницей с театрального факультета. Мне хотелось сделать ему так же больно, как он сделал мне.– Не нужно мстить, дорогая. Жизнь всё расставит по своим местам, – сказала мама, поглаживая меня по спине.

Как она это делает, я до сих пор не понимаю.

– Да-да, я у тебя замечательная мама, – вдруг сказала она, не оборачиваясь.

Вот! Слышали?

– С этим не поспоришь, – я как можно убедительнее закивала. – Кстати…

– М-м? – мама медленно нарезала овощи на разделочной доске. Нож глухо постукивал, задавая спокойный, почти убаюкивающий ритм.

– Сегодня мне снова снился сон.

Нож замер в воздухе.

Каждую ночь мне снилось что-то необычное. Совсем недавно я бежала от огромной волны огня, возникшей будто из ниоткуда. Сердце колотилось так, словно вот-вот вырвется из груди, а языки пламени дышали мне в спину. В какой-то момент впереди появился свет – яркий, тёплый. Он тянул меня к себе. Я бежала к нему, как к спасению.

Проснувшись в холодной, пропитанной потом постели, я заметила, что мои руки были испачканы чёрной сажей. Тогда я списала всё на лунатизм.Но каждый раз после таких снов со мной происходило что-то… странное.

– Всё то же самое? – тихо спросила мама, не оборачиваясь.

– Не совсем. В этот раз мне снилось, будто я нахожусь внутри огромной горящей сферы. Она полностью обволакивала меня. Будто я и была этой сферой. Понимаешь?

Мама положила нож на стол слишком аккуратно.

– Ты ведь ни с кем больше об этом не говоришь? – осторожно спросила она.

– Я… – я запнулась. – Ну, вообще-то я всем об этом говорю. Вот сегодня, например, мы обсуждали это с Менди.

Мама резко повернулась. Её взгляд был тяжёлым.

Ну вот. Опять я нарываюсь.

– Господи, нет! – поспешно добавила я. – Конечно, нет. Я ни с кем это не обсуждаю. Мне не хочется, чтобы меня воспринимали как городскую сумасшедшую.

Она подошла ближе и мягко подняла мой подбородок. В её глазах мелькнула тревога, которую она явно старалась скрыть.

– Ты говорила об этом своему психотерапевту?

– Я больше не пойду к этому шизику, – вспыхнула я. – Он ненормальный! Кроме того, что поит меня ромашковым чаем и выслушивает мои сны, он вообще ничего не делает. Два года прошло! Может, у него вообще нет лицензии?

Мама вздохнула и провела ладонью по моему плечу.

– Это и есть терапия, детка, – сказала она мягко. – Иногда кажется, что ничего не происходит. Но это не значит, что внутри не идёт работа.

Я отвела взгляд. В отражении тёмного кухонного окна мне на мгновение показалось, будто за моей спиной что-то шевельнулось. Я моргнула – и видение исчезло.

Звонок в дверь раздался резко, будто кто-то нарочно оборвал наш разговор. Мы с мамой одновременно повернулись в сторону коридора.

– Иди открой.

Она снова взялась за готовку.

Я молча направилась к двери и дёрнула ручку.

– Мишель?

– Подруга, прости меня, умоляю! – она тут же кинулась ко мне, сжимая в объятиях так крепко, будто боялась, что я исчезну. – Мне стоило предупредить тебя заранее!

– Да брось ты, – пробормотала я, хлопнув её по спине.

– Клянусь, я не хотела тебя подставлять, – Мишель уже стянула куртку и уверенно прошла в дом. – Добрый вечер, миссис Уорен!

– Как успехи, Мишель? – отозвалась мама с кухни.

– Прекрасно! – бодро ответила та. – Я принесла все конспекты, которые пропустила ваша дочь. Пора заняться учёбой!

Она радостно захлопала в ладоши.

Мишель была заядлой отличницей. И что удивительно – меня это совсем не раздражало. Она всегда знала, чего хочет, и шла к этому, не оглядываясь.

– Ладно, мам, мы наверх, – я схватила подругу за руку и потащила в свою комнату.

Закрыв дверь, я плюхнулась на мягкий диванчик, который тихо скрипнул, принимая мой вес.

– Ну, – протянула я, – выкладывай. Что на этот раз?

– Ты уволилась?

– Что?

– Что? – тут же повторила Мишель.

– Откуда ты знаешь?

– Я заехала в закусочную, – она скривилась. – Менди так громко хвасталась, как выгоняла тебя пинками, что это слышал, наверное, весь квартал.

– Стерва.

– Зато знаешь… – Мишель мечтательно улыбнулась. – Какой там сейчас красавчик работает…

– Ты плохая подруга.

– Я лучшая твоя подруга, – парировала она. – И ты это знаешь.

– Где твои конспекты? – я прищурилась.

Мишель с победным видом полезла в сумку и начала вытаскивать тетради одну за другой. Когда на стол легла внушительная стопка, у меня округлились глаза.

– Ты издеваешься?

– Неделя, Уорен.

– Я не ходила всего несколько дней! – возмутилась я.

– Ты хотела сказать – несколько недель, – спокойно поправила она и придвинула ко мне тетради.

– Что?

– Что? – снова повторила Мишель.

– Ненавижу, когда ты так делаешь! – я всплеснула руками. – В смысле – несколько недель?!

– Сегодня пятница.

– Да, пятница, третье мая, – автоматически ответила я. Мне даже не нужно было смотреть в календарь. По пятницам в «Джо» подавали фасоль в томатном соусе – это я помнила отлично.

Мишель замолчала. Затем медленно посмотрела на меня.

– Эмили… – она сделала паузу. – Сегодня пятница, тридцатое мая.

В груди что-то сжалось.

Я резко повернулась к стене и уставилась на календарь. Цифра 30 смотрела на меня без всякой жалости.

– Ты меня пугаешь, – прошептала я.

Я застыла, лихорадочно перебирая в памяти последние недели. Пусто. Ни одного чёткого воспоминания. Будто кто-то аккуратно стёр целый кусок моей жизни.

– Всё нормально, – поспешно сказала Мишель и помахала рукой перед моим лицом. – Ты здесь?

– Да, – солгала я.

Меня это пугало. Сильно.

– Ла-а-адно, – протянула она, натягивая куртку. – Оставляю тебя с сокровищем знаний. Мне ещё нужно заехать к Тайлеру.

– Угу.

