Здравствуй, Карлыган

Глава 1

Во-первых строках..... Я – Риф Сунчали. Который? Всех не упомнишь. Из твоих. Постараюсь пояснить. Помнишь прислал тебе письмо Юнус немкай? С фронта. То письмо мулла Али прочитал вслух, мы все толпой слушали. Помню вот это: "ак канга басып карым, сени сагынган сайым». Вот и я надумал. Нас у тебя много. Ты у нас один. Хватит ли бумаги, если все будем писать? На сэкономленной нами за тысячу лет. Я уже зря потратил листок тетрадной бумаги. Надо было сообщить очень важное соседке Айше Вальшиной. Сказать ей через плетень духу не хватило. Вот и написал ей записку. Айша пошла с кувшином к Светлому ключу утром рано по воду. Я за нею Сивку напувать. Опять спасовал. Записку так и унес в кулаке.

Помнишь, как однажды, наши девки и молодухи пошли в рощу Мечетную по грибы? С нами бабка Мара, мол грибные места лучше знает. Фатах Плясай случайно тогда же в Мечетном, лыку на лапти драл. Вот с дуру Фатах и решил пошутить, крикнул из-за орешника: "Окружай!" Неуместная шутка, тем более помятуя недавний случай с дедушкой. Каукау в этой же Мечетной. Девушек и молодух как ветром листву сдуло, мигом на опушке очутились. Осмотрелись – все налицо, одной бабки Мары недостает. Ту Фатах обнаружил под кустом орешника. Лежит навзничь, тяжело дышит, но довольно бодро, даже храбро шепчет: "Я не боюсь". Вот и я теперь, не хуже бабки Мары, храбрый, письмо это тебе непременно вручу. Почему не почтой? Индекса твоего не знаю. Между прочим, хитро придумано с этим индексом, здорово помогает экономии бумаги. Не знаешь индекса – не пиши. Порядка в письме моем не предвидится. Голова не компьютер – не запрограммируешь, и не узнаешь, что после чего с полочек памяти соскочит.

-–

Вызвал меня Первый, чего не бывало. Знаю, что не на "ковер", я не из руководящих, пришел смело. Но на пороге кабинета застопорил именно из-за ковра: на полу ковер, а я в сапогах. А где тут разуваются?

– Проходи, Сунчелеев – приветливо позвал меня Мухтар Нургазиевич. И с ходу про дело – есть сигнал о непорядках в ПМУ. Мы решили включить тебя в состав ревкомиссии. Председатель комиссии вот т. Максутов. Знакомы? Прекрасно. Действуйте. Результат доложите – сделал пометку на листке календаря – тридцатого.

Сущность подобного сигнала вообще я знаю. Недавно, например, прочитал в Сов.Киргизии: «Указанные в заметке факты бесхозяйственности проверкой на месте подтвердились. Мелиоративное состояние значительной части орошаемых земель с-за им. Ярославского неудовлетворительно. Дренажная сеть не очищена. Гл.агроному с-за объявлен выговор. Начальник Чуйской ПМК строго предупрежден. На очистку дренажной сети поставлен экскаватор Э-606. В данное время мелиоративное состояние орошаемых земель значительно улучшилось. Первый секретарь Чуйского РК КП Киргизии Кожоев». Гром не грянет – мужик не перекрестится. В первую очередь это касается Первого, который не раз объезжал поля; в райком поступает текущая информация, по особо важным мероприятиям даже ежедневная и, вдруг, сигнал. И тогда Э-606 выгоняют с запасного пути. Гл.бух. ПМУ т.Абдурахманов вручил ключ председателю рев.комиссии т.Максутову – опытному ст.бухгалтеру РУСХ:

– Пожалуйста, нам нечего скрывать.

Я взялся за техническую документацию. А третий член комиссии Закиров, инспектор РФО, за материальный склад. Кому охота лезть в неприятность? Хочется, чтобы все было благополучно и о том благополучно доложить в Райком партии. В первую очередь раскрываю папку плана на 1975 год. Читаю с самого начала: "…в целях наибольшей продуктивности каждого гектара пастбищ…" Это знакомо, перелистываю с десяток машинописных страниц до финансово-сметного расчета. Расчеты в отдельности на каждый совхоз, на площадь пастбищ данного совхоза на основе укрупненной калькуляции на гектар. Калькуляция утверждена вышестоящим ПМУ, приложена, единичные расценки строго соответствуют. В калькуляции значительную, вернее главную тяжесть принимает на себя демонтаж. Неприязнь к этому слову у меня со времен первых месяцев отечественной войны. Но заставляю себя мириться с ним: совхозы-то хозрасчетные, не допустят ненужных, непроизводительных затрат. Похоже, так оно и есть. В папке отчета за 75 год акты-процентовки на выполненные работы с подписями и печатями руководителей совхозов. Порядок!

В соответствии с разделением труда между членами комиссии, бухгалтерская документация меня не касается. Но должен проверить правильность оформления нарядов, закрытых на выполненные работы, для чего и взял одну бухгалтерскую папку у Максутова. К моему удовольствию, и в нарядах полный порядок: объем работ соответствует актам-процентовкам, расценки применены правильно, списание оборудования и стройматериалов соответствует нормативам. Лишь один у меня возник непрошенный вопрос: почему заработок постоянных, весь год проработавших рабочих, меньше, чем у рабочих, проработавших только один месяц? Привлеченные стахановцы?

– Гаврилов – невольно я вслух прочитал фамилию высокопроизводительного рабочего.

– Это муж нашей технички – отозвался из-за моей спины гл.инженер Анаркулов.

–Что это насчет технички? – вмешалась, оказавшаяся тут же Гаврилова – перерасход веников или половых тряпок?

– Посмотрим, еще итог веников не подвели – нарочито серьезно поддержал я шутку.

– Пора прерываться на обед – сообщил Анаркулов – глядя на ручные часы – идемте!

В небольшой, соседней с бухгалтерией комнате уже накрыт стол, манит вкусный запах горячей шурпы с бараниной и свежих лепешек. Только взялись за ложки, в руках Анаркулова, в лучах солнца засверкала хрустальной чистотой бутылка «Столичной».

– Полагаю по стопочке не мешает перед обедом?

Ревкомиссия переглянулась:

– Возражений нет – уважающая себя ревизионная комиссия не может отказаться от чистосердечного угощения и осушила стопки до дна, не оставляя ни капельки «зла».

После сытного обеда, возможно с освеженной энергией под влиянием столичной, я взял на себя дополнительную нагрузку – глянул на взаиморасчеты ПМУ и совхозов через госбанк. Поручения на перечисления денег на стандартных бланках похожи между собой, как две капли воды, на всех пропись от руки «содержание пастбищ за квартал».

-–

Помнишь, Карлыган, как дед Нужа у нас работал ночным уличным сторожем. По хозрасчету, по договору – кринка ржи с дыма. Не иначе как с дыма, дымишь в одну трубу или по-черному – сыпь одну кринку, в две тубы – две кринки. Нечего сыпать – не дыми. Справедливый, взаимовыгодный договор. Лучше не придумаешь. Дед Нужа честно зарабатывал хлеб насущный. Липовая колотушка Нужи по ночам пела то в Мордовском конце, то в Казачьем, то в центре села. Именно колотушка пела. Не шумела, не тарабанила, а пела колыбельную песню, не тревожила после дневного труда сон села, убаюкивала. Лишь однажды тихим августовским вечером дед Нужа не то, что оплошал, а нечистая его попутала: чутко прислушиваясь к тишине, отчасти любуясь многозвездным небом, не спеша прошел от Мордовского конца до Казачьего. Тем же манером вернулся с Казачьего на Мордовский и ахнул: мать честная! Жердяные ворота двора Ахметжана Шабай закупорены баней! той самой баней, маленькой, бревенчатой, что спокон веков, безотлучно стояла на задворках у самой речки, у куста бузины. Хорошо помнит дед, как вечером в эти самые Шабаевские жердяные ворота свободно вошла, пришедшая со стада Пестрянка Шабаевых. Глазам не верится, а пощупать было рисково: тут не обошлось без нечистой. Не стал тревожить никого. Глянул на минарет, стройный, безмятежный, возвышается над серыми соломенными крышами, как часовой на посту. Нечистая по части минарета. Нужа пошел на Казачий конец. На рассвете глянул еще раз: нет бани у Шабаевских ворот, она на прежнем месте у куста бузины. Тут деду Нуже пришла в голову ничем не подтвержденная догадка: это было дело рук парней-озорников. Энергии больше, чем расходуется на нелёгкий труд от зари до зари, есть запас и на ночь. А у Шабая четверо ядреных девок, наверно хоть одна из них заметила, как баня побывала у их ворот. В подрядном договоре, хотя и словесном, об этом монтаже и демонтаже бани не упомянуто. Совесть деда Нужи чиста.

-–

А у ПМУ? Подрядный договор нечета договору деда Нужи, с печатями и подписями, правомочно хоть перед прокурором, хотя сходство немалое.

– В году четыре квартала?

– Ни дать, ни взять.

– Есть четыре кринки.

– Тут план по шерсти горит, а ты со своей кринкой. На! – подмахнул подпись, шлепнул печать.

Отложив конторские папки, я рейсовым автобусом приехал на водопойный пункт Шадымар, где, согласно наряду, работала бригада Гаврилова. Маторист при скважине старый знакомый Мадымаров. Поздоровались.

– Ты, поди, опять насчет Гармского водопровода? Повремени, не отбивай хлеб у меня.

Лет 15 назад на Канигутских пастбищах я предложил построить водопровод от родников Гарм и Канигутских с суммарным дебитом около 400м3 в сутки, протяженностью до 30 км. Но дело осталось неосуществленным. Не потому, что не было средств или не было расчета. Были и средства, и выгода, но не было единого хозяина. Впоследствии, на базе 3-х колхозов, организовался один совхоз Рават. Средств оказалось достаточно пробурить глубокую скважину и оборудовать глубинным насосом.

– Нанга каранг – пригласил меня к чаю Мадымаров.

Издали увидел гость идет, чайник поставил на эл.плитку.

Вчера съездил домой, солярку, свежие лепешки и свежие газеты за неделю привез. Газеты читаю от названия до подписи редактора. Время есть. Пущу движок, качает. 10 кубов в день, полный резервуар. Напоят отару, опять качаю. Передвижная электростанция моя ПЭСкой называется, пенсионного возраста, покряхтывает, но тянет. Весной поднял насос, перебрал, почистил, прокладки заменил. Один, конечно. Нудная штука, бесконечная цепь. Дрр.Дрр.60м труб наверх, 60 обратно вниз.

Выпили по пиалке чая. Я успел выйти на Раватскую дорогу к вечернему автобусу. Поздно вечером приехал домой. Дома никого нет. На столе записка: «Папа, мы в кино, в холодильнике борщ». Согрел на плите, ужинаю.

– Папа, к телефону. Фрунзе – голос Виктора в открытое окно.

Телефон через три двора от нас на квартире у Саши Петриченко, брата моего зятя Виктора. Саша сам добился, чтобы ему поставили телефон. Он работает электриком при РЭС. Ни днем, ни ночью не знает покоя: звонят и звонят – у одного пробки перегорели, у другого утюг не включается, у третьего стиральная машинка барахлит. Сотни их, этих барахлящих в посёлке. Я не только дома не хочу телефона, но в свое время, будучи начальником райводхоза, и в конторе отключил телефон. Связь с райорганизациями живая, с областью обеспечивает радистка по 2 часа в неделю: «отклонений от графика нет» или «требуется то-то».

– Ты по свою волю влез в этот хомут? – спрашиваю Сашу.

– Конечно. Дополнительный паек сверх основного оклада.

– Папа, здравствуй – голос Валерия в трубке.

– Здравствуй. Все нормально?

– Да, только вот Зарема, как ненормальная, вырывает у меня из рук трубку.

– Здравствуй, папа! – голос Заремы – Договор наш в силе? На когда купить билеты в Казань? У меня отпуск с первого июня.

Раньше, до пенсии, у меня отпуска и по графику не получалось, а теперь можно и без графика. Только вот ревизия как бы не затянулась. Так. На Шадыманской скважине никакого демонтажа старого оборудования и монтажа нового не было. Не было там и бригады Гаврилова, наряд на выполненные, якобы, работы, списание материалов и оборудования фиктивны. Глав.буха и гл.инженера ПМУ я знаю давно. У того и другого семья, дети. Как же мне быть? «Если ты что-то стоишь, то лишь в своем народе» – сказал поэт Кубаныч. Да народ-то разнородный. Вот в чем беда. Как бывает на помощь тут-как-тут «маленький человечек». И подумал мое дело маленькое – докладную председателю комиссии, и моя миссия окончена. Сегодня двадцать восьмое.

– Бери билеты на второе. Я приеду к вам тридцатого или первого. Поездом до Куйбышева. Оттуда в Казань катером.

– Вот молодец. Ждем. До свидания.

Во Фрунзе приехал поездом, в 8 утра, первого июня. Квартира Сандлеров у Южных ворот столицы, километров в восьми от вокзала. Иду по ул.Советской. Час пик. Автобусы и троллейбусы навстречу мне переполненные идут, обгоняют полупустые. На автоостановках толпы народа. Немало и пешеходов, которых мысленно хвалю. Ведь многие по часу ждут автобуса, хотя у них путь всего 5 минут ходьбы. Вдоль тротуаров березы. Квартира Сандлеров на первом этаже большого многоэтажного дома. Окна на улицу, под окнами молодые деревца и цветы. Дома Зарема одна. Валерий на работе, дочь Марина в школе, десятилетний Саша в гостях у бабушки Эмилии Владимировны, проживающей по ул.50лет Октября.

– Ну, здравствуй. Билеты взяла на завтра. Сегодня я в отпуску, но надо еще съездить на объект. Ты искупайся, теплая вода есть. Сменное белье с собой есть? Хорошо. Продукты в холодильнике и в столе. Позавтракай и отдыхай. Я приеду примерно, к семи.

– Я тоже поеду с тобой.

– Вот хорошо! Но ты же ехал ночью, не спал.

– Ехал и спал. Хорошо насчет этого в поезде.

Зарема работает в дирекции от минводхоза. Сегодня ей надо быть на объекте на территории с-за «Пригородный». Приехали почти до объекта рейсовым автобусом, немного прошли пешком. Строится лотковый канал, берущий начало от небольшого водохранилища. Более километра лотков уже смонтированы. Идем вдоль канала. В одном месте канал пересекает узкую лощину, лотки там на высоких опорах. Подземные части опор покрыты изоляционной мастикой, ямки еще не засыпаны до оформления актов на скрытые виды работ. На двух крутых поворотах состыкованы лотки, перерубленные наискось. Зарема записала себе в блокнот. Трое рабочих кувалдой и кирками разбивают стенку ж\бетонного стандартного в\выпуска. Пояснили, что так приказал прораб. Вместо клапанного будет затвор скользящий. Зарема вздохнула, рабочим ни слова.

– Не знаю, как быть – говорит мне, когда немного отошли – я сама давно бы выбросила эти клапанные затворы, так называемые, Говорова, но не имею права, предусмотрены проектом.

– Да, прораб прав, у нас в Торт-Гульской системе больше половины затворов Говорова вышли из строя в первый год эксплуатации. Не надо быть инженером, чтобы понять, что мешок картошки легче везти на санках, чем тащить на плечах. Кроме того, при отложении небольшого слоя наносов перед затвором невозможно его открыть, в открытом положении шарнир быстро изнашивается от вибрации в текучей воде. Надо добиваться их замены скользящими затворами, оправдавшими себя, пожалуй, за сотню лет службы. Дальше на трассе подготовлена полка под лотки. Подошли три машины, груженные лотками и автокран. Из кабины автокрана вышел пожилой плотный мужчина, подошел к нам.

– Здравствуй, Зарема. Хвалю. Мне сказали, что ты в отпуску. Вот не принимают у меня готовые акты-процентовки за май, требуют акты на скрытые виды работ – вынул из планшетки несколько типографских, стандартных бланков актов, подал Зареме. Несколько актов Зарема подписала, подала прорабу, два неподписанных оставила.

– А те?

– Свинью подкладывать не в моей натуре. До отметки недобрал.

– Смотри сюда – взял горсть земли, помял в ладонях – где тут гипс? Чистый суглинок. Зачем один суглинок заменять таким же другим? Бригадир уже мне дельный совет дал. Пиши, говорит, наряд туда и обратно. Вот, мол, тебе досрочное выполнение, а нам легкий заработок. Поверь, Зарема, я этих грунтов повидал дай боже.

– Верю, но не мое это дело. Дадут геологи заключение, пожалуйста.

– К чертям ваших застраховщиков. Не затрудняйся с инструментальной проверкой, завтра полка будет на проектной – черкнул прораб записку. Подал ее шоферу уже разгруженной машины – Будешь ехать мимо, передай Пашке Юрченко. Знаешь же где он? Пусть немедленно гонит свой Э-34 сюда.

Мы с Заремой шли по трассе дальше, когда нас обогнал и остановился трудяга полевых дорог «Козлик». Водитель вышел, подошел к нам.

– Здравствуйте! – подал Зареме пучок пшеничных колосьев – цветет. Во-время и отлично цветет. Пока. Еще две-три недели такой суши и, считай, сгорит сто тонн пшеницы, хлеба. У самой воды, рядом с водохранилищем, под каналом.

– Из водохранилища вода подается на поливные земли. Здесь пока богара. Она рискует: может дать сто тонн зерна, может не вернуть семена. Канал будет готов к концу третьего квартала.

– В райкоме будет об этом разговор – сел за баранку и укатил.

– Директор совхоза Пригородный – пояснила мне Зарема – У нас всегда так. Мы три года ютились в частной, сырой землянке. Воду за километр носили ведрами. Дождались, получили квартиру с удобствами, с холодной и горячей водой и начали жаловаться: почему двери плохо закрываются? откуда яма у самого подъезда? почему не убирают строительный мусор со двора?

Приехали домой вечером. Валерий что-то печатает на машинке. Он сотрудник газеты «Вечерний Фрунзе». Марина на кухне готовит ужин. Собака Бина сидит на подоконнике, печально смотрит на улицу, журится: разве это собачья жизнь – вот-вот крикнут «Бина, место!», загонят в угол прихожей, лишат последнего удовольствия – вида на улицу. В окно Бина увидела Сашу, радостно взвизгнула, спрыгнула навстречу к другу. Саша увёл Бину на прогулку.

– Мусор – напомнила Саше вслед Марина.

Саша вернулся, взял ведро с мусором. На площадке, за Г-образным домом стоят до полсотни ведер и корзин с мусором. На скамейке сидят старушки, одни с вязаньем, другие так, подростки гоняют мячь. Все они ожидают мусорку, которая подъезжает вечерами.

Оказывается, Зарема в Куйбышев дала телеграмму. На вокзале встретила нас незнакомая родня – Хлиуллины.

– Риф?! – полувопросительно окликнула меня пожилая женщина, похоже неуверенно узнавая.

– Роза? – догадался я. Двоюродная сестра. Мы с ней не виделись с апреля 41-ого. Тогда она была девчонкой, а теперь бабушка. Тут же поздоровался с нами бородатый молодой человек, похожий на молодого Карла Маркса – сын Розы Азат. Познакомились и с мужем Розы Абдуллой, коренастым мужиком.

Квартира Халиуллиных в восточном микрорайоне в пятом этаже большого дома у самого леса. Настоящий лес у самого города с миллионным населением! Зарема еще ни разу не видела настоящего леса, тем более Саша. Азат повел нас в лес. Идем по узкой, хорошо утоптанной траве под кронами дубов, липы, осины, вяза. Уже вечерняя прохлада. Приятный запах перегноя, сдобренный запахом липового цвета. Где-то то слева, то справа кукует кукушка, заливается соловей. И людей на тропах немало. Но следов загрязнения нет. Не видно ни свежих, ни ржавых консервных банок, бутылок не видно, даже обрывков бумаг.

Утром Абдулла, Роза и Азат ушли на работу. С работы, с ночной смены пришла Люся, жена Азата, худощавая как девочка, легкая в движениях. Вызвалась показать гостям город.

– Тебе же нужно отдыхать после ночной работы.

– Не отчего мне уставать, работаю на ЭВМ, никакой трудности. Идемте, прогуляемся.

Я прежний Самару городок помню хорошо…

Вот гремят по мостовой прочно ошинкованными колесами прочной телеги, поднимается с пристани ломовой извозчик со скоростью три версты в час, кричит на зазевавшегося пешехода: «Гей!Берегись! Алла сакласын, тарта сукмасын».По деревянной эстакаде на сваях от дебаркадера на берег и обратно движется цепь грузчиков. Туда не спеша, разминая плечи – успеется под груз, оттуда с тюками за спиной, на «козлах», почти рысцой – скорей освободиться от груза. Знаменитый тогда на всю Волгу богатырь дядя Леший, по-барски лежит в тени под навесом, он по мелочам не разменивается, его дело груз пудов на 15 до 20ти, одиночный, редкий. Отнесет куда надо, например, сразу на телегу ломового извозчика и опять на боковую, или неспеша пообедает, за раз каравай ржаного хлеба с луком, кувшин квасу выпьет.

Современный Куйбышев обычный современный город. От прогулки по городу по-стариковски, отказался. Остался отдыхать дома. Оставили мне, на всякий случай, ключ от квартиры. Вся глухая стена квартиры, от пола до потолка, занята полками с книгами. Каких только нет! Одной большой энциклопедии до 30 томов. Но читать охоты нет. Попался под руки альбом с фотокарточками. Раскрыл, заинтересовался. Фото дяди Заки, отца Розы: молодой, в кожанке и галифе, в сапогах с высокими голенищами, длинноволосый, вроде дьячка или «батька Махно». Раненный еще в Германскую войну, в гражданской он не участвовал, в какой-то должности служил при уездном исполкоме. Ладно, отдыхай, дядя. Дальше кто? Абдулла – солдат-пограничник на Дальнем Востоке. Абдулла – лейтенант-пограничник. Абдулла майор, военком Аркаданского района Саратовской области. Абдул с Розой молодожены. Групповой снимок. Кто такие? Переворачиваю карточку, читаю: по-русски, типографским шрифтом: «г.Петровск, фотография Махотина,1911год» и арабским шрифтом: «Сунчали Закир Ахтям оглы, Рахимкул Махмут Зариф оглы, Барсеев Борис Иванович, Сунчали Араб, Рахимкулова Фатима, Барсеева Фатиха, Рифат Закир оглы». Вон, оказывается кто. Всех семерых знаю, а на фото незнакомые. Неужели это мои отец и мать такие молодые? Интересно, что тогда знал этот карапуз в турецкой феске с кисточкой? Я же это, выходит. Пытаюсь что-то выжать из памяти. Всплывает верхушка какой-то серой соломенной крыши и синее небо над крышей. Среди россыпи ярких и пылевидных звезд, одна хвостатая. Где это? Что под соломенной крышей и вокруг? Неизвестно, пусто. Еще раз рассматриваю фото. Трое молодых мужчин. Один в черкеске и папахе. Другой в долгополом татарском бешмете, в черной тюбетейке. Тонкие усики, вроде ржаных колосьев. Третий в пиджаке, без головного убора, волосы коротко острижены. Трое молодых женщин. А вот оно и знакомое: шнурок на ботинке мальчика, завязанный «бабочкой».

-–

…Мать вынула из сундука, подала мне ботинки.

– На-ка, надевай. Пощеголяй на празднике, подарок тебе от твоего кавказского братана, Махмуда – сама показала мне, как завязать шнурки «бабочкой».

Выбежал на улицу, а ноги в ботинках чувствуют себя неловко. Весенняя земля влажная, упругая и уже теплая. Благодать бегать по ней босиком. Снял ботинки, положил на завалинку. Пришли дружки соседи Халил Нужа, Кадир Мазун и Фатах Вальшин. Не удержался, похвастал:

– Вот, называются «ботинки». Подарок от кавказского братана. Хотите попробуйте, надевайте.

– У меня самого брат аж в Царицыне – отвернулся Фатах.

Кадир попробовал надеть. Не лезут. Ноги в цыпках, потолстели. Отложил. А Халиму как раз. Пошли в «чижика» играть. Чижик залетел в лужу. Доставать Халиму, топчется на берегу, поглядывая на ботинки.

– Лезь – кричу – в ботинках ничем не порежешься.

Полез Халим, вынес чижика из лужи.

– На Трещалке, поди, уже дикий лук есть – напомнил Кадир – Айдате, пока братва с Казачьего не нагрянула.

Халим скинул ботинки, а шнурки намокли, разбухли, не развязываются. Я пробовал развязать зубами, никак. Кадир догадался. Сбегал домой, принес швайку, развязал. У меня отпала охота на дикий лук. Дружки ушли, а я со своими ботинками сел на завалинку. Как же так? Мать же показала – потянул за кончик и развязался. Попросить, чтобы еще раз показала. Дундуком назовет. Не знаю уж сколько провозился, пробуя и так и эдак. Наконец, получилась «бабочка». Потянул за кончик – развязался. Еще раз. Порядок! «Баламадым, эльдырдым» – пропел я, довольный. Это не простое заключение – не завязал и сцепил – а гимн творческой победы. Впоследствии я не раз пробовал повторить эту песню, но не получалось. То ли песня та была неповторимо хороша, то ли у меня не было победы, достойной той песни.

-–

Звонок. Уже вернулись мои туристы. Открываю дверь – Света с Любой, дочь и племянница.

– Мы тоже в отпуску – пояснила Света – не с вами, в Карлыган едем – положила на стол свежие газеты.

На первой странице областной газеты фото пожилой женщины при орденах. Не новость, но женщина, кажется, знакомая. Заголовок заметки: «Лейтенант медицинской службы». Читаю: «Александра Григорьевна приехала в одну из западных погранзастав почти девчонкой… – Шура Быкова. Она в Куйбышеве. Хотя фамилия другая – Хомутова. Но это она, Шура. Не упустить возможность, надо повидаться с ней. В «горсправке» узнал домашний адрес. В доме на улице вокзальной позвонил в квартиру, согласно полученному адресу. Тишина.

– Черновы уехали в Бузулук к родственникам – сказала проходившая мимо женщина.

– Хомутова Александра Григорьевна разве не здесь…?

– Мать Черновых? Уехала в Николаев к сестре.

– Не знаете, как зовут ее сестру?

– Откуда мне знать? – было ушла, но остановилась – Я знаю имя ее другой сестры: Валентина. Она живет в селе Воскресенском. Это на полпути в Ново-Куйбышев. Ветеринаршей она там.

Я на автобусе приехал в село Воскресенское. Ветеринарный пункт искать не надо, заметен по коновязи и запаху креолина. Двери бревенчатой избы открыты, но никого в избе нет. Заросший бурьяном двор тоже пуст. За двором картошник, оттуда к задней калитке идет старушка.

– Здравствуй, Валя!

– Господи! Никак Риф? Ну, конечно. Здравствуй – поцеловала меня в щеку – Откуда ты? Как меня нашел? Постой тут, я сейчас – бросила тяпку и пошла в избу, вернулась с узелком – сядем, давай, тут, под березой, на травке – мигом «накрыла стол: хлеб, сливочное масло, зеленый лук, бутылек – спирт, разведенный в меру – пояснила, разливая в два стакана – Со встречей – выпили. закусили – Вот куда мы забрались. Первая из нас приехала в Куйбышев Вера наша. По направлению из техникума, на стройку. Потом мы с Афанасьевым. Ну да, ты его ни разу не видел. Ветврачом служил в армии, еще до войны. Демобилизовался без руки. Нет его, тут похоронили. В совхозе был ветврачом. При нем и я кое-чему по этой части научилась. Вот и продолжаю его работу. Путевку вот совхоз дал в Крым. На пенсию давно пора, да вот стаж дорабатываю. Документов не хватает. Господи! Да разве мы про документы когда думали? Работали и работали. Вот буду в Крыму к Пантюше зайду за документом. Пантюша же председателем колхоза был, когда я работала в Желябовке. Пантелей Васильевич уже со всеми рассчитался. Похоронили его в позапрошлом.

– Господи. Подбирается незваная. Помянем Пантюшу.

Помянули стограммами.

– Шура демобилизовалась в пятьдесят седьмом. С мужем разошлась в Керчи. С дочерью приехала сюда. Устроилась на работу в больнице. Потом и отец с матерью приехали из Альмы. Хату построили гуртом, да жить в ней не пришлось. Похоронили папу, потом маму на девятом десятке. Шура и Вера со своими семьями получили квартиры в Куйбышеве, а мои сын и дочь в Ново-Куйбышеве, на заводе работают. А я уж к ним не хочу, привыкла тут.

К Халиуллиным я вернулся поздно вечером. Зарема с Сашей и Люсей тоже прошатались по городу почти весь день. На другой день Зарема с Сашей пошли провожать Свету с Любой на пристань. Света с Любой катером поедут по Волге вниз до Вольска, оттуда в Карлыган.

Я приехал в Тольятти, где, насколько я знаю, работает на автовазе немало карлыганцев. Кто именно точно не знаю, но у меня есть адрес Володи Быченкова, с которым встречался в Киргизии. Квадратные кварталы Тольятти похожи между собой как близнецы, но квартиру Быченковых на ул.Разина нашел без труда. Володя и его жена Нина на работе, дома оказались младшая сестра Володи и шестилетняя дочь Юля. Юля вызвалась показать мне город, но не задерживаясь в городе, мы с ней спустились к Волге. Подпертая плотиной, Волга здесь так разлилась широко, что правый берег теряется вдали, в мареве. На этом берегу строятся портовые сооружения, плавучий пневматический копер забивает под воду ж\бетонные сваи. «Ставрополь, Ставрополь» – мне кажется копер твердит без конца через равные промежутки. Ищет копер, пытается найти, затонувший здесь бревенчатый приволжский городишко. На обратном пути от Волги до города на широком массиве, где множество котлованов и траншей под застройку новых кварталов есть еще трава и полевые цветы. Юля нарвала колокольчиков и бело-желтых ромашек, и в городе так гордо пронесла свой букет мимо продавщицы цветов, что та добро усмехнулась ей вслед. Вечером к Володе пришли четверо парней карлыганцев. Разные, но одинаково крепко сложенные, мне они не знакомы, здороваясь поясняют:

–Внук Тирая Немазал, внук Наемщика из Мазунов, правнук Абдула Ташкент.

Как уж заведено, выпили по стопке водки, допоздна просидели, вспоминая про многих.

Утром Володя и Нина повели меня на завод. Проходная завода всасывает и всасывает жгут рабочего люда. Иду и я в кругу земляков. В руках у одних пропуска, у других нет. Но стоящая при входе девушка пропусков не проверяет, с некоторыми здоровается, некоторым отвечает кивком головы, кое с кем перекинется несколькими словами, всех провожает глазами.

– А вы, папаша?

Это, конечно, касается меня. Выдвигаюсь из плотного жгута, чтобы моргать глазами. Неловко. Говорил же Володе, что надо пропуск оформить, на то и паспорт с собой взял. Пробую шутить:

– Мне бы "ладу" за наличные.

– Вчера пенсию получил?

– Ну, ладно, подожду, пока цена на "ладу" приблизится к моей пенсии.

Похоже, ребята кое-что пояснили девушке, она кивком головы показала мне на вход. Прошли с Володей в диспетчерскую, где он работает. Диспетчерская снабжает линию деталями.

– Что прибыло? – спрашивает Володя у девушки за столом.

Одесса, Горький, Рига – перечислила та несколько городов, даже несколько зарубежных – от Харькова телеграмма.

– Как дышим? – обращается Володя к другой.

Девушка, не снимая наушников, подала Володе листок с рядами многозначных цифр. Сама продолжает писать на другом листе другие цифры.

– На исходе – сказал молодой мужчина за третьим столом и подал Володе так же лист с рядами цифр.

– Пошли сюда – Позвал меня Володя и привел меня к бесконечной цепи, медленно движущейся – Пройди по линии и приходи в диспетчерскую. Я буду там.