Я смотрела на тетради, на календарь, на закрытую дверь – и окончательно убедилась: что-то в моей жизни идёт совсем не так.

Утром следующего дня я неохотно сидела в кресле своего психотерапевта.

Кресло было слишком мягким – таким, в котором тело расслабляется быстрее, чем разум. Я ненавидела это ощущение. Пахло ромашковым чаем и старой бумагой. Часы на стене тикали слишком громко, будто нарочно напоминая, что время здесь идёт иначе.

– Как ты себя чувствуешь сегодня, Эмили? – спросил мистер Харрис, не поднимая глаз от блокнота.

– Как человек, который потерял почти месяц жизни и даже не заметил этого, – сухо ответила я.

Он кивнул. Конечно, он кивнул. Они всегда кивают.

– Ты выглядишь напряжённой.

– А вы удивлены? – я скрестила руки на груди. – Меня уволили, декан грозится вышвырнуть из университета, а теперь выясняется, что май внезапно решил закончиться без моего участия.

Харрис наконец поднял глаза. Его взгляд был спокойным, слишком спокойным.

– Ты уже сталкивалась с провалами в памяти раньше?

– Нет, – я ответила слишком быстро.

– Расскажи про сны.

Я поморщилась.

– Опять?

– Именно про них, – мягко, но настойчиво сказал он.

Я вздохнула и уставилась в потолок, где едва заметно мерцала лампа.

– Огонь. Каждый раз огонь. Иногда я бегу от него, иногда… – я замолчала, подбирая слова. – Иногда мне кажется, что я и есть он.

Ручка в его руке на мгновение замерла.

– Что ты чувствуешь в эти моменты?

– Страх, – честно сказала я. – И… силу. Будто если я остановлюсь, случится что-то ужасное.

– А когда ты просыпаешься?

Я сглотнула.

– Тогда начинается самое странное.

Я рассказала ему про сажу на руках. Про ощущение жара, которое не проходило даже под холодной водой. Про то, что иногда предметы вокруг будто… реагируют на меня. Я не стала упоминать про пропавшие три недели. Почему-то язык не повернулся.

Харрис молчал дольше обычного.

– Эмили, – наконец сказал он, – ты никогда не задумывалась, что эти сны могут быть не символами?

Я резко посмотрела на него.

– В каком смысле?

Он закрыл блокнот.

– В смысле, что иногда психика защищает нас не образами, а воспоминаниями, которые мы пока не готовы принять.

– Вы хотите сказать, что я что-то помню… но не помню? – мой голос стал тише.

– Я хочу сказать, что тебе стоит быть внимательнее к себе, – ответил он уклончиво. – И к тому, что происходит вокруг тебя.

В этот момент свет в кабинете моргнул.

Всего на секунду.

Но мне показалось, что воздух стал горячее.

– У вас часто лампа мигает? – спросила я.

Харрис нахмурился и посмотрел на потолок.

– Нет.

Я сжала пальцы. Кожа на ладонях вдруг потеплела.

Очень сильно.

– Эмили, – его голос стал напряжённее, – покажи мне свои руки.

Я медленно разжала кулаки.

Между линиями ладоней проступали тонкие тёмные следы, будто от пепла.

– Эмили, – мистер Харрис встал и направился к небольшому столику у окна, – давай начнём с простого. Тебе нужно успокоиться.

Он взял чайник, из носика которого всё ещё поднимался тонкий пар, и аккуратно налил воду в керамическую кружку с выцветшим узором.

– Ромашковый чай, – сказал он, протягивая её мне. – Он помогает снять напряжение. Ты слишком перевозбуждена.

Я посмотрела на кружку. Пар поднимался лениво, запах был знакомым – мягким, почти убаюкивающим. Именно этот чай он предлагал мне каждый раз, когда разговор заходил слишком далеко.

– Вы всегда предлагаете его, – заметила я, не принимая кружку.

– Потому что он работает, – спокойно ответил Харрис. – Сделай пару глотков. Нам важно, чтобы ты оставалась здесь и сейчас.

Я всё же взяла чашку. Тёплая керамика обожгла ладони – сильнее, чем должна была. Я поморщилась.

– Горячо.

– Осторожнее, – он тут же сел напротив, внимательно наблюдая за мной. – Иногда тело реагирует острее, когда разум перегружен.

Я поднесла кружку к губам и сделала маленький глоток.

Вкус был… странным. Не таким, как обычно. Горечь проступала сильнее, а за ней появлялось ощущение, будто что-то медленно растекается по груди – не тепло, а скорее тяжесть.

– Что вы туда добавляете? – спросила я, нахмурившись.

– Ничего, кроме ромашки, – слишком быстро ответил он. – Дыши. Медленно.

Я сделала вдох.

И вдруг заметила, что тикание часов на стене стало глуше. Комната будто слегка отдалилась, края предметов потеряли чёткость.

– Мне… – я сглотнула, – мне кажется, что я засыпаю.

– Это нормально, – мягко сказал Харрис. – Иногда твоему сознанию нужно отдохнуть. Особенно если оно держит слишком многое внутри.

Я посмотрела на свои руки.

Тёмные следы между линиями ладоней начали бледнеть. Медленно. Словно их стирали изнутри.

Сердце заколотилось.

– Вы же это видите? – мой голос дрогнул.

Он посмотрел – и отвёл взгляд.

– Эмили, – сказал он тихо, – иногда лучше не цепляться за то, что может напугать. Доверься процессу.

Я попыталась поставить кружку на стол, но пальцы вдруг стали непослушными.Тепло разливалось внутри медленно, вязко, будто кто-то осторожно укутывал меня изнутри. Звуки кабинета притупились: тиканье часов стало глухим, голос мистера Харриса – далёким, почти неразличимым.

– Просто закрой глаза, – сказал он где-то сбоку. – Это безопасно.

Я хотела ответить, но язык не слушался. Веки потяжелели сами собой.

Темнота накрыла мягко, без резкого падения.

Я стояла.

Под ногами была гладкая поверхность, тёплая, пульсирующая, словно живая. Воздух дрожал от жара. Вокруг – огонь. Не пламя, нет. Скорее свет, плотный и объёмный, заключивший меня в огромную сферу.

Я не горела.Я была этим огнём.

Каждое движение отзывалось силой, будто мир подстраивался под меня. Здесь не было страха. Только ясность. Понимание. Я знала, что именно отсюда я исчезала. Отсюда – возвращалась.

Где-то далеко прозвучал голос.