Стараясь, как бы кому не помешать, и как бы не оказаться на пути снующих там и здесь автокаров, иду по проходу между столами, ящиками и контейнерами, наблюдая, как голая рама шасси одевается, обрастает все новыми деталями. Движутся машина за машиной впритык. Рабочие с обеих сторон линии, мужчины и женщины, молодые, старых не видно. Работают, кажется, без напряжения. Вот четверо рабочих, кажется делают одно и то же, но и это одно и то же у каждого только свое: один закручивает электроключем гайки только правого переднего колеса, другой переднего левого, третий заднего правого, четвертый заднего левого. К ним подошла уже следующая машина и все повторяется. Дальше один вставляет на место только ветровое стекло. Девушки, одна с одной стороны, другая с другой, вставляют только уплотнительные реины. Делается все спокойно, без суеты, без напряжения. Но и беспрерывно, ни минуты отвлечения. Отвлечение тут невозможно. Лозунг: «работать без отстающих» выглядел бы здесь иронией. И нет его здесь, этого лозунга. А личная пятилетка за четыре года? В чьем календаре сентябрь в мае? Секунда в секунду за конвейером, ни секунды не отставая, ни секунды опережения. Выдержал бы я такую вахту? Не теперь, а когда был не старше сорока? Не выдержал бы. Выдержал бы куда большую физическую нагрузку, но не этот режим в тисках времени. Может быть постепенно приспособился бы. Человек ко всему приспосабливается. При необходимости.

С конвейера сходит машина за машиной, уже заправленные горючим. За руль садятся больше женщины, мало мужчин, включают зажигание, отгоняют часть машин на испытательный полигон, часть прямо на железнодорожные платформы. С земляками я попрощался, не отрывая их от рабочего места, вышел за ворота, вздохнул и зашагал в Куйбышев. С удовольствием пешком прошел до речки Сок. Тут сел в автобус, время уже около семи часов вечера.

В Казань приехали на «метеоре». Квартира Ломовых на ул.Журналистов на замке.

– Нежданный гость хуже татарина – заметила Зарема.

– А можно быть хуже самих себя?

– Очень просто: по стопке у каждой родни, и готово.

Уже было собрались к другой родне, когда к подъезду подкатил белый «Москвич». Ломовы. Мы с Борисом отогнали машину в гараж, за город. Там гаражный городок. Гараж Ломовых бетонный, с ремонтной ямой, с полками для инструментов, с рабочим верстаком.

– Домой отсюда всего 20 минут ходьбы – говорит Борис на обратном пути – у нас удачное место с гаражем. У наших Зингеров хуже дело. Гараж за 15 километров от дома. С гаража домой километров 5 пешком и автобусом.

– Зачем тогда личная машина?

– На дачу ездить по выходным. Мне на работу недалеко. 5 минут ходьбы до нашего КВВУ, а Земфире до центральной поликлиники далеко: то на автобусе, то на «скорой».

Борис майор инженерных войск, преподаватель высшего военного училища. Земфира хирург. Домой пришли верно за 20 минут. Земфира с Заремой уже сделали пельмени. Только сели ужинать, зазвонил телефон. Трубку взяла Земфира. Она всегда говорит тихо, как при спящем ребенке.

– Дорожное происшествие – пояснила нам – привезли троих в тяжелом состоянии. Сегодня уже третий случай и все три дорожные. Ужинайте. За мной сейчас приедут.. Завтра будем у Аси.

У подъезда засигналила машина. Земфира уехала. Отец и мать Земфиры, дядя Муффизал и тетя Нафиса, пенсионеры, они на даче, с ними там младший Ломов Андрей и гости из Хабаровска: сестра Бориса Маргарита, ее муж Юрий и дочь Галя.

После ужина за разговорами, за телевизором сидели долго. Земфира не вернулась. Легли спать. За полночь я услышал, как вернулась Земфира. Кажется, поела на кухне и пошла в свою спальню.

На следующий день, в субботу на даче у Зингеров, далеко за городом, над Волгой собралось родни до полсотни душ. Двоюродные, троюродные. Повод для встречи между собой – именины Аси. Ночевать мы пришли на дачу Надеевых, что километров в шести от дачи Зингеров. Все же хозяев дачи нужно представить. Зингер Зарема мне двоюродная сестра, преподаватель английского языка в КВВУ. Ее муж Иосиф врач.

Надеев Камил мне двоюродный брат, инвалид отечественной войны, бывший сапожник, а теперь пенсионер. Его жена Роза работница химзавода, их дочь Лиля техник-конструктор на авиастроительном, сын Ринат девятиклассник. Дача Надеевых ухожена лучше, поспела клубника. В Казань вернулись автобусом, как и условились, к младшей сестре Камила Гале на Левобулачную. Галя работает на почте, но в данное время в декретном, с грудным ребенком. Муж ее, Шамиль, зубной техник, сегодня дома. Шамиль вызвался побыть дома с ребенком, чтобы Галя хоть часа два-три прошлась с нами по городу. Поднялись на Кремлевскую площадь, где разрывает колючую проволоку богатырь Муса Жалиль. Совсем не тот Муса, которого я знал худощавым парнишкой. Рядом исторический музей. Открыт. Зарема хочет посмотреть. Я никогда не бывал в музеях. Ну что там кроме старья? Тишина. Редкие посетители бесшумно проходят от экспоната к экспонату, изредка переговариваясь шепотом. Я остановился у домашнего ткацкого станка. Мне кажется, что он ожил. Не верится, но явно слышу: тук-тук-дринь, тук-тук-дринь. И явно слышу голос отца.

-–

… – Двухлемешной? Сакский? Неужто Сивку продать?

За станком мать молча ткет: тук-тук-дрин. На столе, воткнутая в горшок с песком, тихо потрескивая, горит лучинка. Свет колеблется, на бревенчатой стене тень от хомута и постромок, висящих на колу. Отец за столом зашивает порванную хомутину. Это он матери задал вопросы, но мать молчит. Младшая сестра матери, Зифа, соломой затопила печь. Почуяв тепло, где-то за печкой запел сверчок. Вслед за сверчком тихо запел и отец:

– Карлыган, Карлыган, атын сатып, арба алам.

Мать усмехнулась:

– Никак договорились с Шабаем? Али давеча тоже про то же спел.

– Неужто? Может и вправду договоримся?

– То-то ж. И Хоснюк Седой согласен.

-–

Зарема потянула меня за рукав, шепчет:

– Идем, там дедушка Ризван.

Под стеклянной крышкой ящика групповое фото. Впереди на полу сидят на корточках, даже некоторые лежат, облокотившись, в центре сидят на скамейке, сзади стоят, больше молодые парни, только среди сидящих несколько пожилых и нарком просвещения Луночарский. Это он среди студентов ТКУ (Татарского Коммунистического Университета). Среди стоящих позади студентов молодой Ризван Абдурахманов.

Глава 2

…Прибежал к нам босой белобрысый мальчик:

– Закир абы, на ярмарку собираетесь?

– Да. А что?

– Подводой?

– Да. А что?

– Папа очень тебя просит заехать и захватить на ярмарку шкафы и сундуки на продажу.

– Передай, Ризван, Халилу, что утром непременно заедем, заберем и шкафы, и сундуки.

На ярмарку едут многие. Едет и сосед наш справа Али Нужа, Хоснюк Седой с Верхнего Курмыша. Мы выехали пораньше, заехали к Абдурахмановым. По соседству с ними двор Рахимкуловых и Зарифа – нашей родни. Пока Абдурахмановы грузились, мы с отцом зашли к Рахимкуловым. Зариф белобородый, худой, сутуловатый старик.

– Вот так и живем – сказал он отцу – не шибко, ни валко. Каждым вздохом ближе к прадедам.

Он, наверное, скоро помрет – подумал я – но тут из-под белых, мохнатых бровей Зарифа глянули на меня ясные, с веселой искоркой глаза, и я передумал – хитрый старик, и не думает помирать. Тетя Зарифа, старшая сестра отца, упрекнула своего брата:

– Что же Арабу не везешь на ярмарку? Проветрил бы хоть раз в году.

– Она у нас в избе не киснет. Каждый день на ветру.

– Как там бабушка?

– Жива-здорова. Из колодца воду не хочет пить, с большим кувшином на лямках на Светлый ключ по воду ходит.

Я догадался, о чем речь, спросил тетю:

– Бабушка Мара и тебе бабушка?

Тетя засмеялась, взяла меня за руку.

– Идем, малиной тебя угощу – зашли в палисадник, где малина поспела – наш род с Кавказа, с речки Сунча. Оттого мы и Сунчали – сказала тетя. Я рот раскрыл и про малину забыл – и с Дона. Сунчали женился в станице Устьмедведецкой. Бабушка точно не знает, маленькая еще была, но полагает, что там. Сунчали в Карлыган пришел без жены, с девчушкой, с той самой Марой. Карлыган тогда не такой был как теперь. Лес там был. Жил там народ всякий, больше в землянках: татары-мещеряки, мордва, беглых русских немало было. Лес уж потом расчистили. Половина Карлыгана, еще при моей памяти, была мордовская. Мордва недавно переселилась за Ендовище и деревню свою назвала Новым Карлыганом. А старший наш, Махмуд, тот на старую родину подался, женился там. Дай Бог им здоровья.

– Риф! – окликнул меня отец – Поехали.

По дороге на Ольшанку растянулся обоз. То взбирается на увал, то спускается в низину. То с лева стеной дубовый лес, справа слегка волнуется рожь, то справа березовая роща, а слева яровые. Леса и поля здесь Аносовские и Найденовские. На одних возах горой горшки, на других новенькие бочки, бочонки, кадки на ивовых обручах, на третьих в рогожных кулях древесный кузнечный уголь. Телеги ребристые, телеги бестарки для зерна. Камса, грабли, граблицы, вилы-тройчатки, березовые и липовые лопаты. Деготь в бочках. Сбруя всякая. Неохотно плетутся за возами коровы, бычки, козы. Во многих возах празднично одетые женщины то рядом со своими огурцами в мешках, с малосольными в кадках, то с гусями и курами в плетенках. Или с визжащими в мешках поросятами. Мужики группами идут по обочине. Перед мостом через Узу обоз остановился.

– В чем задержка? – кричат задние.

– Абдул Нужа коню ногу сломал – по цепочке приходит спереди ответ.

– А где же у Абдула гляделки были?

– Так на этом мосту черт ногу свернет.

– Ох уж эта Ольшанка. Лодырь на лодыре. Не то что мост починить, и крыши у них на избах ребра повыставили.

– Вроде наших, Карлыганских, хотя мы, вроде бы, из работящих.

– Да оно же само собой. Кому охота в ненастье на крышу лезть? В ведро и так не капает.

– А все же, как ни говори, а мост Ольшанка починить должна. На ольшанской земле мост.

– И вовсе ольшанская земля по ту сторону Узы. По эту – найденовская. Но зачем Ольшанцам в эту сторону ездить?

– Найденовы да Анисовы в Пензе да в Саратове. А то вовсе в Петербурге. Как не крути мужику тут ездить.

Обоз тронулся – Абдул Нужа откатил свою телегу на обочину. Конь его прокондыбал на трех ногах за телегой.

– Считай алаша кулес. Ты уж, односум, приреж его на мясо, с руками оторвут.

– А сам кобыле под хвост?

– Это уж так, мужику без тягла окромя некуда.

Больше проезжают мимо молча – ни к чему на рану соль сыпать. Одни лошади заходят на мост с опаской, похрапывая и косясь на воду, другие смелее – не такое видали на разных дорогах. Трава с лугов за Узой скошена, убрана. Только на узком длинном болоте-старище сочно зеленая рогоза и осока.

– Куда вы, куда? – басистый вопрос гостям из осоки.

– Ряба, ряба – обозвал кого-то другой голос.

– А ты какова? А ты какова? – другой голос.

– И туды хорошо, и сюды хорошо – запели голоса помоложе.

На ровном, широком лугу растет лес вздернутых оглоблей, в лесу ровный гул. Ярмарка вроде в крепости из телег, ощетинившихся вздернутыми оглоблями. Войдешь в крепость, и ровный до этого гул расщепляется на составные части – разноязычный говор, визг поросят.

– Стучи, кума, смелее. Это не макитра, а колокол с обалихиной церкви.

– И правда добрые, грех охаять. Почем?

– Баш на баш, как спокон веков.

– Окстись, борода. Чай нынче Троица. На спаса баш на баш будешь торговать. У меня яйца и гуси.

– Насчет яйцев у тебя, кума, сомневаюсь, а гуся давай, сторгуемся.

Гора горшков, макитр, кринок, кувшинов. Представляю, какую большую стаю гусей погонит с ярмарки горшечник домой. Пестрая толпа медленно течет, кружится, просачивается между наскоро сколоченными дощато-жердяными навесами, ларьками, лавками, прилавками, длинными столами харчевни. Над кострами прямо вверх вьются голубоватые, прозрачные столбы дыма. В больших котлах что-то варится. Рядом на столбах с перекладинами висят только что освеженные бараньи и бычьи туши. За прилавком ларька женщина в белой кофте с вышитыми на рукавах васильками не то молится, не то поет:

– Ось Христина! Щсь калачи полтавски с Лопатина.

К прилавку с пышными, румяными калачами подходит мужик с кудрявой, черной бородой в синей рубахе с воротом, расстегнутым до пупа.

– Дядечка, душа вылетит – мило улыбается ему продавщица калачей

– Чи нехай вылетае, бисова.

– Калача душа желает. Подай целый – шарит в глубоком кармане штанов.

– Душа нараспашку, а гроши добро заховав.

– Штаны дуже широки, с достатку сшиты.

– Куцы, бо матерьялу не достало? Кушай на здоровье, дядечка – провожает, возможно, первого купца.

Другой чернобородый мужик, ростом повыше, поздоровался с отцом, подал мне руку. Так и познакомился с дедушкой Ибрагимом, отцом моей матери. Знаю, что он вместе со старшим сыном Заки работает на суконной фабрике Добродеевых, где-то дальше, за Суляевкой. Вместе с дедушкой мальчик моих лет Назиф, сын дяди Нурали и девочка Сайда, дочь сестры моей матери.

– Ну как с плугом? Не раздумали?

– Нет, договор окончательный. Хоснюк с Али пошли приценится. Иду и я.

– Я вот приготовил малость, держи – дедушка дал отцу сколько-то денег – срок не назначаю, по возможности.

Подошли все вместе к карусели. Верх карусели полотняный, по краям верха навешены мелкие погремушки. Кони, запряженные в тарантасы на весу, идут вкруговую, одна упряж за другой. На скамейке у центрального столба сидят наши карлыганцы. Фатих Маркитан наяривает на саратовской гармошке с колокольчиками, а слепой Фатах пиликает на скрипке. Гармошка Фатиха мне понятна, несмелая скрипка кажется сбоку припека. Тут у карусели и Тутаркин с дочкой Настей. И нас устроили прокатиться, мы с Назифом на конях, а Настя с Сайдой в таратайке. На ярмарке мы купили плуг двухлемешной, сакский. В складчину, на три двора.

Домой с ярмарки мы ехали через Лопатино, волостное село, откуда, по прежней договоренности, должны везти в Карлыган межевого со всем его инструментом. Груз небольшой – два ящичка, треножник и рейка. Межевой, Иван Иванович, молодой, с темно-русыми усиками. По пути он рассказал, что на Карлыганских полях он будет отрубать участки под хутора всем желающим за плату. И еще договорились: отец на своей подводе будет возить межевого на работу, сам будет помогать в работе в чем нужно и жить Иван Иванович может в нашей избе, если, конечно, наша изба окажется подходящей. Изба нам летом не нужна, иногда и ночью в поле, а по ночам спим во дворе, если дождь, то под навесом. Мать с Зифой в избе ошпарили бревенчатые стены кипятком, поскребли, помыли полы и потолок. Но межевой жить в избе не захотел, занес в избу свой инструмент.