– Эмили…

Он тянул меня назад, разрывая пространство, заставляя свет трескаться.

Я попыталась сопротивляться.

– Я не хочу забывать, – прошептала я, и огонь дрогнул.

В следующее мгновение я резко вдохнула и открыла глаза.

Кабинет психотерапевта возник передо мной, слишком яркий, слишком реальный. Я сидела в кресле, вцепившись пальцами в подлокотники. Сердце колотилось так, будто я только что бежала.

– Эмили? – голос мистера Харриса звучал напряжённо. – Ты меня слышишь?

Я моргнула.

Часы на стене снова тикали. Лампа горела ровно. Всё выглядело так, словно ничего не произошло.

Но я знала – произошло.

Во рту стоял горький привкус ромашки. Кожа на ладонях всё ещё хранила тепло.– Что… – я сглотнула. – Что это было?Мистер Харрис сидел на своём месте, сложив руки на коленях. Его лицо выглядело слишком собранным.

– Ты на несколько минут потеряла сознание, – сказал он. – Такое иногда случается при сильной тревоге.

– Несколько минут? – я огляделась. – Вы уверены?

Я посмотрела на кружку с чаем. Она стояла на столе пустая. Я точно помнила, что сделала всего один глоток.

– Я не допивала, – сказала я медленно.

Харрис чуть наклонил голову.

– Ты была дезориентирована. Возможно, не заметила.

Я опустила взгляд на свои руки.

Следов сажи не было.

Слишком чисто.

– Вы что-то сделали, – тихо сказала я.

– Я помог, – ответил он спокойно. – Ты была на грани.

Я попыталась встать. Ноги дрожали, но держали.

– Сколько сейчас времени? – спросила я.

Он посмотрел на часы.

– Десять сорок.

Я резко подняла голову.

– Я пришла к вам в девять.

Харрис выдержал паузу.

– Мы говорили дольше, чем тебе показалось.

– Нет, – я покачала головой. – Я чувствую, когда время… пропадает.

Он встал.

– Эмили, тебе нужно поехать домой. Отдохнуть. Сегодня никаких решений.

Я шагнула к двери, но остановилась.

– Скажите честно, – я посмотрела ему прямо в глаза. – Вы знаете, что со мной происходит?

На секунду. Всего на одну короткую, почти незаметную секунду – его взгляд дрогнул.

– Я знаю, – сказал он наконец, – что ты очень устала.

Я усмехнулась.

– Вы плохой лжец.

Я вышла из кабинета и тихо прикрыла за собой дверь.

Коридор был почти пуст. Лампы под потолком гудели, линолеум холодил подошвы. Я сделала шаг вперёд – и внезапно врезалась в кого-то.

– Ох… – я отшатнулась.

– Прости, я не… – он осёкся.

Я подняла голову – и сердце неприятно ёкнуло.Это был он. Тот самый незнакомец из закусочной «Джо». Тот самый красавчик, из-за которого Менди устроила спектакль и из-за которого меня, в итоге, вышвырнули с работы.

На мгновение его голубые глаза расширились. Совсем чуть-чуть – но этого хватило, чтобы понять: он не ожидал увидеть меня здесь. Его уверенность треснула, как тонкое стекло, прежде чем он снова взял себя в руки.

– Ты… – выдохнул он. – Это неожиданно.

– Для меня тоже, – холодно ответила я.

Серый плащ был сухим и аккуратно застёгнутым – ни следа вчерашнего дождя. Он выглядел слишком собранным для случайного посетителя и слишком напряжённым для человека, который просто проходил мимо.

– Ты в порядке? – спросил он, но взгляд его скользнул к двери кабинета за моей спиной.

– А ты что здесь делаешь? – я прищурилась.

– Решаю вопросы, – ответил он после короткой паузы.

Я усмехнулась.

– Забавно. Обычно сюда приходят, когда вопросов становится слишком много.

Он не улыбнулся.

– Иногда – чтобы не допустить этого.

Я скрестила руки на груди.

– Знаешь, – сказала я, – из-за тебя меня уволили.

Он явно растерялся.

– Из-за меня?

– Да, – я кивнула. – Ты оказался слишком хорош для закусочной. Менди решила, что красивое лицо принесёт больше прибыли, чем я.

Он выдохнул и провёл рукой по волосам.

– Прости. Я не планировал оставлять тебя без работы.

В его голосе не было фальши. Скорее – раздражение. На самого себя.

– Тебе легко извиняться, – бросила я. – Ты получил работу, я – нет.

– Я не хотел, чтобы так вышло, – сказал он и посмотрел мне прямо в глаза. – Честно.

Я уже собиралась пройти мимо, но он вдруг произнёс:

– Эмили.

Я замерла.

– Откуда ты знаешь моё имя?

Он тоже понял, что сказал лишнее.

– Ты… представилась вчера, – быстро ответил он.

Слишком быстро.

– Не припомню, – я сузила глаза.

Между нами повисла странная, плотная пауза, словно воздух стал гуще.

– Владислав, – сказал он наконец, протягивая руку, будто хотел вернуть разговор в безопасное русло.

Я секунду колебалась, затем пожала её.

Его ладонь была тёплой. Слишком тёплой.

Под кожей снова шевельнулся знакомый жар – тот самый, из сна.

Он это почувствовал.

Его пальцы едва заметно напряглись, а взгляд потемнел.

– С тобой что-то происходит, – сказал он тихо. Это был не вопрос.

Я резко отдёрнула руку.

– Не твоё дело.

Я развернулась и направилась к выходу.

– Эмили, – окликнул он.

Я не обернулась.

– Будь осторожна, – добавил он уже другим тоном. Слишком серьёзным для незнакомца. – И… постарайся пока не пить ромашковый чай.

Я на мгновение застыла.

А затем вышла на улицу, чувствуя, как внутри медленно разгорается огонь.

Глава 2 "То, что нельзя помнить"

Я проснулась резко, будто кто-то вырвал меня из сна.Несколько секунд я просто лежала и смотрела в потолок, пытаясь понять, почему сердце бьётся так быстро, а в голове – странная пустота. Не усталость, не сонливость. Именно пустота. Я не помнила вчерашний вечер.Совсем. Я помнила утро. Кофе. Смутное чувство тревоги, которое тогда показалось мне беспричинным. Помнила, как держала телефон в руках и долго смотрела на экран, будто собиралась сделать что-то важное. А дальше – обрыв. Как будто кто-то аккуратно стёр несколько часов моей жизни.