Изба наша для жилья вообще-то удобная – небольшие сенцы под навесом на земляном полу. Слева, как зайдешь, русская печь с печурками на боку, где зимой сушатся валенки, лапти и пеленки. Справа в стену вбиты несколько колышков, на которые вешается сбруя: хомуты, постромки и прочее, и зимняя одежда. Вдоль всей правой, глухой стены дощатые нары, которые зимой служат и кроватями. Под нарами сундук и несколько ларьков для всякой надобности. Два окна в передней стене и одно перед печью, потому что вся левая часть избы перед печью, отгорожена дощатой перегородкой, только вход туда оставлен. У перегородки ткацкий станок, стоящий там все время и в работе бывает только зимой. Между станком и нарами стол и табуретки. Под полом небольшой погреб для небольшого запаса картошки. Вблизи станка на крюке, вбитом в матицу потолка, висит зыбка почти постоянно, потому что не успевает ее освободить один, как появляется новорожденный сменщик, обычно в бане, так же как появился, говорят, и я. Баня наша сразу за избой. Баня наша бревенчатая, размером в кубическую сажень, топится по-черному. От избы до бани короткая невысокая плетень, обеспечивающая визуальную связь со двором Вальшиных. Такая же плетень по правую сторону двора, обеспечивающая связь со двором правого соседа – Али Нужи. По задней стороне двора плетень высотой в сажень. К половине заднего плетня пристроен навес на столбах под соломенной крышей. Летом навес открытый, а зимой утепляется дополнительными стенками из соломы и жердей, под конюшню и хлев. Также под навесом стоит столярный верстак со столярным инструментом в ящике. Отец изредка столярничает, когда требуется сделать для себя. Межевой сам смастерил себе кровать рядом со столярным верстаком и устроился там.

– А харчится как будешь, барин? – спрашивает мать межевого – Вместе с нами или сам по себе?

– Сначала съедим ваше, Ибрагимовна, а потом каждый свое – смеется Иван Иванович.

– Не съедим, барин. Слава Богу хлеба и картошки у нас до нового хватит. Харчуйся с нами. Не будешь же сам кашеварить.

Как-то межевой пообещал взять с собой в поле меня и моего младшего брата Фуата. Обоим вместе нам нельзя, мы по очереди нянчим нашего самого младшего Фагима. Межевой кинул жребий. Первая очередь досталась мне. Жребий признанный закон. Фуат не в претензии.

В назначенный день я поднялся чуть свет. Рано поднялся и межевой, но запрячь лошадь не приказал. Умылся у колодца, разостлал под навесом же лист бумаги со скатерть и взялся что-то чертить. Халим Нужа пришел справиться, кто из нас сегодня куда. Втроем из-за спины межевого заглянули: что же он рисует?

– Сазан – шепнул Халим мне свое заключение.

– Пузатый, должно с икрой – подтвердил Фуат.

– В сетях – уточнил я, заметив сетку тонких линий на бумаге.

– Поля ваши, Карлыганские – пояснил межевой, наверно для того, чтобы отогнать нас – с икрой в сетях.

Но тут межевой заметил возню в соседском дворе. Али хлещет Гуль чересседельником по чем придется. Гуль только голову прикрывает руками.

– Вот тебе платок цветастый! – приговаривает Али и хлещет – Нравится? Кизилбашу, лавочнику, сливочное масло, а муженьку на сенокос кислое молоко?

– Что это? – не сразу сообразил межевой.

– Это папа маму обучает по одной доске ходить – попытался пояснить Халим.

Межевой мигом перемахнул через плетень и вырвал из рук Али его учебное пособие. Гуль, прикрывая порванным платьем проявляющиеся на смуглой тугой спине синяки, нырнула в избу. Али покосился на казенную фуражку межевого, понуро отошел под навес, как с раной Мамай.

Перед межевым возникла бабушка Мара:

– Чего ж так, барин хороший, через плетень так-то стибаешь? Чай плетень-то на меже стоит. Сам межевой, а межи не признаешь? Тут дело семейное, без чужих разберутся. А уж коли по-доброму так ворота у нас не закрыты. Постой, спасибо, что сам пришел – стукнула посохом в стенку – Гуль, подай-ка тот сверток! – один глазок окошка освободился от тряпичной затычки и оттуда высунулся белый сверток, бабка Мара приняла, подает межевому – Гусь жареный, с яичной начинкой. Подарок тебе от внука моего Алима. Ну, Лобастым его кличут.

– А! Знаю – отстранил межевой сверток – Верни это Алиму и больше так не делай.

– Чево так? Ой, негоже, барин хороший, не гоже и не гоже. Алим он видный мужик на селе. Не к добру обидишь такого – бабка опечаленно покачала головой, не зная, что теперь делать с этим свертком.

Межевой обратно не через плетень, а выйдя в открытые ворота, вернулся к своему столу.

Мать, Зифа и Фуад с кувшином, с узелком и с Фагимом в руках ушли на яровое поле. Отец выкатил на улицу телегу, чем-то недовольный, без особой надобности, тут же подкрутил тягла на оглоблях. Сивка, зная свое рабочее время, сама пришла с выгона и мерно покачивает головой, отгоняя мошкару.

– Я напою ее, папа?

– Пои – сказал отец, чтобы отвязаться.

Можно бы напоить с колодца, но до Светлого ключа все-таки сколько-то верховой езды. Обогнал бабушку Мару с кувшином за спиной.

– Ишь ты, и Сивка не хочет колодезной воды, подай ключевую.

У родника Сивка к воде и не потянулась. Сама сюда знает дорогу, видно уж была тут, напилась. Покосилась на меня: ну что? Доволен? Обратно домой целиной вскачь. На целине пасутся гуси с гусенятами. Умная Сивка чуть свернула от гусей, но глупый гусак, вытянув шею и шипя, сам полез под копыта. Я оглянулся назад, дело ясное: гусак, последний раз взмахнув уцелевшим крылом, остался лежать в густой гусиной траве. Вообще-то особого греха в том нет, такое бывает. Беда в том, что гусак тот принадлежит дяде Хафизу, старшему брату отца. Дворы наши, задворок к задворку под углом и ничем друг друга не стесняют. На этом ничейном уголке, между нашим и дядиным воротами, не знаю с каких пор ничего, кроме крапивы, не было и никто, пожалуй, к нему претензии не имел. В этом году мы на задворке посадили несколько кустов черемухи, не ради какого-либо дохода, черемухи и над речкой немало. Кусты принялись. Сначала робко, потом сильней зазеленели. Приятность и радость от них все-таки есть. И вот, однажды, эти самые зеленые кусты, один за другим, стряхивая со слабых еще корневищ чужой, похоже, чернозем, перелетели через плетень и обреченные, свалились к нам во двор.

– Садовничайте у себя, а не на чужом задворке – пояснил дядя Хафиз из-за плетня.

К счастью, вовремя осанистая седая голова скрылась за плетнем. В том месте, где только что была голова, просвистела дуга, первая, попавшаяся под руку отцу. Наверно, в тот момент черная кошка пробежала между нашими дворами. Вот почему из-за гусака отец угостил меня порцией «березовой каши». Не смея помогать отцу запрягать лошадь в телегу, понуро стою у частокола. Лопнула, думаю, поездка на Белые Ключи.

– Садись – позвал отец – одно другому не касаемо.

Мигом сел рядом с межевым. Поехали по дороге на Савкино. Слева пары, там пасутся стада овец и коров. Справа рожь. Не ровная: на одних полосках чистая, густая, высокая, вровень с дугой; на других вперемежку с разнотравьем, с голубыми васильками, а на иных и вовсе теребок.

– Одна земля, а родит разно – вздыхает отец

– Хозяева разные – замечает межевой.

– Есть, конечно и это – не совсем соглашается отец – не в том, Иван Иванович, главная суть. Прошлым летом озимый клин был вон там, над Вышеузкой. Мы с Али, соседом, в одном десятке. Рожь у нас на полоске за Трещанкой добрая была, десять пудов верных полагали умолоть с осьминника. В пору налива градом сыпануло – нет, на Бога не сваливаю. Говорят: Бог-то Бог, да сам не будь плох. Мужик на риске живет. Землю на крапленых картах не проведешь: нынче удача, завтра беда. Не сумел беду в одном покрыть удачей в другом, надолго захромаешь. Земля в загадках, а с ней и судьба мужика в загадках. Будь в прошлом году вся наша с Али рожь на том клину, за Трещанкой, так зубы нам с осени на полку. А мы вот все же до нового урожая с хлебом. Без магазея, оттуда ни пуда не взяли. А спасла чересполосица, годами выработанная наука. Над Вершеузкой в прошлом году была у нас еще полоска, так и выручила. В одном месте спашешь осьминник, а после обеда едешь на другой за семь, за десять верст. Зачем? Разве не лучше в одном месте обработать десятину. Ан нет. В одном месте один – целый риск, пан или пропал. В четырех местах по четверти риска – в одном пропал, в другом пан. Земля матушка, кормилица и учитель, и накормит, и чересседельником отхлестает, чтоб не разевал рот на манну небесную.

Слева яровые. Поле пестрое, как лоскутное одеяло. Везде, на всем поле на разноцветных полосках работают, больше женщины, группами и в одиночку. Мотыжат подсолнухи, пропалывают просо, горох. Справа роща Мечетная – кустарник в тысячу десятин.

– Папа, почему роща Мечетная?

– Мечеть наша построена из леса с этой рощи.

– Ну ты. Стены же мечети вон из каких бревен.

– В Аносовском лесу видел какие сосны и березы? Не обхватишь. Здесь раньше тоже такой же лес был. И тоже Аносовский. Община в складчину купила этот лес у Аносова. Согласился, управляющий его убедил. Все равно, мол, гололобые крадут безбожно, рубят, спасу от них нет. Внесли плату кто сколько и чем мог. За тех, кто не мог внести внесли, кто покрепче с условием, что отработают. Само собой, эта отработка намного не растянулась. Кабала это называется. Что такое кабала, ты сроду не поймешь, она годами познается. Так вот, кто больше внес, тот хозяином леса стал. На сторону продавали. Петр Тутаркин, к примеру, и дом, и водяную мельницу построил. Ну и мечеть, хотя в последнюю очередь, тоже построили. А выращивать лес – тут хозяина нет.

В Суходолье и Ендовище трава уже скошена. Убрана в копна. На Белых ключах почва более влажна, здесь сенокос начинается позже. Сегодня здесь растряска покоса, весь луг уже расчерчен вилами, разбит на полоски, количество которых равно количеству десятков мужских душ на селе. Женские души тут не в счет. Тут я даже загордился: хорошо, что я мальчик, иначе бы без покоса остался. От матери и Зифы Сивка ни клочка сена не получит. Вон какие дела. По краю покосов медленно шествует толпа. Впереди толпы особняком идет командующая тройка.

– Министры – кивнул в сторону тройки межевой

– Растряска – дело серьезное – отверг отец пренебрежительное замечание – без жребия на таком деле не обошлось бы, без резни. А жребий для всех твердый закон.

Мы проехали дальше к опушке большого леса, принадлежащего помещику Аносову. А поле рядом с лесом, называемое Три Вяза, общинное, Карлыганское. Остановились, выпрягли лошадь под тремя высокими вязами среди поля. На этом поле межевой отводит участки под хутора. Общинная земля становится частным владением. Над свеженасыпанным бугорком с коротким столбиком в центре, межевой установил треногу с инструментом. Отец с полосатой вешкой пошел к такому же бугорку вдали. И тут подошли к межевому двое – Шигай Лапа и Исмай Аю.

– Здравия желаем, Иван Иванович, помошников примешь?

– Спасибо, сами обойдемся.

– Вот пришли, осмотрели участки, что ты нам отвел. Как же. Телка купишь и то погладишь по шерсти, ножки пощупаешь, на кончике хвоста на шкуру под шерстью заглянешь: бледная шкура – не жди хорошего молока, желтизной отдает – быть корове молочной. А тут земля матушка. Пять десятин, собственная, на кровные деньги. В общем я доволен участком. Спасибо тебе, Иван Иванович. Вот только это… царапина в одном месте. Небольшая, правда, но ведь она год за годом будет расти, чертяка. Минуть бы ее. А, Иван Иванович? Чуток поуже да? чуток вдоль растянуть участок?

– А царапину кому отдать?

– А ни кому, пусть так и останется на общем клину.

– Братья-то твои, насколько я знаю, в общине остаются.

– Остаются, дело их. Братья сами по себе. Дворы врозь. Да я не особо… Нельзя, так нельзя. Тальником обсажу.

– А я свой участок не нашел, Иван Иванович. Нет его там, где ты сказал. Ячмень там Алима Лобастого. Може я не так понял, може ошибка какая?

– Никакой ошибки. Участок этот теперь твой, собственный, законный. Алим там незаконно присвоил общинный надел. А ячмень законно надо убрать и ссыпать в магазей. Хорошее дело у вас – общинный магазей на случай помощи погорельцу или пострадавшему от иной беды. Впрочем, насчет ячменя – это дело общины. Может разрешить убрать Алиму.. А участок твой, пользуйся на здоровье.

– Богом прошу, Иван Иванович, отведи от греха, отведи мне в другом месте участок. Я уж наскребу вам малость окромя договоренного.

– Нет дугого участка. Отведен. Пользуйтесь. Идите. Нам надо работать. Можешь отказаться, оставайся в общине, деньги твои вернем.

Ушли. Исмай понурый, не знает на что решиться.

Вечером к Трем Вязам верхом подъехал Хади Сунчали, самый младший брат отца. Хади тоже теперь хуторянин, на собственной земле, хотя он всего на 2 года старше меня. Дедушка Ахтям умер недавно, прошлой зимой. Хади с младшей сестрой Нафисой остались вдвоем в избе своего отца. Дядя Хафиз стал их опекуном и обоих взял в свою семью. Было в семье шестнадцать душ, стало восемнадцать. Вот дядя Хафиз и взял хуторской участок на имя Хади. На тот участок перевезли избу дедушки Ахтяма. Разобрали, погрузили на роспуски, перевезли на Белые Ключи и стоит там теперь одинокая, пустая изба дедушки. С покоса пришли на обед Хоснюк, Али и их сыновья верхами, Алим и Халим. Пока под костром печется картошка, мужики с межевым затеяли игры. Межевой на листке бумаги написал буквы, показывает и называет которая как называется.

– Косая, сажень, ну, это кувшин, завертка, мерзлая завертка, крюк-сенодерг – по-своему запоминают мужики.

Потом проверка, кто лучше запомнил. А кто не запомнил, тому наказанье – пять букв начертить на земле. А нам разрешили съездить на Вершаузку, самим искупаться и лошадей искупать. До Вершаузки отсюда версты две, не больше. За Ендовищем, где Новый Карлыган, до двух десятков дворов. По пути к нам присоединились Кабир Мазун и Васил Сунчали, сын дяди Хафиза – парни. Из Ендовища вышла группа девушек с песней:

– Тау башина алынгандыр бизнин аул

Бер тишма бар якын бизнин аулга ул

Аулымнын суун тямин ямны белям

Шуна кура соям яным тяним берлям.

Как на празднике веселье, будто не мотыжили, не пололи с самого утра. Кабир поскакал к ним наперерез.

– Прочь с дороги, коли простые.

– То-то же, с полными – показывают кувшины, полные водой родниковой, ендовищенской.

Толстушка Араб Немкай хлестнула лошадь Кабира кнутом. Лошадь круто повернула. Кабир едва удержался на ней. Девушки хохочут. Нафиса Хайрова что-то шепнула своей младшей сестре Зифе, черномазой девчушке. Та подбежала к Василу, подала ему пучок земляники. Васил съел одну ягодку. Едем дальше. Васил запел:

– Мне не надо пуд гороху, лишь одну горошину.

Мне не надо девок много, лишь одну хорошую

На Вершаузке уже таких как мы немало. Купаются, купают лошадей, шум, гвалт, от водяных брызг радуга над речкой. Над кустами черемухи синий дымок. На обратном пути заглянули туда. Там близ костра с удочкой сидит Билял Мазун, старший брат Кабира.

– Рыбку удишь, ужинать где будешь? – поприветствовал Кабир брата – О том, что покоя тебе не дадим и не знаешь, поди.

Билял не ответил брату, из-под листа лопуха достал шкалик, глянул, остаток на донышке выпил одним глотком, из котелка достал вареную рыбину, закусил.

Билял в Карлыгане редкий гость. Раза два в году покажется и опять исчезает. А жена его, Марго, в Карлыгане безотлучно. Марго я и не представляю иначе, как в кругу оравы детей. Как гусыня с гусенятами. И, кажется, всегда брюхата. «Дома не бываю, а ребят полный двор» – слышал, как хвастал Билял. Карлыганцев немало на стороне: на Волге, в Донбасе, Баку, в Ташкенте. Грузчики, нефтяники, шахтеры, землекопы, железнодорожники, Билял не из тех, он зимогор. Зимогоры про себя поют:

– Аринбурда да булдум, Каргалыда да булдум.

Аринбурда, Каргалы, барда темир арбалы,

Зимогордан чигалмабыз, бизни ходай каргады.

На покосы в Карлыгане Билял право имеет. На всё наличие мужских душ в семье. Сена ему не надо, некого кормить. Покос продает на корню. И на этот раз уже продал Алиму Лобастому. Вырученных за покос два мешка ржи отнес домой, себе взял деньги только на два шкалика. На лугах продолжается растряска после обеденного перерыва. Многие уже косят на доставшихся им улюмах. Впереди, поредевшей уже толпы тресялщиков та же утренняя тройка. Коренастый дед Нужа, отвернув свою белую бороду к правому плечу, на вытянутых руках перед собой потряхивает ведро с жребиями: липовыми кубиками размером с пол спичечной коробки. Малорослый, но тоже коренастый писарь Максимыч не глядя достает из ведра кубик, читает во всеуслышание:

– Тирай Немазал! На средний! – кубик в другое ведро.

Грамотных тут нет. Писарь свободно мог бы назвать любого другого. Одни уже выбыли в ведре в руках Максимыча, другие в очереди в ведре в руках Нужи. Повторения не может быть. Тирай Немазал на углу доставшемуся ему укоса наметил косой свою тамгу. Опершись на косу со стороны оглядывает свой улюш: неплохое разнотравье, густо и в рост по колено. Оценке «средний по качеству» соответствует. Только вот терн кулигами. Ничего не поделаешь – жребий – божья указка. А, интересно кабы на кубике было написано Тирай Муслимов, какой бы достался улюш? Кличку Немазал сам накликал. Как-то недосмотрел, дегтя в мазнице не оказалось. А дело на рассвете, непременно в поле за снопами ехать надо пораньше. Смазал оси телеги свежим коровьим кизяком – сойдет на денек. Ан не сошло, версты не проехал, как колеса запели. Хором, все четыре. Навстречу едет Абдул Ташкент со снопами. Уж не с чужой ли полоски затемно прихватил? Порадовал односум. Доброе напомнил. В Ташкенте я хлопок возил с поля на хирман, вьюком на ишаке. Бывало как запоет мой друг серобурый, аж за душу хватает, вот вроде твоих колес. Аллах, напраслину на меня брешут колеса. Пошибче поеду так они скороговоркой: «Тирай-Тирай». Тихим ходом – в растяжку поют: «Тирай нема-азал, Тирай нема-азал».

Вот с тех пор не стало в Карлыгане Тирая Муслимова, укоренился Тирай Немазал. Пришел Билял Мазун, и с ходу к старосте Хусаю Мазун, шумит:

– Твое старанье, дядя родной? Загубил мою душу?

– А шумишь пуще живого

– Покосу говорю. По какому по закону покосу на одну душу недодал?

– Ах, вот ты об чем! Старого-то Мазуна похоронили зимой. Правда без тебя, но похоронили.

– Ну так что ж?

– А то, что покос ему уже не нужен.

– А младшая моя душа? Ведь сын-то мой раньше деда родился!

Не сообразив сразу над чем ближайшие мужики рассмеялись, Билял схватил было своего дядю за грудки, но тут двое мужиков его оттянули в сторону. Без шума дали понять Билялу, что рыпаться ему не стоит. На том было успокоились, но тут Тирай Немазал так себе, между прочим, сказал:

– Терн кулигами на моем улюше. На среднюю оценку.

Дед Нужа услышал, принял на свой счет, аж кубики в его ведре затарахтели. Обеими руками бережно протянул ведро Тираю.

– Бери! – сказал так, будто царь отрекается, великодушно доверяет корону брату своему.

Тут и у Али Нужи холодные мурашки зашевелились вдоль спины. Это потому что перед самым носом Али долговязая спина Сибая Узун. У Али давно уже изба покосилась: наклонилась чуть вперед и влево, на бабку Мару похожа стала. Как и должно быть, нормально. И все-таки нужно было укрепить нижний венец в переднем левом углу. Дело непростое нижний венец заменить. Как заменить – это Али уже придумал. Чем заменить – вот в чем загвоздка. Надо всего-то две слеги, да где их взять, кроме как в Аносовском лесу. В морозную крещенскую ночь Али на дровнях приехал в рощу Мечетную, Буланку укрыл зипуном, снял с себя. А сам, с топором за поясом, в коротком полушубке, набравшись храбрости, пересек пограничную канаву, зашел в Аносовский лес. Добрые деревья, одно лучше другого: дуб, береза, осина. Выбрал осину, полегче рубить. Тишина. Только шорох кое-где – снег с деревьев падает. Утоптал снег вокруг ствола, тяпнул топором. Гул по всему лесу пошел. Была, не была. Заработал топором не оглядываясь. Осина по корню легла. Очистил сучья, отмерил шесть шагов, отрубил вершину. Готово бревно на погрузку. Подогнал дровни, вагами накатал, привязал и домой. Благополучно нырнул в свой двор. И тут-то, у себя во дворе – чтоб тебя черти с кавасим! – сам аносовский поленщик, Сибай Узун дожидается.

– Здравствуй, батак! – из заиндевевших усов Али с трудом выжимает улыбку – у Гуль брага есть добрая, зайдем, погреемся с мороза.

Сибай, не сказав ни слова, взял с дровней топор и уходит.

– Стой! Ну, что ты эдак? Родней ведь приходишься по линии бабки.

Годовалым бычком расплатился тогда Али за ту осину. Немало здесь кто кому должен. Заварись погуще каша, кое-кто рассчитался бы с долгами под шумок. Но заваруха не состоялась. Дед Нужа покорно принял ведро с жребиями, пошли дотряхивать.

На Трех Вязах мы остались ночевать. Туда же приехали ночевать Хостюк и Али с сыновьями. После ужина, когда расположились спать на свежескошенной траве, межевой со старшими о чем-то беседовали, а мы втроем особо.

– Семизвездица, семь братьев небесных, семь раз скажу. Скости боже семь грехов моих – помолился Халим.

– А какие у тебя грехи?

– Не знаю, это молитва такая. Какие ни на есть грехи, Бог услышит мою молитву и скостит.

– Всем? Карлыганским, Савкинским, Сейминским, Полчаниновским? Как он успевает?

– У него помощник есть, вроде нашего Максимыча. Только зовут его Гаврилович. Вот Бог услышал мою молитву и приказывает: «Слышишь, Гаврилович, скости Халиму семь грехов. Ну, деда Нужи внук, из Карлыгана, Лопатинской волости, Петровского уезда, Саратовской губернии. А еще у него есть помошник по убийству, Азроилат называется. Так тот, как только кто-то народился на свет, сразу в заметку: назначает срок, когда его убивать.

– Зугра Багрова сама повесилась.

– Это самый большой грех.

– Она бы помолилась, попросила, чтобы он скостил ей грех, да уже поздно.

– Она что-то не поладила с Богом, назло ему: на ж тебе!

– Азраилу за такую промашку, наверное, досталось.

– А кто знает, может они ладят между собой. «Ворон ворону глаз не клюет», как говорит бабушка Мара.

На том и заснули. Проснулись и поднялись до восхода солнца, но старших и межевого проспали. Знаем, что они на покосах и мы пошли туда. Косят втроем уступом, один за другим. Уже пройдено несколько покосов. Мы знаем, что скошенную траву следом нужно сгребать в небольшие валки, тогда она сохнет не теряя упругости, не крошится, сохраняет приятный запах. С первого поля прибежал подпасок Фатах Плясай.

– Бугай там – только и сказал. Запыхался, больше слова сказать не может.

Почувствовали, что что-то неладно, дали ему успокоиться. Немного отдышался.

– Бугай общественный страшно замычал на все поле. По-собачьи отрыл копытами землю и та, похоже, Шакир Седой.

Хоснюк верхом поехал на паровое поле. Али остался косить. Мы с отцом пошли к Трем Вязам. Межевого там нет. Может быть в лес зашел ягоды собирать? Я пошел по одной тропе, отец по другой. Окликаем. Мне навстречу Билял Мазун.

– Не ищите. Вон там он – кивнул на межевой столб и окликнул отца.

Межевой столб перевернут кверху крестовиной. Из-под свеженасыпанного бугорка торчат ноги, в сапогах межевого.

– Твоя работа? – спросил отец, помолчав с минуту.

– Карлыгану отвечать – сказал Билял.

-–

Из музея Галя пошла домой, а мы с Заремой и Сашей приехали на дачу Ломовых, что на острове среди Казанки. Гости из Хабаровска, Масловы, уже уехали домой. На даче дядя Муффизал. Нафиса и Андрей. Нафиса и Андрей ведрами носят воду из Казанки. Поливают огород и молодые насаждения. Муффизал слепой, сидит на скамейке, опершись локтями на колена. К Казанке спуск по крутому откосу. Так ведрами воду на полив не натаскать. У ограды в штабеле лежат дюймовые трубы по 8-10м длиной каждая.

– Что за трубы – спрашиваю Нафису.

– Водопровод строим на кооперативных началах.

– Разрешите что-нибудь сделать для облегчения подачи воды на полив.

– Сделай, Риф, пожалуйста – Нафиса убеждена, что сделаю.

Разложили трубы от косогора до верхнего края огорода. Трубы без резьбы, состыковали кусками резины от старой автокамеры, нижний конец укрепили в дырке железной кадки, установленной на столе над косогором. Зарема тяпкой готовит борозды.

– А мне что делать? – потревожился Муффизал, не дождавшись нас.

– Идем! – поставил его у стола – будешь подавать воду ведрами Андрею на стол.

Конвейер заработал. Теперь воду в ведрах таскаем только по откосу на короткое расстояние. С речки берет Зарема, подает Нафисе, Нафиса мне и Муффизалу, Муффизал Андрею, Андрей выливает в кадку.

– Пошла – сообщил Саша с верхнего конца.

– Направляй в борозду, знаешь же как.

Огород полили. Нафиса с Заремой взялись готовить ужин. Андрей с Сашей пошли прогуляться по острову. Мы, дядя с племянником, сели на скамейку.

– Хуже всего, что читать не могу – жалуется дядя.

– Наверно, и тот красный камень на своем настоял?

– Факт.

-–

…За околицей толпа. Тут же стоят подводы, груженные котомками. Али, мулла, произнес напутственный азан.

– Амин! – вздохнула толпа, подняв руки.

– Да будет аллах с вами, трогайтесь – сказал староста.

По дороге на Савкино растянулся обоз. Старики, женщины остались на околице. На нашей подводе дедушка Ибрагим, дяди Заки, Халим и Муфизал, и я. Муфизал, закрыв лицо руками скулит:

– Слепну. Да уж ослеп. Ах ты бабушка, бабушка! Зла не хватает тебя ругать. Не глупая же. И надо же такое придумать. Сонному. И позор.

В подводе впереди нас дядя Хафиз с двумя старшими сыновьями – Хан и Кашаф. На подводе позади нас Али, хоснюк и Вальшины Закарья с Батыром – дядя с племянником. В поле за Трещанкой на меже темнеет бугорок. Хоснюк сошел с телеги, подошел к тому бугорку, опустился на колена, постоял там с минуту и опять вернулся, сел на подводу. Там на меже под бугорком младший брат Хоснюка Шакир Седой. Обычно, перед тем, как похоронить покойника, мулла обращался к собравшимся на похороны:

– Хорош ли был при жизни покойник?

Про одного толпа дружно отвечает «хорош был», про другого не очень дружно, про иного язык не поднимается сказать «хорош был», молча дают согласие хоронить на кладбище. Шакира хоронить на кладбище мулла отказался, высказав сомнение, что Шакир кончил самоубийством. Люди не только хорошо знают, что Шакир был убит ударом в висок чем-то тяжелым, но и догадываются кем убит. Шум поднимать по этому поводу большинство общины не хочет, а у Хоснюка поддержки нет. К городу Петровск подъехали под вечер. При въезде в город на самом краю огороженная плетнем землянка, жилая, с окошком на уровне земли. Внутри изгороди визжат поросята. Женщина из землянки вынесла в ведрах пойло.

– Здравствуй, Варвара! Здравствуй тетя Варя!

– Никак земляки? – приглядывается Варвара, пристроив ладонь козырьком над глазами – Здравствуйте, милые. К чаю бы вас пригласила, да больно вас много нынче потревожили.

– Спасибо, Варвара, мы в постоялом, а нет и табором устроимся.

– К Аксену, к Аксену езжайте. Злобин постоялым двором и кормится. Просторный двор.

Перед железным мостом через Медведицу несколько подвод свернуло вправо, в том числе и наша и скоро остановились перед тесовыми воротами, которые как бы сами собой раскрылись.

– Добро пожаловать гости-земляки! – позвала пожилая женщина, выйдя в калитку – на тридцать подвод место найдется. Не все сразу. В три партии, по очереди. Телеги потеснее. Оставьте проход в заднюю калитку, на водопой к Медведице. Лошадей под навес к коновязям. Лятюк, Айша! – крикнула в калитку – ставьте оба самовара.

Засветло устроились. В свою очередь зашли в просторную бревенчатую избу ужинать. Вдоль длинного стола длинные скамейки на двадцать мест. Молодая женщина поставила на стол две большие чаши со щами. Девочка лет десяти разложила на столе ложки и нарезанный ломтями хлеб.

– Чайку может кому? – предложила хозяйка.

Нашлось немного желающих. Хозяйка подала большой чайник, один стакан и предупредила:

– Потише с этим. Будочник иногда заглядывает.

Не мешкая управились с ужином, вышли во двор, освободив место следующей партии. Хозяйку зовут Суляй. Чудное имя. Моя мать родом из деревни Суляевка, что за Узой, а зовут ее Араб. Почему? Из отрывочных разговоров на дворе я узнал вот что: Варвара – крещенная татарка. Что же она теперь не татарка? Муж Варвары Кондрат мордвин. Варвара теперь мордовка? Он бывший житель Карлыгана. Теперь Кондрата зовут Городской. Злобины тоже бывшие карлыганцы. Есть такая песня:

Алнызбадан ачкыч алдым арт келетка барырга

Алты бегла саклай тора уяр устума салырга.

Чилдыр, чилдыр. Ни чилдырды? Шарафынын тянкесы.

Карим урманда хабар килген: мунча яксын анкесы.

Говорят, что эта песня про Злобиных. Когда-то близ Карлыгана в Переднем (Карши) лесу скрылись беглые мужики, жили в лесу в землянках. Эти беглые украли из Карлыгана девушку по имени Шарифа. Она так там и осталась с беглыми. Вышла за одного из беглых, Злобина, замуж. Злобины Аксен и Суляй вроде татары, разговаривают и по-русски, и по-татарски. А вроде и не татары, не поймешь. На улице где-то звонко зазвенел женский голос:

– Звенит звонок насчет поверки-и.

Потом хрипловатые мужские:

– Ланцов задумал убежать.

Чем-то эта песня похожа на песню Сидика Ары: «Долго я тяжкие цепи носил…». Сидик был на каторге, в Сибири, за пожар на усадьбе Аносова, вернулся в Карлыган недавно. Меня позвала Айша. Зашли в горницу. В открытое окно слышна также песня про Ланцова:

– Ланцов спустилси-и, перекрестилси-и.

Опять похожа на песню Сидика: «Ожил я, волю почуяв…».

Айша из-за зеркала, что висит на простенке между окнами, достала две картинки, предупредила:

– Я их прячу, мама ругает, говорит, что картинки грех. Вод этот царь.

На чем-то сидит мужик с ладными усами и бородкой, со шлеей на плечах и через плечо. Рядом с ним орава девушек в белых платьях с обоих сторон и один мальчик. На другой картине лодка, несколько мужиков сидят за веслами, а на носу сидит крупный, ладный мужик.

– Тоже царь?

– И нет. Просто Стенька Разин. Он хотел убить царя, чтоб народ сам по себе, без царя жил. А царь одолел его, отрубил ему голову. Перед тем Стенька попрощался. Вот так. И пропела тихонько:

Поклонился он народу, помолился на собор.

Прощай Дон, прощай и Волга, прошай Матушка Москва.

И скатилась с плеч казацкая, удалая голова.