Но были вещи, которые я всё же помнила.

Меня уволили.

Это знание всплыло резко, неприятно, будто холодной водой окатило. Я больше не работала. Помнила разговор с Джо, короткие фразы, напряжённые лица… но не помнила почему. Причины не было. Ни ошибки, ни скандала, ни поступка, за который меня могли бы выгнать. В памяти оставался только итог – пустое рабочее место и чувство стыда, которое я не заслужила.Я приподнялась на локтях и провела ладонью по виску.

– Отлично, Эмили… – пробормотала я.

Комната выглядела странно. Не чужой – нет. Но слишком правильной. Плед был аккуратно сложен, шторы раздвинуты ровно настолько, чтобы утренний свет мягко падал на пол. Я так не делала. Я точно это знала.Я встала, и меня слегка повело. Холодный пол коснулся ступней, по коже пробежали мурашки. Было ощущение, будто я проснулась не у себя дома, а в декорации, идеально воссоздающей мою комнату. Телефон лежал на прикроватной тумбочке. Ровно. Слишком ровно.Я взяла его, и экран загорелся. Несколько обычных уведомлений – ничего, что могло бы объяснить эту пустоту внутри. Я уже собиралась отложить его, когда мысль ударила неожиданно ясно.

Университет.

Мне нужно было исправить оценки.

Это я помнила. Не потому, что хотела – потому что иначе не могла. Мой табель был похож на приговор, и если я не начну снова ходить на пары, не появлюсь там лично, всё закончится окончательно. Я не любила университет. Никогда не любила. Он не был для меня домом, не был местом силы или надежды. Скорее – напоминанием о том, сколько раз я не дотянула. И всё же именно туда мне предстояло вернуться.Я медленно опустилась на край кровати.В груди снова сжалось – то самое чувство тревоги, которое преследовало меня последнее время. Только теперь к нему примешивалось что-то ещё. Будто моя жизнь начала рассыпаться, а я пропустила момент, когда это произошло.Меня уволили. Я ничего не помню о вчерашнем вечере. И мне нужно вернуться туда, куда я меньше всего хотела возвращаться. Почему-то я была уверена: все эти вещи связаны.Я спустилась вниз медленно, держась за перила, словно дом мог внезапно пошатнуться вместе со мной. Деревянные ступени тихо скрипнули под ногами – знакомый звук, который обычно успокаивал. Сегодня он почему-то резал слух. Кухня встретила меня тишиной. Мама всегда была здесь по утрам. Даже если вставала раньше обычного, я первым делом чувствовала запах – жареная яичница, бекон, иногда подгоревший тост. Этот запах был чем-то вроде якоря, подтверждением того, что мир на месте, что всё идёт как должно.Сегодня в воздухе не было ничего. Ни тепла плиты. Ни аромата кофе. Ни шороха шагов. Я остановилась на пороге кухни и нахмурилась.

– Мам? – позвала я, уже зная, что ответа не будет.

Тишина осталась глухой и плотной. Я прошлась взглядом по комнате: чистая раковина, выключенный свет под шкафчиками, холодная поверхность стола. Всё выглядело так, будто здесь никто не был с самой ночи. Странное беспокойство скользнуло под кожу.Мама никогда не уходила, не предупредив. Даже если задерживалась или уезжала рано, она всегда оставляла записку. Я машинально взглянула на холодильник – пусто.Я достала телефон и уже набрала её номер, когда меня прервал резкий звонок.Домашний телефон. Я вздрогнула. Мы почти им не пользовались, и этот звук прозвучал слишком громко, слишком неожиданно. Несколько секунд я просто смотрела на аппарат, словно он мог укусить.

Звонок повторился.

– Да иду я… – пробормотала я и сняла трубку.

– Эмили? – раздался знакомый голос, и напряжение в груди немного ослабло. – Наконец-то. Это Мишель.

– Привет… – ответила я, и только сейчас поняла, насколько мой голос звучит хрипло. – Что случилось?

– Я не смогла до тебя дозвониться вчера вечером, – сказала она без лишних вступлений. – И сегодня утром тоже. Телефон у тебя вообще был вне зоны.

Я нахмурилась.

– Правда? Я… не помню, – призналась я и тут же замолчала, не зная, стоит ли продолжать.

– Ты в порядке? – в её голосе появилось беспокойство. – Ты просто пропала. Я уже начала переживать. Я облокотилась на край стола и закрыла глаза.

– Не совсем, – честно сказала я. – Но сейчас… вроде да.

Мишель на секунду замолчала, будто взвешивала что-то у себя в голове.

– Слушай, – наконец произнесла она мягче. – Я всё равно собиралась ехать в университет. Давай я заеду за тобой. Поедем вместе.

Университет.

Слово отозвалось внутри неприятным холодком.

– Ты уверена? – спросила я, хотя уже знала ответ.

– Более чем, – сказала она. – Тебе сейчас не помешает компания. И… честно? Мне будет спокойнее, если ты не поедешь одна.Я медленно выдохнула и посмотрела на пустую кухню. На холодную плиту. На тишину, где обычно была мама. На телефон в моей руке, так и не набравший номер.

– Хорошо, – сказала я. – Заезжай.

После того как мы попрощались, я ещё несколько секунд держала трубку в руках, прислушиваясь к тишине дома. Почему-то мне казалось, что как только я выйду за порог, всё окончательно изменится.Я собралась быстро, почти на автомате. Натянула первое попавшееся пальто, закинула в сумку тетрадь, которую давно не открывала, и ещё раз оглядела дом, будто проверяя, не забыла ли что-то важное. Мысль о маме снова кольнула, но я отложила её – сейчас мне нужно было просто выйти.Мишель уже ждала у дома.Её машина стояла у обочины, двигатель тихо урчал, а сама она сидела за рулём, постукивая пальцами по рулю. Когда она увидела меня, то сразу махнула рукой, будто боялась, что я передумаю.Я села на пассажирское сиденье, и дверь захлопнулась с глухим звуком, отрезая меня от дома.

– Ты выглядишь так, будто вообще не спала, – сказала Мишель, трогаясь с места.

– Почти угадала, – ответила я, глядя вперёд. – Такое чувство, будто ночь прошла мимо меня.Она бросила на меня быстрый взгляд, но ничего не сказала. Мы ехали по Шеффилду медленно, вместе с утренним потоком машин. Город был серым и влажным, словно выцветшим. Небо нависало низко, тяжёлыми тучами, и казалось, что вот-вот пойдёт дождь. Асфальт блестел после ночной сырости, а окна домов отражали мутный свет утра. Я всегда любила этот город. Но сегодня он выглядел чужим.