За окном на улице орава парней с гармошкой и балалайкой. Мы выбежали за калитку. Рыжий парень в лаптях пляшет, волчком крутится, приговаривает:

– Лапти мои худые были в Астархани.

Под Дубовкой ночевали, в Логу завтракали.

– Жарь. Матвей, не жалей лаптей! – кто-то крикнул из толпы.

Балалайка тренькает:

– Лапотки мои худые были и в Казани,

А в Казани, на базаре новые вязали.

– С какой радости разошелся? – придрался к рыжему какой-то прохожий.

Рыжий перестал плясать и говорит прохожему:

– А с той радости, что завтра казенные харчи от пустого супа. Ребята! Тут безрадостный объявился. Поучим его раду стараться.

Один из парней ласково задабривает будочника:

– Ты, папаша, сиди. Конура у тебя добрая, полосатенькая. Сиди в ней спокойненько. А мы тут своим делом без тебя управимся. Пришел откуда-то хозяин, Аксен и нас с Айшой загнал в калитку, к себе на двор. Наши уж большей частью спят на телегах. Кабир Мазун сидит на телеге, опустив ноги за грядку. Покачиваясь, мурлычет песню:

– Карма дуга башлары, баштан ярла башлады,

Сау булл, жаным, сау булл диган

Барлып елы башлады.

Замолк и, кажется, сидя задремал. Но вдруг подскачил, ударил кулаком по наклеске:

– Дрыхните? Зачем это, спрашиваю я вас? Почему это ни с того ни с сего я должен хлеб необмолоченный оставить на току? Что молчите?

Кабир, видимо, перебрал лишку из того чайника казенного чая. Дядя Заки, Хан, поднялись со своих мест, уговаривают Кабира ложиться спать, а тот пуще куражится:

– А что мне германец? Он мне не должен и я ему не должен. Земли мало у германца? Пусть у Аносова берет. У Аносова земли тыща десятин.

Кабира связали, в рот ему пихнули пучок травы и уложили на телегу.

Тихо стало. Рассвело. Одни выводят лошадей на водопой, другие в ясли кладут снопы овса. Сквозь щель в крыше под навесом протянулся узкий лучь восходящего солнца. В заднем углу под навесом в санях спят двое. Рядом стоят Суляй и дедушка Ибрагим.

– Нынешней весной поженились – говорит Суляй и вот забрали его. Думала в ухо ему царсой водки капнуть, либо глаз чуть потереть красным камнем. Не дался.

– И молодец. Зачем загодя себя калечить? Ну что ж война? Не в первый раз. Я вот на японской был. Что там толковать – всякое было. Вернулся жив-невредим.

Из-под тулупа вылезла Латюк, оправила платье, прошипела:

– А сам двух бельмастых привез – и ушла.

Дедушке возразить нечем, верно: из троих двое бельмастых. Халим еще в детстве кончиком кнута случайно задел по глазу, оттого правый глаз бельмом оделся. У Муфизала тоже правый глаз белым платком завязан. Из-под тулупа выглядывает обритая наголо круглая голова Ахмеда младшего, Злобина. Он еще спит. В тот день обрили дядю Заки, братьев Хана и Кашафа Сунчали и соседей Али Нужа, Вальшиных Закарию и Батира. Дяди Халим и Муфизал и Хоснюк Седой вернулись домой с белыми билетами.

-–

– Правым глазом туманно, но все же видел. А левый все время был нормальный, без очков читал – говорит Муфизал – и вот в прошлом году, кажется, ни с того, ни с сего катаракта. Так теперь называется бельмо. Хуже всего, что не могу читать. Нафиса иногда читает мне вслух. Я слушаю. Египет, значит, придерживается политики открытых дверей, как у нас было в Карлыгане? Помнишь? А ты тогда, карапуз, старшим мужиком был в хозяйстве.

-–

…В Карлыган тогда приехал становой и отец межевого. К съезжему дому вызвали муллу и нескольких стариков. Становой в ящиках межевого нашел какое-то письмо.

– Почерк знакомый? – спрашивает.

– Как же мне не знать подчерк сына, Вани?

– Тем хуже – покачал головой становой.

Старики твердят, знать ничего не знают. Отцу дает мулла Али Коран, чтобы поклялся на нем. Отец отказался. Увезли его в город и долго от него не было ни слуху, ни духу.

Первым с фронта вернулся Муртаз Сали на деревянной ноге с крестом на шинели. Женился на Халиде, младшей сестре Гани Пута. Потом приехал Вальшин Закарья. Целый, невредимый, статный, в новой форме, как офицер. Похоже в чине каком-то. Может быть даже фельдфебель. Первым делом у себя на дворе в большом котле сварил Закарья кисель. Созвал детей со всего Карлыгана, угостил киселем. Недолго был, опять уехал. Оказывается, он служит деньщиком у какого-то чина. Это уж Муртаз Сали потом рассказал. Закарья, мол, и повар и прачка, и портной, и чистильщик сапог, живет как у Христа за пазухой.

Осенью шестнадцатого к нам с Кавказа приехала молодая, чернявая женщина по имени Хайрия с двумя детьми. Сын ее Камил мне родственник, а дочь Фахрия младше. Говорят на непонятном нам языке, мол, по-чеченски. Кое-как объясняемся по-русски. Она, оказывается, жена младшего брата отца Зарифа Сунчали. Где теперь Зариф Хайрия не знает. С начала войны где-то пропал. Хайрия привезла весточку от нашего отца, что он на Кавказе, живет у незнакомого нам родственника Борсеева, лесника, в лесничестве и работает, жив и здоров. Хайрия оставила у нас детей, сама уехала на Кавказ.

Позже возвратился с фронта Юнус Немкай. Однажды утром Али Лобастый обнаружил, что у него из незапертого амбара исчез мешок муки. Явные на снегу следы австрийских ботинок от амбара привели ко двору Юнуса Немкай. Мало того, на кантах австрийских ботинок с толстыми подошвами заметили приставшую муку. Юнуса привели к съезжему дому, где собралась толпа. Точно не помню весной ли это было или зимой. Помню, что Юнус в ботинках и шинели, потупившись стоял у завалинки и на него с сосулек под карнизом капала вода.

– Дело ясное – говорит староста Хусай Мазун – не с заработков Юнус приехал. Дома в сусеках пусто, жена с детьми.

– Не зуди – поднял голову Юнус – Идемте. Покажу.

Толпой пришли на гумна вслед за Юнусом. Раскидали снег у скирды соломы и там, как боров, лежит мешок с мукой.

– С кем был? – крикнул кто-то. Не мог однорукий пронести версту шесть пудов.

Свистнула оглобля, Юнус упал на карачки.

– Что вы делаете? Стой! – крикнул староста.

Поздно крикнул. Уже жердями добили Юнуса.

Вот оно: ак каннга басып карым,сени сагынган саим.

Скучал там, на фронте Юпус за Карлыганом, вот всё-таки повидался.

Да, у нас в Карлыгане замков не было, двери держали открытыми. Ну, иногда, когда семья отлучалась на неделю или больше, двери снаружи подпирали жердями. У одних нечего брать, к другим, где и есть кое-что, не больно захочешь лезть.

Глава 3

– Алифиин бер асты, бер осты, бер ото росы – проборматал Муфизал, закрыв глаза, задремал что ли? Во сне? Но тут же догадался. Вспомнил.

-–

…Зимой семнадцатого в Карлыгане открылась школа. Дело небывалое. Специального помещения для школы не было. Приезжий учитель Сарманов уговорил стариков, попросили муллу, чтобы мечетью попользоваться. И староста не возражает. То есть не староста, это по старой привычке так называют. Хуссая Мазуна уже уволили. Поскольку писать кое-что приходится, а писать кроме Максимыча некому. Максимыча в должности писаря временно оставили. Вроде временного правительства. Председателем совета выбрали Абдульмена Немкай. Белял Мазун появился в Карлыгане с красной повязкой на рукаве. С готовым назначением от волости в должности милиционера. Белял чуть было не испортил дело со школой. В сопровождении муллы Али, учителя Сарманова, председателя и стариков зашёл в мечеть, довольный объявил:

– Тут и быть школе. Лучше некуда. Гляньте – кивнул на стену, где на штырях висят чалмы – на триста дворов, сколько? 12-чалм. Пусть эти 12 стариков молятся себе сколько душе угодно, четыре раза в сутки, а пятый, дневной сеанс, сократить. И не зря дрова будем жечь.

Возмущённые зашумели было старики, но мулла и учитель утихомирили. Решили школу открыть в мечети. Учеников набралось до полсотни. В возрасте от десяти до двадцати лет, мужского пола. Насчёт столов или скамеек никому и в голову не пришло, все устроились на полу, считая, что так и должно быть. Книг и тетрадей, конечно нет, тоже про них никому и в голову не пришло. Начали с азбуки, с буквы «а». По-арабски это мудрёная буква.

– Алифиин бер асты, бер осто, бер оторосы – загалдели вслед за учителем с полсотни голосов.

– Ну как? – спрашивает Сарманов – полагаю, что алиф усвоили.

– Усвоили товарищ учитель, давай дальше.

Называть себя и друг друга товарищами научил учитель.

– Скажи, товарищ Халим, что усвоил.

Халим встал руки по швам, отчеканил:

– Алиф ведёт себя разно: то тут лежит, то там лежит, то кубарем катится.

От хохота окна задрожали. Но это прошло, дальше больше дело пошло, посерьёзнее. К февралю мы шумели с толком.

– Каля расул улляхи. Посланник Аллаха на земле сказал: Архаму Тархаму я архамур рахимин. Сейте добро и добро пожнёте. О, добрый из добрейших…

В ту зиму приехал отец. Я похвастал ему своим знанием:

– Каля расул улляхи, лякум динукум валядин.

– Что? Что?

– Ну, это значит, посланник бога сказал: «ты как хочешь, а я по-своему».

– Вот это да! А я беспокоился. Мулла у нас уже старый. А тут, оказывается, готова молодая смена – вздохнул.

Сарманов из Карлыгана вскорости после того уехал, а отец стал учителем. Тоже начал с буквы «а», но уже с мелом на чёрной доске.

Однажды вечером он всех нас вызвал на улицу, показал на дальний горизонт, спросил:

– Что за тонкие полоски там на снегу чернеют?

– Полынь на межах! – ответили мы хором – всем известно.

– А сколько сажень от межи до межи?

– Сорок – ответили мы смело.

Тоже известно. И ахнули: там садиться солнце занимая место от межи до межи. Солнце в сорок сажень в поперечнике. Всегда считали, что солнце со сковородку величиной. Иначе считать и в голову не приходило.

Отец с тех пор надолго остался учителем в Карлыгане.

На Карлыганке, на нижней речке паводок. Летом Карлыганку воробей вброд перейдёт, а весной грозно гудит, верхом на лошади не переедешь. Не долго бывает паводок, с неделю, не больше. Детей не удержать, так и тянет их к речке. Снег уже растаял. Земля париться, солнечно, тепло. И женщины выходят на берег за детьми присмотреть, и самим им интересно на паводок посмотреть. В эту весну особо радостно. Поля и леса теперь свободны от Аносовых и Найдёновых. Рубили зимой аносовский лес, кто сколько мог и кому не лень. Правда некоторые сомневались: как бы боком не вышло. Большинство уверено: всё, отошло их время. Наша власть, так и называется – рабочее-крестьянская, советская. И армия Красная, рабоче-крестьянская. Не пятый год. Вон оно и тут. Кивают на винтовки в кизлах тут же.

Мы тоже тогда свалили несколько корней деревьев. Но немного осилили. Привезли только два бревна домой, хотя бы на столбы для ворот. Посмотреть на паводок пришли и мы. И вдруг Камил заплакал навзрыд.

– Что с тобой, братик, испугался?

– Домой хочу.

– Ну, пойдём тогда.

– Ни сюда, на Кавказ.

– К маме хочу – заплакала и Фахрия.

Наверно сердце почуяло у них. Вскорости в Карлыган приехал дядя Зариф, которого я увидел впервые. Он моложе отца, но очень похожи. Зариф приехал из Турции, где был всю войну, работал там в портняжной мастерской у турка. Приехал только по разрешению за женой и детьми. Уехал обратно вместе с детьми.

У Гутаркиных теперь мельница с нефтяным движком. Мы с отцом привезли на помол несколько мешков ржи. Заняв очередь, отец уехал обратно домой, я остался с мешками. Старик Пётр сам за мерошника, а Кузьма в машинном у движка. Стоя в дверях, я смотрю на чудо: стоит штуковина, чуть больше злобинского самовара, по бокам бесшумно вертятся два колеса, от одного из колёс в щель протянут ремень и от того ремня работает мельница. Кузьма то масло в какую-то чашечку наливает из жестяного чайника, то тряпкой протирает бока движка. Не прогнал меня.

– Сядь вон туда – показал на скамейку – смотри оттуда, не подходи близко.

Прибежала Настя, позвала отца обедать, сама осталась.

– А ты что тут? Ба! Это мы с тобой на карусели катались? Подрос-то как! В очереди за зерном? Смелем.

Вышли на шум на улице. Пётр за повод тянет лошадь, а мужик сейменский кнутом хлещет с воза, шумит:

– Без горца не похудеешь. Хватит, при Николашке наел пуза на наших горцах.

Лошадь круто свернула, воз соскочил с передка, свалился на бок, мужик успел спрыгнуть, скрутил Петру руку за спину. Подскочили ещё двое мужиков, понесли его в машинную будку, бросили под маховик. Настя нажала на какой-то рычаг, убежала к отцу. Пётр с окровавленным лицом и руками выкарабкался из-под остановившегося маховика. Сейминские подняли воз, уехали. Я решил, что сейчас раненому нужна вода, с вёдрами сбегал на речку. Принёс. Кузьма уже здесь. Положил руку старика ему на грудь, сказал:

– Готов.

-–

…Как-то в прошлом, или в позапрошлом году к дочерям Нурали, Надеевым, пришла старушка. Я до этого её не знал. Назвалась Зифой Максудовой, Карлыганская, живёт в Казани. Расспрашивать не стал, но, пожалуй, она из тех Максудовых. Ты знал Юсуфа Максудова?

-–

…В марте двадцатого у Али Нужи ожеребилась кобыла. Вечерком проведать роженицу, посмотреть на новорожденного и за одно так просто покалякать у Али собрались соседи и прочие. Буланка у порога спокойно ест межку. Жеребёнок стоит рядом, широко расставив тонкие ноги, ещё не очень осознавая, что случилось. На ноги его поднял не осознанный им приказ, сработало что-то не по его воле.

– Не согреется никак всё ещё дрожит – говорит Халим.

– Чай задрожишь. Мог бы и совсем окочуриться, кабы не подоспели. Надо же такое – крышу с конюшни кобыле скормили.

– А чем кормить? – голос Гуль с тёмного угла.

– Мозгами. Когда мозгами шевелишь, кобыла сама себя кормит. Вот привёз воз хвороста – и вязанка сена. За нефтью для Кузьмы съездил – и мешок отрубей.

– Бабки точёные – старается Халим отвести разговор от раскрытой крыши – от иноходца Лобастого.

– Давно Лобастый в иноходь пошёл? – голос Фатаха Плясай.

– С тех пор, как Билял в Карлыган заявился с красной повязкой на рукаве.

– Дело прошлое, дядя Билял. Правда люди брешут будто ты видел тогда, кто межевого укокошил, да промолчал. За мешок картошки?

– За молчание, вишь, платят. А за болтовню? Или болтуна хлебом не корми, дай поболтать.

– Дак я не в обиду кому. Люди говорят будто сначала Шакиру предложили обтяпать это дело, да он отказался. Тогда самого Шакира в борозду уложили, спокойнее.

– Сорок – объявил Тирай Немазал.

– Покаж на свет – потребовал Закир Сали.

Тирай поднёс к лучине в горшке короля и даму червей. Убедились нет обмана. Игра продолжается.

Закир Сали председатель сель совета, кому доверены общественные дела, но карты помимо общественных дел, тут своё особое правило, сельсовету не помеха. Только вот сельсовет избу Закиру достроить помешал. Всё некогда. Так, что семья Закира в бане зимует. Жену себе Закир с фронта привёз. Первые месяцы прожили у старшего брата Мустая. Хотя в тесноте не в обиде, да всё-таки тесновато. Привёл Закир свою жену в баню, что на задворках у ручья. Анна ростом не велика, в бане потолка головой не достаёт, а Закир Присел на корточки.

– Тут, пожалуй, просторнее будет нам чем у брата. Как по-твоему, Анюта?

– Правда – не раздумывая согласилась Анна – Только вот вместо каменки печку бы сложить.

– Не надо, баня пусть как баня. Нам только перезимовать. Крыша над головой есть. У брата запас леса зря лежит, отдаст нам. Прямо с завтрашнего дня начинаю рубить свою избу. К весне срублю. За лето, между прочим делом, недоделки доделаем. К осени будем в своей избе.

– Надо Закир. Чуешь? – взяла руку мужа, прижала к паху – уже на волю просится.

И вправду Закир начал рубить избу. Но в ту же зиму Закира выбрали в Совет и сруб застрял на четвёртом венце.

Анна иногда с ребёнком на руках выходит к соседкам, жалуется:

– Чукунган, некрещеный Закир. Всё в совете, да в совете. А мы с дочкой всё в мунче, да в мунче.

– А совет наш тебе, Анюта, такой: брагу свари, да помощь созови. Все придём, и мужики, и бабы. За раз в своей будешь. Ну кое-что, мелочь там, сама доделаешь.

– Правда, соседушки? За брагой дело не станет – повеселела Анна – А черёмуха, что посадили весной близ сруба, зацвела. Хорошая примета. Правда нравится мне тут. Не хуже, чем у нас на Черихе.

– Куда твоей Черехе до Карлыгана. Нигде нет воды вкусней, чем на нашем Светлом ключе.

Помощь была уже осенью. Сруб под крышей, немного дела осталось: печь, да окна, двери.

Прибежала Айша Вальшина с ведром.

– За огнём к вам. Прозевали мы, разини. Ни искорки в золе. И с вертушкой ничего не добились.

Мунира достала совком из печи немного жару, высыпала Айше в ведро.

– Чего босая?

– Лапти не нашарила в темноте. Да тут далеко ли, и побежала.

В мёрзлых окнах промелькнул отблеск.

– Жар-птицу поймала – заметила бабушка Мара.

Дед Нужа закончил плести лапоть и снимая с колодки, бросил под лавку, где уже лежит его пара. Пройдя между Буланкой и жеребёнком, полез на полку. Опять открылась дверь. Клубы тумана поползли.

– Кто там? Не заходишь, так закрой с той стороны.

– Дядя Али, на хвылиночку вас.

Али вышел в сенце, и через минуту обратно зашёл вместе с девчонкой. Как по команде поднялись картёжники. Вместе со всеми ушёл и Али.

– Никак Дуся? – по голосу узнала Гуль – Из леса?

– Ага ж.

– Ну пройди к печи, погрейся.

– Та я не замёрзла – но к печи прошла, присела.

– Григорий с Ариной здоровы ли?

– Здоровеньки. Я по силь до вас. Хоч трошки. Кажут ваши из-за Влги привезли.

– Правда Дуся, везли, целый воз везли, да не довезли. В Карабулаке какой-то комиссар задержал их, мол, испикулянты, заставил в теребиловку ихнюю ссыпать. Денег давал со скатерть величины. Не знаю уж сколько миллионов. Не взяли наши денег. Сам, мол, сходи с этими деньгами по своей надобности. Но всё же ухитрились, сколько возможно, в штаны насыпать. Так ехали с этой солью в штанах и в мешок не ссыпали, побоялись, как бы ещё где какой комиссар не задержал. У Тирая волдыри до самого пупа. Вот сам он, Тирай-то, только что ушёл, не дал бы соврать. Но много ли в штанах? Родне своей по щипотке и вся. Мы ржавый сердешник в воде кипятим, так немного солью отдаёт. Этому, спасибо, Шибай Салиятли научил.

Со временем или в зависимости от состояния меняются и прозвища, даже прочно прилипшие. В дохуторское время был Шигай Лапа. На хуторском участке Шигая как раз оказались три вяза. Шигай их спилил, так что получились два сиденья и стол. Мало кого не возмутил этот поступок Шигая. Возможно в отместку Шигая прозвали Столы-пень. Шигаю, напротив, прозвище созвучное с фамилией хуторского бога, понравилась, он охотно на него отзывался. С другой стороны, Шигая и уважали, как мастера на все руки. Он всё для себя необходимое – от иголки и пуговки, от шила и швайки, до ножа и топора, до штанов и шубы – делал сам. Вот почему его похвально прозвали Салиятлы. Точно не могу определить, чему по степени соответствует это прозвище – смышленый, золотые руки, в общем «и швец, и жнец, и на дуде игрец». Не без того, конечно. Иногда Шигай ошибался и исправлялся. Был случай, к примеру, с граблями. Состругал колодку из берёзы, выдержанной в тени под навесом. Даже стёклышком отшлифовал. Любо глядеть. Просверлил дыры в колодке, девять для зубьев и две для держака. Забил, заклинил зубья. Вставить держак – мать честная! – дырки-то в одноряд. Колодка испорчена. Надо делать другую, чтоб без ошибки. С шубой тоже была небольшая промашка. С отчинкой овчин всё ладно. По цвету разные, но это для качества вычинки не имеет значения. Выкройка подвела. Одну половину сшил, всё как надо, все швы с прокладками. Точно так же сшил вторую. Осталось прошить шов вдоль спины и – мать честная! – обе половинки правые. Целая шуба получается в том случае, когда одна половинка шерсти во внутрь, другая наружу. Когда дочь шье, тай рыгоче, маты поре, да плаче. Не беда, распорол, да перешил. Тут надо овчин ещё на одну такую же шубу, и выкроить обязательно неправильно, обязательно две левые половинки. Только тогда, без порчи материала можно получить две шубы. По неволе рабочая и праздничная.

В ту мартовскую ночь с четверга на пятницу (не знаю какого числа это было) утром у мечети были обнаружены растерзанные трупы Максутовых, Юсуфа и Яфара, отца и сына. Юсуфа я увидел весной 18го. Где он был до этого – не знаю. Высокий, плотный мужчина, чем-то от прочих карлыганцев он отличался. Семья его, жена и взрослый сын Яфар и две младших дочери, Зифа и Закия, жила в Карлыгане, занималась хозяйством – одна лошадь, корова. С прибытием в Карлыган Юсуф у себя в хозяйстве мало занимался.

Тогда же в восемнадцатом в Карлыгане появились Шигай Рамазан, Фатах Рамазан и Юнус Шуши, которых так же до этого я не знал, но семьи их были в Карлыгане. Вернулись с войны Заки Надеев, Кашаф Сунчали, Ризван Абдрахманов. Ризван женился на нашей Зифе, сестре матери и вместе с женой переселился в город Петровск.

И вот эта группа занялась в Карлыгане делом, кажется, не имеющем дела к хлеборобству. Собрала молодых парней, 16-18 лет, в так называемый отряд около 50ти человек, который каждый день по нескольку часов учился военному делу. В том отряде были и братья Фатах и Заки Плясай, Яфар Максудов, Махмуд Хайров, Васил Сунчали, Муфизал Надеев, братья Абдул и Риф Сунчали – сыновья дяди Юнуса и многие другие. Обучали этот отряд Муртаз Сали и Кашаф Сунчали. В распоряжении этого отряда было немало винтовок, патронов, гранат и один пулемёт, собранные у бывших фронтовиков. Этот же отряд строил школу. К осени бревенчатая школа, крытая тёсом, была готова, началась учёба. Учителей было двое – отец и Шигай Рамазан, иногда и Юнус Шуши. Отец учил детей, Шигай и Юнус взрослых. Юнус занимался с пожилыми по ликвидации безграмотности. Пожилых в группе Юнуса было немного и непостоянного состава. У Шигая была группа среднего возраста, от девяти до восемнадцати лет. Здесь были мальчики, парни и девушки. Девушек было до десяти. Среди них Нафиса Хайрова, Араб Немкаева, Шафика Адамски – дочь муллы Али, Сайда Сунчали – дочь дяди Хафиза, Марго Рамазан – сестра Шигая и Зифа Шабаева – дочь Ахмеджана Шибай. Если судить по представлениям о школах вообще, то в обучении Шигая не было никакого порядка, но учёба была интересна. Он учил нас грамоте по-татарски и по-русски одновременно. И в то же время читал нам вслух «Шурали» Абдуллы Тукая, как сказку. Однажды молча пошагал перед нами и сказал: «слушайте про лес». Не помню рассказа, хотя и короткого, но до сих пор помню: “стоит стеной зелёный лес, на лес надвигается буря”. Мне показалось, что не Шигай, а лес грозно предупреждает, зашумел листвой на бурю. И осень. «Что, дремучий лес, призадумался? Что, Бова-силачь заколдованный грустью тёмною затуманился?»

Первые недели ученики, так же, как тогда в мечети, сидели на полу. И вот, однажды Шигай спрашивает у нас, у кого какой плотничий и столярный инструмент есть. Оказывается, есть у многих. Шигай распределил кто что должен принести завтра. На другой день в школе оказались свежераспиленные березовые и осиновые доски. Два дня ученики вместе с учителями мастерили столы и скамейки. И с тех пор в школе сидели на скамейках за столами.

Несколько раз заходил в школу Юсуф Максудов. Поздоровается, просидит молча урок, и пожелав нам успеха, уходит. Он то в Сельсовете, то в кругу того вооруженного отряда о чем-то беседует, то сорганизовал потребительское общество: лавку с кой-какими товарами, которую почему-то все называли коротко теребиловкой. Большинство из того отряда ушло на фронт. Оказывается, фронт еще есть. Иногда Юнус с небольшой группой вооруженных сил из того же отряда уходил в лес, как тогда называли, «на проческу». Так вот в ту ночь с четверга на пятницу Юнуса и Яфара не стало, их прохоронили в городе. Потом из города в Карлыган приехал Ризван Абдрахманов, будучи теперь нашим зятем, остановился у нас, вызвал на разговор нескольких мужиков. Помню, примерно, вот это:

ВАСИЛ СУНЧАЛИ: Шел я к Кузьме Петровичу, он обещал нам дать «Хижину дяди Тома». Библиотеку мы собирали. Шел по-над речкой. Издали вижу двое верховых мне навстречу. Похоже не наши, кони оседланы. На всякий случай, я зашел в лозняк, присел. Должно не заметили меня, проезжают мимо. Слышу:

– Попов не упустит такую крупную дичь, как Нестров – По голосу узнал,Губан, Лобастого старший.

– Не задержится, – говорит другой, незнакомый – Распутица начнется не пробьемся к Антонову, то хана нам.

Я догадался, кто такие. Про банду Попова уже был слух. Бегом к Кузьме, рассказал. У Кузьмы лесник сидел, Быков Григорий, кузьме и говорит:

– Ты, Григорий Иванович, немедля дуй к Какаху. А ты, Васил, на мою лошадь, и скачи в город. А я к Нестеровым.

ГРИГОРИЙ БЫКОВ: Вина моя. По дурости в капкан попал. Вместо того, чтобы прямиком к Какаху, зашел в свою сторожку. А там гости незваные, Губан и еще один. Расспрашивают, кто где из наших коммунистов. Ни сам, ни Ариша, жена то есть, отлучиться не можем. Тихонько спровадили девчонку к Али Нуже.

АЛИ НУЖА: Девчонка, Дуся значит, шепнула мне в сенцах в чем дело. Как раз у меня сидели кое-кто из самооборонцев. Поднял без шума. Фатаха Плясай послал к Максудовым, Тирая наказал уведомить остальных самооборонцев, чтобы сбор с оружием у Какаха – секретаря комячейки. Собрались. Пришел и Фатах. Говорит, что Максутовых дома нет и жена не знает где они. Ну что же, ночами лежит мороз, а днем уже снег тает, распутица. В город Попов не рискнет. Полагаем одна ему дорога через Александровку на Сердобу. У Попова сила немалая, одних конных больше сотни, да обоз. Известно уже, что эта банда натворила в Хвалынском училище летчиков. Ну залегли в засаду в лесу, близ Александровской дороги. Один пулемет, десять винтовок, патронов негусто. Банда уже в деревне. Бог знает, что там творит. Шума явного не слыхать, кроме конского топота, да кто-то, должно быть спьяна, заорал про «яблочко куда катишься». Сидим. Ну что мы могли поделать? Уже на рассвете выехали из деревни первые конные, потянулась по дороге цепь конных, длинная, будто уж вьётся. Следом санный обоз. Пропустили конных и дали залп в хвост. Трое конных свалились. Передние скачут без остановки. В обозе заминка. С дороги не съехать, провалится. И назад не повернуть. Смотрим пешие, проваливаясь в снегу, направились к оврагу, то есть не на нас, а в обратную сторону. Видно, что сброд, не военные. Не стали связываться. Подождали, пока уйдут. Пришли в деревню. Юсуф и Яфар убиты. У мечети. Укрыли пологом.

КАШАФ СЦНЧАЛИ: Еду из Карабулака. В санях везу – дело прошлое – черный товар, заготовки для сапог и мыло в кусках. Ну, на продажу, конечно. Сани двухдонные. Черный товар между двух доньев, а мыло в мешке под сеном. При въезде в Карлыган задержали меня двое конных с винтовками. Ну, думаю, попался, что по борьбе со спекуляцией.

– Кто такой? С чем едешь?

– С мылом для теребиловки, по поручению Совета.

– Коммунист?

– Не то чтобы, но сочувствующий.

– Вон как! Ну трогай, держи к сельсовету.

Над крылечком бывшего съезжего дома фонарь чуть светит и флаг. По красному белая надпись: «Да здравствует Советская власть без коммунистов». Ясно. Пропади вся упряжь с мылом и черным товаром. Знать бы забросил в Трещанке и пеший убежал. Колена дрожат. Втолкнули в избу.

– Вот сочувствующий.

Как в тумане вижу, за столом сидят трое, на столе бутылки и закуска. Ну, отпустили.

– Так сразу и отпустили? – спрашивает Ризван.

– Ну, конечно, я просил. Поклялся, что не коммунист и даже нисколько не сочувствующий.

Банда тогда в Карлыгане сменяла ослабевших лошадей на более справных, запасалась продуктами где что нашли – где муки, пшена, где баранов и бычков зарезали, да еще девушек кое-где изнасиловали, в том числе и Нафису Хайрову. Ризван увез с собой в город Иксана Муртазина и Алима Лобастого.

Глава 4

– Однажды мы с братом Халимом приехали на дальнее поле, что за выселкой, за снопами. Рано утром. Смотрим, у крестцов стоит сивая лошадь в упряжке, а рядом никого нет. Ваша Сивка. Где же хозяева? Подхожу. На дне телеги ты с Фуатом. Лежите голова к голове и в руках у тебя вожжи. Спит правительство. А Сивка, трудяга, сама пришла куда надо и отдыхает, пока правительство спит. Умная была лошадь. Долго у вас прослужила?

-–

….Зима двадцать первого была малоснежная. Немало было на сыртах темных пятен, будто рваной простынью укрыты. Леса не снегом пушистым укрыты. Обледенелые ветки, как люстры хрустальные. Весна была ранняя, рано сошел снег. Речки не гудели по ночам паводком. Раньше, чем в прошлые годы высохла земля, раньше вышли на пахоту. Озимое поле зазеленело, но с проплешинами. Просо мы посеяли, как в золу. Едем с отцом с поля мимо Гальбергского пруда на Вершеузке. Здесь когда-то была водяная мельница приезжего немца Гальберга. Мельницу он забросил, уехал. А пруд так и называется Гальбергским. Потом здесь была водяная мельница Гутаркиных, тоже забросили после того, как завели мельницу с нефтяным движком. И вот слышно, как на пруде кто-то стукотит – Быковы, Григорий с Ариной, сваи забивают, пруд поправляют.

– Что ли, Григорий, с Гутаркиных нефтяной мельницей решил потягаться?

– Мельница-кормилица.

– Нынче, пожалуй, сама кормилица будет голодна.

– Поживем, посмотрим.