– Я боюсь, что не успею наверстать лекции, – сказала я вдруг, сама не ожидая, что выскажу это вслух. – Я столько пропустила… Это уже не исправить.Мишель резко выдохнула и повернулась ко мне, даже не скрывая возмущения.

– В смысле «не успеешь»? – она подняла брови. – Ты шутишь?

– Нет, я серьёзно, – ответила я.

– Эмили, – она покачала головой, – я тебе всё приносила. Конспекты, распечатки, даже свои заметки на полях. Ты что, думаешь, я просто так бегала к тебе?Я растерянно замолчала.

Конспекты.

Это слово ударило неожиданно сильно.– Ты… приносила? – медленно переспросила я.Мишель бросила на меня удивлённый взгляд.

– Конечно. Позавчера. Ты реально этого не помнишь?Я отвернулась к окну. Серые дома проплывали мимо, сливаясь в одно размытое пятно. Теперь я вспоминала. Смутно. Как Мишель стояла в моей комнате с кучей тетрадей в руках. Как я удивилась огромному количеству конспектов. Эти воспоминания были неясными, будто покрытыми плотным туманом.

– Я… забыла, – тихо сказала я. В машине повисла пауза.

– Эми, это уже странно, – осторожно произнесла Мишель. – Ты в последнее время слишком много забываешь.Я сжала пальцы на ремне безопасности. Слишком много.

Вчерашний вечер.Причина увольнения.Мамино отсутствие.Теперь ещё и это.

Я смотрела на серое небо Шеффилда и чувствовала, как внутри растёт тревога, холодная и тяжёлая. Это были не просто провалы. Они складывались в узор, который мне не нравился.

– Со мной что-то не так, – сказала я почти шёпотом, больше себе, чем Мишель.Она ничего не ответила, но чуть крепче сжала руль.А город продолжал тянуться вперёд – мокрый, пасмурный, равнодушный, будто знал обо мне больше, чем я сама.Когда мы подъехали, университет встретил нас своей привычной тяжеловесной тишиной. Он был огромным, растянувшимся на несколько корпусов, но при этом удивительно скромным. Никаких стеклянных фасадов, никаких новых вывесок – старые стены, потемневшие от времени, и ремонт, сделанный явно не в этом десятилетии. Самое бюджетное место для обучения в городе. Это знали все. И именно поэтому я была здесь.Мы вышли из машины, и я невольно подняла взгляд на здание. Серое небо словно давило сверху, подчёркивая его массивность. Университет никогда не пугал меня – скорее угнетал. Он не обещал будущего, он просто напоминал, что выбор иногда делают не потому, что хотят, а потому что иначе нельзя.

– Готова? – спросила Мишель, закрывая машину.

– Нет, – честно ответила я. – Но выбора у меня всё равно нет.Мы вошли внутрь и направились к аудитории. Коридоры были наполнены гулом голосов, шагов и эха. Я ловила на себе взгляды – удивлённые, оценивающие, иногда откровенно любопытные. Я давно здесь не появлялась, и это было заметно.Аудитория оказалась уже почти полной.Большая, с высокими потолками и сплошными рядами сидений и столов, уходящих вверх амфитеатром. Потёртые поверхности, исписанные инициалами и датами, скрипящие кресла – всё выглядело ровно так же, как и раньше. Ничего не изменилось. Кроме меня.Мы нашли свободные места и сели. Я почувствовала, как несколько человек повернули головы в мою сторону. Кто-то шептался, кто-то просто разглядывал, не скрывая интереса.

– Смотри, вернулась? – донеслось сзади. Я сделала вид, что не слышу.

– Надо же, жива, – раздался голос сбоку. Я медленно выдохнула.Одна из девушек, сидевшая через ряд от нас, обернулась и окинула меня оценивающим взглядом. На её губах играла неприятная улыбка.

– Смотрите-ка, – протянула она достаточно громко. – Наша прогульщица решила вспомнить, где учится.Несколько человек тихо хихикнули. Я почувствовала, как у меня сжались плечи. Слова попали точно в цель – не потому, что были обидными, а потому что в них была доля правды.

– Видимо, чудеса всё-таки случаются, – добавила она, не отводя от меня взгляда. Я уже открыла рот, чтобы ответить, но Мишель наклонилась ко мне ближе.

– Не обращай внимания, – прошептала она. – Её хлебом не корми – дай кого-нибудь уколоть.

Я кивнула, хотя внутри всё равно осталось неприятное чувство.Я села ровнее и посмотрела на кафедру. В этой аудитории я провела слишком много часов, чтобы чувствовать себя здесь уверенно. Университет не ждал меня. Он просто принял моё возвращение как факт.Я опустила взгляд на стол и медленно достала из сумки тетрадь.Она была почти новой. Чистая обложка без надписей, ровные страницы, на которых не успели появиться ни формулы, ни пометки, ни торопливые строчки на полях. Всего несколько записей в самом начале – аккуратных, будто я тогда ещё верила, что буду всё успевать. Я провела пальцами по белому листу и невольно усмехнулась.У меня просто не было времени её заполнять. Всё уходило на работу – смены, переработки, усталость, из-за которой я возвращалась домой и падала без сил. Университет оставался где-то на втором плане, а теперь настигал меня с пустыми страницами и немым упрёком. Я вздохнула и повернулась к Мишель.

– Какая у нас сейчас пара? – спросила я рассеянно, будто это был самый обычный день.Она посмотрела на мою тетрадь, потом на меня и мягко улыбнулась. В этой улыбке не было ни упрёка, ни раздражения – только понимание.

– Психология, – ответила она тихо. Слово отозвалось внутри странным эхом.

Психология.

Я кивнула и снова посмотрела на чистый лист перед собой. Почему-то именно сейчас он казался слишком белым, почти ослепительным. Как будто ждал, когда я наконец начну что-то записывать. Или вспоминать.Я сжала ручку в пальцах и вдруг поймала себя на мысли, что эта пара может оказаться куда важнее, чем я предполагала. Я всё ещё смотрела на чистую страницу тетради, когда в аудитории внезапно стало тише. Гул голосов начал стихать, кто-то поспешно убрал телефон, кто-то выпрямился на месте. Я подняла голову. В аудиторию вошёл преподаватель.Седовласый, уже в возрасте, с прямой осанкой и спокойной, уверенной походкой. На нём был строгий серый костюм, идеально сидящий, без единой лишней детали. Такие люди будто не позволяли себе быть неаккуратными ни в одежде, ни в мыслях.Он медленно прошёл к кафедре, скользя взглядом по рядам. Этот взгляд не был суровым, но в нём чувствовалась привычка замечать больше, чем хотелось бы студентам. Когда его глаза на мгновение задержались на мне, у меня внутри неприятно сжалось. Я не знала почему. Он положил на стол папку, аккуратно выровнял её по краю и только после этого посмотрел на аудиторию.

– Доброе утро, – произнёс он ровным, чуть хрипловатым голосом.

Ответом ему стало нестройное, ленивое приветствие.Я машинально выпрямилась и крепче сжала ручку. Было странное ощущение, будто именно с его появлением в комнате стало холоднее. Или, наоборот, слишком внимательно.Я смотрела на преподавателя, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь.

Имя. Лицо. Голос.

Ничего.

Это насторожило сильнее, чем я ожидала. Я знала почти всех преподавателей по психологии – если не по именам, то хотя бы в лицо. А этот был абсолютно чужим. Будто я видела его впервые не только сегодня, но вообще. Я нахмурилась и наклонилась чуть ближе к Мишель.

– Я его не знаю, – прошептала я. – Он у нас раньше не вёл?

Мишель едва заметно толкнула меня локтем, призывая сидеть тише, и склонилась ко мне.

– Эмили, – прошептала она с лёгкой усмешкой, – это новый преподаватель. Его взяли где-то месяц назад.Я удивлённо моргнула. Месяц.

– Серьёзно? – так же тихо спросила я.

– Абсолютно, – кивнула она. – Он уже ведёт у нас психология почти четыре недели. Просто ты… – она замялась, подбирая слова, – тебя не было.Я отвернулась обратно к кафедре. Преподаватель наконец поднял голову и обвёл аудиторию внимательным взглядом.

– Сегодня, – начал он спокойно, – мы поговорим не о расстройствах и не о диагнозах. Он сделал небольшую паузу, словно давая словам осесть.

– Мы поговорим о защите.В аудитории стало тише. Даже те, кто до этого шептался, замолчали.

– Человеческий мозг устроен так, что в моменты сильной тревоги, стресса или эмоционального перенапряжения он начинает… отключать лишнее, – продолжил он. – Не потому, что ломается. А потому, что пытается нас спасти. Я почувствовала, как ручка в моей руке сжалась сильнее.

– Когда переживание становится слишком интенсивным, память может начать глушиться, – сказал он, глядя поверх наших голов. – Мозг блокирует доступ к событиям, мыслям или чувствам, которые способны снова запустить триггер.Он сделал шаг в сторону кафедры.

– Проще говоря, если воспоминание причиняет боль или усиливает тревогу, сознание временно убирает его в тень. Не уничтожает. Не стирает. А прячет.У меня внутри что-то неприятно сжалось.

– Именно поэтому люди в состоянии сильного волнения могут забывать разговоры, целые дни, принятые решения, – продолжил он. – Это не слабость и не рассеянность. Это защитный механизм.Я медленно опустила взгляд на свою почти пустую тетрадь.

Вчерашний вечер.Причина увольнения.Конспекты, которые мне приносила Мишель.

– Но есть один важный момент, – его голос стал чуть ниже. – Если источник тревоги не исчезает, мозг продолжает глушить память снова и снова.Он посмотрел в аудиторию внимательнее.

– И тогда человек начинает жить с пробелами, не понимая, откуда они взялись.

Мне стало не по себе. Словно эта лекция была не для всех.А только для меня.В аудитории повисла напряжённая тишина. Никто не спешил первым заговорить, будто все вдруг начали примерять услышанное на себя.И тут кто-то поднял руку.Парень через несколько рядов от меня – высокий, с растрёпанными тёмными волосами и уставшим взглядом. Он выглядел так, будто давно не спал, но при этом слушал очень внимательно.

– Можно вопрос? – спросил он.

– Конечно, – кивнул преподаватель.Парень опустил руку, но не сразу заговорил, словно подбирал слова.

– А если мозг глушит память слишком часто… – начал он, – можно ли в какой-то момент потерять контроль над тем, что именно он скрывает?

В аудитории кто-то тихо выдохнул.Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы. Преподаватель внимательно посмотрел на него, не перебивая.

– Я имею в виду, – продолжил парень, – может ли случиться так, что человек перестаёт понимать, какие воспоминания настоящие, а какие – просто… отсутствуют? И можно ли это вовремя заметить?Вопрос повис в воздухе.Я не смотрела на преподавателя, но чувствовала, как внутри всё сжимается. Этот вопрос был слишком точным. Слишком близким.Мне показалось, что аудитория стала меньше. Теснее. Будто стены пододвинулись.Я ждала ответа. И почему-то боялась его услышать. Преподаватель не ответил сразу. Вместо этого он медленно прошёлся взглядом по аудитории, будто оценивая не вопрос, а тех, кто его услышал. Его лицо оставалось спокойным, но в этом спокойствии появилось что-то напряжённое. И вдруг его взгляд остановился. На мне. Я почувствовала это мгновенно, даже не поднимая головы. То странное ощущение, когда тебя рассматривают слишком внимательно, будто видят не только снаружи.Я всё же подняла глаза. Он смотрел прямо на меня. Пауза затянулась. В аудитории стало настолько тихо, что я слышала собственное дыхание и лёгкий скрип кресел где-то вверху рядов. Мне захотелось отвести взгляд, но я не смогла.Почему именно я?На мгновение мне показалось, что он что-то понял. Или узнал.Преподаватель медленно кивнул, словно приняв какое-то решение, и только после этого перевёл взгляд обратно на аудиторию.

– Хороший вопрос, – наконец произнёс он.Но внутри у меня уже всё сжалось.Потому что эта пауза сказала гораздо больше, чем любой возможный ответ.И мне совсем не хотелось знать, что именно.

– Да, – сказал он спокойно. – Такое возможно.Одно короткое слово прозвучало в тишине слишком отчётливо.

– Когда защитный механизм срабатывает часто, границы между сохранённым и подавленным начинают размываться, – продолжил преподаватель. – Человек может не осознавать, что именно было утрачено, потому что мозг убирает не только воспоминание, но и саму необходимость его искать.

Я почувствовала, как внутри что-то холодеет.

– В таких случаях создаётся иллюзия целостности, – он слегка наклонил голову. – Вам кажется, что вы помните всё важное. А пробелы выглядят… логично. Оправданно.Я машинально кивнула, хотя он обращался не ко мне.

– Именно поэтому заметить это самостоятельно почти невозможно, – продолжил он. – Чаще всего тревогу бьют окружающие. Те, кто видят несостыковки. Забытые разговоры. Повторяющиеся вопросы.Мишель едва заметно шевельнулась рядом со мной.

– Но, – добавил преподаватель после короткой паузы, – подавленная память никуда не исчезает. Она остаётся. И при определённых условиях может начать возвращаться.Я опустила взгляд на тетрадь. Строки, которые я так и не начала писать, вдруг поплыли перед глазами.

– И тогда, – его голос стал чуть тише, – человек сталкивается не только с воспоминанием, но и с причиной, из-за которой оно было спрятано.

По аудитории прокатился едва уловимый шёпот. Я сглотнула.Если это правда…То что именно мой мозг так старательно от меня скрывает?Я наклонилась к Мишель и прошептала, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более обычным:

– С каких пор углублённая психология стала связана с маркетингом?Мишель удивлённо посмотрела на меня, будто не сразу поняла, о чём я.

– Всегда была связана, – так же тихо ответила она. – Особенно сейчас.

Я нахмурилась.

– В смысле?

– Мы же не просто психологию изучаем, – Мишель пожала плечами. – Нам показывают, как люди реагируют на стресс, страх, тревогу. Что они запоминают. Что вытесняют. Как на это можно влиять.

Я медленно выдохнула.

– И ты считаешь это нормальным? – спросила я.

– Это… практично, – осторожно сказала она. – Маркетинг давно работает с эмоциями. Просто теперь нам объясняют, почему это работает.

Я снова посмотрела на преподавателя. Он продолжал говорить, спокойно, уверенно, будто ничего необычного не происходило. Но теперь его слова звучали иначе. Не как теория. Как инструкция.Я почувствовала, как внутри поднимается тревога.Если память можно глушить.Если эмоциями можно управлять. То где проходит граница между защитой и вмешательством?И почему мне казалось, что эту границу кто-то уже давно перешёл – в моей жизни?Я снова посмотрела на преподавателя, пытаясь сосредоточиться на его словах, но в какой-то момент они начали сливаться в одно ровное гудение. Как будто звук стал дальше, а аудитория – чуть менее реальной.

– …поэтому крайне важно понимать, – говорил он, – что защита психики не бесконечна.И вдруг —

Резкий звонок.

Громкий, неприятный, разрезавший тишину аудитории, как нож. Я вздрогнула так сильно, что ручка выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала на стол.Всё закончилось мгновенно. Я не заметила как пролетело время.Студенты зашевелились, кто-то облегчённо выдохнул, кто-то тут же потянулся за телефоном. Напряжение, висевшее в воздухе последние минуты, рассыпалось, словно его и не было.Преподаватель замолчал на полуслове. Он посмотрел на часы, затем снова поднял взгляд на аудиторию.

– Продолжим на следующей лекции, – сказал он ровно.

И уже начал складывать бумаги в папку. Я сидела неподвижно, будто не успела вернуться в реальность вместе со всеми. Сердце билось слишком быстро, а в голове было ощущение, словно меня резко выдернули из глубокой воды.Мишель наклонилась ко мне.

– Ты как? – тихо спросила она.

– Не знаю… – честно ответила я.

Я подняла глаза – и на мгновение наши взгляды снова встретились.Преподаватель смотрел прямо на меня. Не долго. Не демонстративно. Но достаточно, чтобы по спине пробежал холодок. В его взгляде не было удивления или строгости. Скорее – спокойное, почти уверенное понимание.Будто он знал, что этот звонок спас меня от чего-то.Или, наоборот, лишил шанса узнать слишком много. Он закрыл папку и вышел из аудитории. А ощущение тревоги осталось.И стало только сильнее.После лекции мы с Мишель почти молча дошли до кафетерия. Мне хотелось сменить обстановку, уйти подальше от аудитории и этого странного ощущения, будто кто-то копался у меня в голове.Кафетерий был полон студентов. Шум, звон посуды, запах дешёвого кофе и выпечки – всё это неожиданно подействовало успокаивающе. Здесь жизнь шла своим обычным, понятным ритмом.Мы взяли кофе и сели за столик у окна. Снаружи всё ещё было пасмурно, серое небо нависало над кампусом, и редкие капли дождя начали оставлять следы на стекле.

– Странная была лекция, – сказала я, наконец нарушив тишину.Мишель хмыкнула, помешивая кофе.

– Я знала, что тебе не понравится.

– Мне не то чтобы не понравилось… – я запнулась, подбирая слова. – Просто ощущение, будто он говорил не в общем, а… слишком конкретно.

Мишель задумалась.– Он всегда так читает, – сказала она. – Умеет давить на больные места. Многие после его пар выходят какими-то… загруженными.

– И тебя это не смущает? – спросила я.

– Смущает, – честно ответила она. – Но, если подумать, в этом есть смысл. Мы же изучаем, как работает человеческое мышление. Было бы странно, если бы это никак на нас не влияло.

Я сделала глоток кофе. Он был слишком горячим и горьким, но именно это помогло мне немного прийти в себя.

– Он говорил так, будто знает, что происходит с людьми на самом деле, – тихо сказала я. – Не в теории.

Мишель посмотрела на меня внимательнее.– Ты опять про себя?Я не ответила сразу.

– Возможно, – наконец сказала я. – Просто… если всё, что он говорил, правда, то получается, что я не забывчивая. И не безответственная.

– А человек, который пытается справиться, – мягко сказала Мишель.Я усмехнулась, но внутри стало чуть легче.

За окном дождь усилился, и капли начали стекать по стеклу, сливаясь в неровные дорожки. Я смотрела на них и думала о лекции, о паузах, о взгляде преподавателя.Я сделала несколько глотков кофе и вдруг вспомнила про тетрадь.

– Я даже не посмотрела, что там записала, – сказала я больше себе, чем Мишель, и достала тетрадь из сумки. – Надо хоть понять, о чём он говорил дальше.Я открыла её на странице с сегодняшней датой.Почерк был мой. Я узнала его сразу – немного неровный, с привычными наклонами, словно я писала быстро, не думая о красоте букв.Но содержание…Посреди страницы, без заголовков и пунктов, было написано всего одно предложение.

«Память не исчезает. Она ждёт момента.»

Я замерла.

Это была не лекционная запись. Не конспект. Не выдержка из слов преподавателя. Это было… утверждение. Личное. Осознанное.Я медленно перечитала строчку. И ничего не вспомнила. Ни момента, когда писала.Ни мысли, которая могла привести к этим словам.Ни ощущения, что я вообще открывала тетрадь в конце лекции.

– Мишель… – тихо сказала я и повернула к ней тетрадь. – Ты помнишь, чтобы я это писала?

Она посмотрела и пожала плечами.– Ну… да. Ты что-то записала, когда он говорил про память. Я подумала, что это важно.Я сглотнула.

– Я не помню этого, – сказала я. – Совсем.Мишель нахмурилась, теперь уже по-настоящему.

– Эми, это было двадцать минут назад.Я закрыла тетрадь, будто эта фраза могла продолжать на меня смотреть.Двадцать минут.

Не вчера.Не ночью.Не в состоянии усталости.

Прямо сейчас.

Я сидела в кафетерии, среди людей, с горячим кофе в руках – и не помнила собственных действий. Внутри медленно поднимался холод.

Если я могу забыть себя на двадцать минут…то что ещё я уже забывала – и даже не замечала этого?Я ещё раз посмотрела на тетрадь, словно надеялась, что строчка исчезнет сама собой. Память не исчезает. Она ждёт момента.– Он ведь говорил почти то же самое, – сказала я тихо. – На лекции. Про защиту. Про то, как мозг прячет воспоминания.

Мишель хмыкнула и откинулась на спинку стула.– Ну конечно, – с лёгкой усмешкой сказала она. – Вот что бывает, когда наконец начинаешь слушать психологию, а не смотреть в потолок.

Я бросила на неё взгляд.– Я серьёзно.

– Я тоже, – ответила она, но в её голосе уже не было прежней беззаботности. – Просто… ты записала удачную мысль. Бывает. Иногда мозг работает даже без нашего ведома.

Она улыбнулась, но эта улыбка вышла натянутой.– Ты же сама говорила, что лекция зацепила. Вот и результат.

– Я не помню, как это писала, – сказала я.

Мишель на секунду замолчала, потом пожала плечами.– Ну, бывает, – сказала она чуть быстрее, чем обычно. – Автопилот. Ты просто задумалась. У всех так.

Она снова посмотрела на тетрадь.– Хотя… – добавила она уже тише, – странно, что ты совсем этого не помнишь.

Вот оно.Не насмешка.Не шутка.

Тонкое беспокойство, которое она пыталась спрятать.– Меня пугает не фраза, – призналась я. – А то, что я могла её написать и тут же стереть этот момент из памяти.

Мишель сделала вид, что внимательно изучает свой стакан с кофе.– Эми, – сказала она наконец, – если честно, ты в последнее время и правда странно себя ведёшь. Но это не значит, что с тобой что-то не так. Я закрыла тетрадь.

– А если значит?

Она посмотрела на меня прямо.– Тогда мы разберёмся, – сказала она чуть жёстче. – Но давай не делать из одной строчки конец света.

Я кивнула, хотя внутри всё сжалось. Потому что для меня эта строчка была не просто словами. Это было напоминание, написанное моей рукой.И я не знала, для кого именно. Для себя – или для той версии меня, которая знала больше и исчезла всего на двадцать минут.

После кафетерия мы с Мишель разошлись по своим делам. Она ушла на следующую пару, а я вдруг поняла, что больше не могу просто сидеть и делать вид, будто ничего не происходит.

Мне нужен был кто-то, кто посмотрит на это со стороны.Я вышла в коридор. Здесь было прохладнее, тише. Студенты проходили мимо, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону, и на фоне этой обычной жизни моя тревога казалась особенно неуместной. Я остановилась у окна и достала телефон.Имя психотерапевта высветилось почти сразу. Я смотрела на экран несколько секунд, прежде чем нажать «вызов». Сердце билось неровно, будто я собиралась признаться в чём-то запретном.

Гудок.

Ещё один.

– Эмилия? – раздался знакомый спокойный голос.Я выдохнула.

– Да. Здравствуйте… простите, что звоню без записи.

– Ничего страшного, – ответил он. – Ты в порядке?

Я посмотрела на отражение в стекле. На своё лицо – слишком напряжённое для обычного учебного дня.– Не совсем, – сказала я честно. – Со мной происходит что-то странное. Я… забываю моменты. Не просто события, а действия. То, что делаю прямо сейчас.

На другом конце повисла короткая пауза.– Ты сейчас где? – спросил он.

– В университете.

– Хорошо, – сказал он ровно. – Давай без паники. Расскажи, что именно произошло.Я закрыла глаза и медленно начала говорить. Про лекцию. Про тему памяти. Про фразу в тетради, которую написала сама и не помнила этого.Пока я говорила, мне казалось, что слова наконец-то выстраиваются в линию. Что хаос внутри хоть немного упорядочивается.

– Эмилия, – сказал он тем самым ровным, профессионально-спокойным тоном, который я знала слишком хорошо, – такие состояния иногда возникают на фоне стресса. Особенно если человек долго игнорирует тревожные сигналы.Я кивнула, хотя он не мог меня видеть.

– Да, я понимаю, – сказала я. – Просто раньше со мной такого не было. По крайней мере… не так.

На том конце линии повисла пауза. Очень короткая. Почти незаметная.– Не совсем, – ответил он.

Я напряглась.– В смысле? – осторожно спросила я.

Он будто спохватился.– Я имею в виду, – продолжил он уже мягче, – ты и раньше говорила о забывчивости. О моментах, которые выпадали из памяти, когда уровень тревоги был особенно высоким.Я нахмурилась и посмотрела на своё отражение в стекле.

– Я… говорила? – переспросила я.

– Да, – спокойно ответил он. – Ничего критичного. Ты тогда не придавала этому значения.

Он сказал это так уверенно, будто речь шла о чём-то совершенно обычном. И в то же время – так, словно осторожно обходил детали.– Странно, – сказала я. – Я этого не помню.

– Это нормально, – тут же отозвался он. – Память избирательна. Особенно в периоды эмоционального напряжения.

Слишком быстро.Слишком готово.

Я поймала себя на неприятной мысли:он говорил так, будто уже знал