В мае похолодало. Некоторые каркают: в мае холод будет, голод. А дождей нет. Сушь. Жара в июне. На лугах уже хрустит под ногами засохшая трава. Не то что сенокос, и скот погнали в лес ветками кормится. Дубы во многих местах почти голые, на них вместо листьев клочки паутины. На озимом клину, не успев выколоситься, пожелтела, завяла рожь. В доброе лето от работы отдыхать некогда, а нынче слоняются мужики, не зная куда руки приложить. Поглядывают на мутноватое, и кажется, горячее небо. Вот показывается расплывчатая, темная туча со стороны Волги. Знают, что не с той стороны к нам приходит дождь, но ждут. Авось дождевая. Налетает пыльная буря, срывает с крыши сухую солому, бросает в лицо мужикам. Вот вам! Женщины группами сидят в тени у завалинок, от нечего делать ищутся друг у друга в головах. Вдоль по улице идет с посошком бывший карлыганец.

– Здравствуйте, бабоньки!

– Здравствуй, Тимоша! Соскучился за Карлыганом?

– Прошел по полям вашим. Нечему радоваться.

– А наши поля за Ендовищем давеча дождь освежил.

– Правда?

– С громом и молнией.

– Ия, Аллах! Под боком и мы не слыхали.

– Бог помиловал. Двое у нас святых. Есть, правда, и коммунист один, но и тот нечета вашим безбожникам, богу молится.

– Святые у вас с Афон-горы или из своей мордвы?

– Иван Бондарь у нас святой, свой местный.

– А другой? Уж не сам ли ты, Тимоша, до святости домолился, аж колена на штанах протер?

Тимофей обиженно осмотрел синие латки на серых домотканых штанах и не сказав больше ни слова, ушел, тревожа пыль лаптями. Босой был бы больше похож на святого, но пыль на дорогах горячая. Женщины смотрят вслед ему. В глазах было зажглись веселые искорки, каких давно не бывало в это лето. Но надолго опять опечалились. Нужны святые в тяжелую годину. Покажется туча пыльная, надеешься – авось дождевая.

Вершаузка почти пересохла, но в Галбергском пруде вода есть. У пруда неожиданно зеленый клин картошки. Григорий Быков открыл шлюз и по канавке побежала струя воды, на картофельном поле разделилась на малые струйки, по бороздам между грядками. Не верится, но настоящая темно-зеленая ботва картофельная с рябоватыми листочками, с мелкими бело-желтыми цветочками. Там с тяпками Арина, ее дочь Валя и племянница Дуся, та самая, которая пришла тогда вечером к Али Нуже «по силь». Дуся, направляя воду в борозды, поет негромко:

А на вас, вы поля, урожаю нема,

Тильки е ж урожай, кучерява верба.

В середине июля пошел проливной дождь. В сухой земле сомкнулись щели, жаждущая земля напилась. Но уже не выколосится засохшая рожь, не оживут яровые посевы. Но все же неожиданно взошло просо. Поднимается чистое, без сорняков. И оно в свое время, созрело. Мы собрали несколько мешков зерна проса. Единственное питание. На пшено не стали драть, смололи. Да еще на унавоженных задворках, кое-где в лощинах сохранилась лебеда. Тоже собрали. Всей деревней обшарили лес, собрали желуди, где только нашлись. И мы собрали пудов десять.

В конце лета отца направили на курсы учителей в город. Там он встретился с Кондраем Городским. Кондрай много лет работал подсобным рабочим на мельнице Козлова, в прошлый год запасся россыпью. И вот Кандрай пришел к нам.

– Давай-ка, Араб, отвози желуди, сколько у вас есть, ко мне на корм. Почти что мука, не свинячий корм нынче. В город с желудями к Кондраю поехали мы вместе с Фуадом. Были до этого дожди, дорога колеистая, местами колеса по ступицу в луже. При въезде в Ножкино правое заднее колесо хрястнуло, телега осела. Сивка остановилась, вздохнула. Ножкино на краю леса. Из леса на дорогу бежит малый ручеек. Несколько мальчиков на ручейке строят плотину. Шумят, смеются. В сусеках у них, поди, шаром покати, а им и горя мало.

– Куда направить воду? – кричит вихрастый – на Дон или на Волгу?

Ножкино на водоразделе. Повернешь ручеек чуть вправо – вода в Медведицу, в Дон потечет; чуть влево – в Вершаузку, Узу, Суру, и наконец, в Волгу. Заметили нас, бегут к нам.

– Эй, татарин гололобый, не ходи нашей дорогой.

– Цыц! – цыкнул на того вихрастый – Не видишь беда у людей.

– Топор бы нам – прошу вихрастого, заметив в нем доброжелательство – не иначе, костыль наладить.

– Топор не задача, заглянем сначала к моему отцу в кузню.

Кузнец, не обращая на нас внимания, отгладил гладилкой молоток, бросил в кадку с водой. Только потом, как будто только заметил, спросил:

– Хрястнуло, значит? Забастовало? – из груды поломанных колес в углу достал целое – Кати! Подойдет, пожалуй. А забастовщика сюда, к ответу.

Колесо заменили. Свое, поломанное, притащили в кузню.

– У нас желуди – говорю кузнецу, полагая дать ему ведро желудей за колесо.

– Добрый товар.

– Дайте ведро, принесу.

– А, ты вон насчет чего. Я должен вашему кузнецу Юнусу, вот в счет того долга и будет колесо. Так ему и скажи.

Желуди мы отвезли Кондраю Городскому, от него привезли домой шесть пудов россыпи.

Про колесо сказал дяде Юнусу Сунчали – кузнецу.

– …… другу, по мере сил своих расплачиваемся с долгами. Помни это.

Мешая просеянную муку, россыпь и лебеду, варим чумару. Корову, Комолую, зарезали на мясо – все равно кормить ее нечем. Резать Сивку ни у кого из нас рука не поднялась. Гложет Сивка ивовые и прочие ветки. Не лошадь, а шкура сивая на плетню. Отец из города привез мешок картошки. Приехал он с курсов более подготовленным, но учить в ту зиму было некого. Сивка исчезла со двора. Искали на речке, может где на лозняк напала. На задворках нашли копыта. Сивкины. Как же нам не узнать? Все щербинки, ложбинки знакомы.

– Ну, слава Богу, – сказал Хоснюк Седой – напоследок Сивка еще кого-то накормила.

-–

И я на вопрос Муффизала повторил то же самое.

– А ты в Ташкенте был тогда.

– В городе хлебном – подтвердил Муфизал – работал у Юлдаша Мирзоева. Грех обижаться, неплохо кормил. До сих пор добром вспоминаю.

-–

Неприятно вспоминать, Карлыган, но вот не забывается. К весне двадцать второго половина изб пустовала. Даже двери жердями снаружи не подперты. Хуже того. Во многих избах и дворах лежали трупы. Некому похоронить. Помню мертвый Динюк Баз сидел у себя во дворе, обняв столб навеса без крыши. Тиф почти в каждом дворе. У нас в семье из восьми душ осталось пятеро. Из них на ногах я и младший брат Фагим. Отец, мать и Фуад лежат в тифу. Из-за плетня слышу голос соседа. Али поет:

Нужа пляшет, Нужа плачет, Нужа песенки поет.

Бабушки Мары уже нет. Ее кормили внуки и правнуки, ведя под руки со двора во двор. Умерла по дороге от правнука к правнучке.

– Дядя Али уже поправился? – спрашиваю деда Нужу, который пока на ногах.

– Бредит. Пора за пайком. Пошли давай.

В начале мая в Карлыгане открылся «помгол». В школе, вдоль завалинки длинный ряд кувшинов. Мужчины, женщины и подростки сидят рядом на травке. К открытому окошку подходят в порядке кувшинной очереди. Кукурузный суп разливает Анна. Председатель сельсовета Закир Сали сидит тут же на завалинке. Он помнит кто в списке крайне нуждающихся, прочих не пропустит.

– С Янбулатовых почему никого нет?

– Вся семья Шигая Салиятлы слегла. Одна хроменькая девчонка на ногах не может ходить.

Дед Нужа с кувшином в руках стоит под окном, рукавом глаза утирает.

– Ну что, дедушка, раскис? Подай свой кувшин.

– Нам бы вас кормить, а оно вон как. Как рассчитаемся?

– Вон ты об чем. Спасем сколько сможем. В том и расчет.

– Спасибо, доченька.

– Советской власти спасибо скажи.

– Так та ж с Закиром и есть Советская власть.

В супе, кроме кукурузы, по одной картошке. Это Григорий Быков дал в фонд Помгола мешок картошки. Супа в кувшине одному бы мне мало, но я приношу домой, не дотрагиваясь до него, выливаю в котел, крошу в него зеленой крапивы, которая буйно растет теперь под плетнем, рвешь и опять растет, в котле все это перевариваю и едим вместе, трое-четверо, за исключением больных без памяти.

В сенцах уж разлагаются умершие зимой братья. Дня три копал на задворках яму. Не под силу. Выкопал глубиной себе по пояс. Перенесли на рогоже вдвоем с Фагимом, засыпали. Мать поднялась, вышла на солнышко, села на завалинку, прижала к острым коленям Фагима. Черных кос у мамы теперь нет, голая голова покрыта платком.

– Это они там? – кивнула на свежий бугорок на задворке. И меня, взяв за руку, притянула к себе.

В конце мая пришел приказ из волости отправить детей на Украину. В школе собрали до полсотни, среди них и мы с Фагимом. Сопровождающими назначили Кашафа Сунчали и Нафису Хайрову. Не зная сколько в селе лошадей сохранилось, видать мало, для нас снарядили две подводы. На телеги посадили малых и совсем слабых, а мы, более взрослые и сопровождающие, идем пешком.

Крыши скрались за увалом, виден только минарет. За верхушку минарета зацепился клубок белого тумана, минарет с этим клубком на макушке стал одуванчиком. Пушинки одуванчика, похоже, ветром сдуло, ножка его потонула за увалом. «До свиданья Карлыган! Мы не на совсем, вернемся!»

В городе Петровск нас поместили в большом кирпичном доме, называемом Карантином. Строем повели нас в баню, тоже кирпичную и большую. Голых осмотрели доктора. А после того как помылись, выдали нам казенную одежду. Оделись и не узнать друг друга. Потом разделили нас на две группы. Большую группу повел Кашаф Сунчали. В той группе и Кадир Мазун и девочка Дуся, племянница Быковых. Меньшую группу привела Нафиса к длинному дому, что между большим двухэтажным домом Устинова и городским садом. На дворе вонь от уборной и помойной ямы. Из открытого окна дома, как патока из кадки, медленно, лениво течет нудный хор слабых детских голосов:

Заинька причешись, серенький причешись

Туда-сюда причешись, туда- сюда причешись.

За дощатым забором цветут яблони. Сквозь неприятную вонь слабо пробивается запах цветов. Выйти тихонько из строя, скрыться за угол, перелезть через забор в сад? Теперь лето в Карлыгане, не пропадем. Но в строю, справа от меня слабый братишка Фагим. Он не сможет убежать и уйти в Карлыган. Слева локоть к локтю Халим Нужа. Да много тут своих: братья Исмай и Али Абузяровы, Каюм и Фатах Рамазан – дядя с племянником, почти ровестники, Кабир Марды, Кашаф Чапай, сестры Зифа и Закия Максудовы, сестры Ханифа и Масуда Шабаевы, сестры Зина и Марфа Салимжановы и другие. Из того же открытого окна донесся запах вареной картошки. И тут мне и Халиму на плечи положила руки Нафиса и всем объявила:

– Товарищи, для нашего детдома №4 за Медведицей отвели участок под огород, и УСНО выделил картошку на посадку. Малые останутся тут, вместе со мной, а старшие пойдут на огород вместе с воспитателем Василием Ивановичем. Вот познакомьтесь.

– Отлично там устроимся – сказал Василий Иванович – пожилой седой мужчина ниже среднего роста с подстриженной бородкой – есть там палатки, постельная принадлежность. Продукты получаем сухим пайком, готовить будем сами. Посадим картошку и обрабатывать будем урожай для себя на зиму.

– Хорошо, правда? – толкнул меня в бок Халим.

Я, довольный, кивнул. Довольны, пожалуй, и остальные. Не совсем сытно, но неплохо поужинав картофельным супом, в тот же вечер пришли за Медведицу, устроились в палатках. Посадку картофеля начали с раннего утра под лопату. Позднее, когда взошла картошка, обнаружилась неприятность. Некоторые грядки оказались пустыми. Вспомнили, что на этих грядках работали девочка Тереза Каруца и Кашаф Чапай. Сначала отказывались, что неправда, что это не их грядки. Более настойчиво Тереза, не очень Кашаф. Когда это было доказано заявили, что они не виноваты, раз семена оказались гнилые. Наконец признались: ведро картошки зарыли у речки в песок, потом несколько раз в ивняках пекли под костром. Василий Иванович пристыдил их. Старался всем нам пояснить, как это нехорошо обманывать своих же товарищей, в конце концов и самих себя. Говорил про честность. Пожалуй, все мы про честность понятия не имели и слово-то это услышали впервые. Когда я голодный носил суп помголовский мне и в голову не пришло хоть одну ложку супа попробовать без семьи. А тут, когда варили картошку, не голодный иногда съедал картофелину украдкой, не чувствуя вины. В чем дело? Там, дома, сам того не сознавая, чувствовал ответственность за большую семью, а тут я неответственный, за нас за всех Василий Иванович в ответе? Не знаю.

Позднее, уже зимой Халим Нужа по секрету мне сказал, что видел, как завхоз Ахмед Злобин раздвинул доски в заборе, бросил в городской сад два мешка картошки, а оттуда увез мешки на санках.

Весной двадцать третьего большинство детей заболело дизентерией, почти каждый день кто-нибудь умирал. Тела умерших отвозили за город к «мертвой» церкви и сдавали в мертвецкую. Умерли Кабир Марды и Фагим. Вместе с Васей Буртаевым, мы Фагима на санках отвезли в мертвецкую. Это кирпичный сарай вблизи церкви. Там трупов по нескольку набирается каждый день. Хоронят партиями, объеденных до костей крысами. В мае пришли из Карлыгана к нам в детдом мать Кабира, Айша, мать Зины и Марфы, Зуляйха, и моя мать. Рассказали, что дома с питанием плохо, в прошлую осень почти никакого урожая не собрали, потому что очень мало посеяли. Хотелось нам домой, но посоветовали потерпеть до следующей весны.

В городе открылся базар. Мы в своей мастерской изготовили тумбочки, табуретки, и на собственного изделия двуколке, вывезли свой товар на базар. Народу много. В продаже всего понемногу. Зерно в мешках, овощи разные, поросята, куры и всякий городской товар.

– Вот, вот, резиновый ход! – зовет покупателей и наш Чапай.

Дело не только в том, что колеса нашей тачки ошинованы резиной. Кашаф Чапай и сам на резиновом ходу. В детстве чем-то болели его ноги. Лечили его в теплом навозе. Не раз я его видел, по пояс закопанным в конский навоз, начавший «гореть». Но так и не вылечили. Ноги Кашафа и теперь хомутом, ступнями вовнутрь. Фатах Вальшин его походку назвал «куда идешь?». А тебе какое дело. На базаре охотников на наш товар не оказалось, кроме тачки. Тачку продали, а остальной товар на себе принесли назад.

В день похорон Ленина на площади между двухэтажным зданием УКОма и Белой церковью от народа яблоку некуда было упасть. Мы своей группой прижались к памятнику над братской могилой, где на камне, среди многих имен, высечены имена «Максутовы Юсуф и Жафар». Гудели паровозы на железной дороге. Мы в строю поклялись всегда идти по ленинскому пути. Дело не в словах, что мы повторили вслед за Нафисой, тогда уже коммунисткой. Я тогда уже имеющий свое личное убеждение, поклялся сам для себя в душе никогда не сходить с этого верного ленинского пути. Исмай Абузяров, Вася Буртаев тогда вступили в комсомол. Но я это вступление в комсомол считал лишней формальностью.

Весной этого года мы попрощались с детдомом № 4. Детей до 14 лет из Карлыганцев не осталось. Все старше. Исмай Абузяров и Вася Буртаев устроились на работу в УКоме комсомола. Кашаф Чапай и Али Абузяров устроились ремонтниками на железной дороге. Ахмед Злобин нас с Халимом предупредил:

– В Карлыгане вам делать нечего. Все равно уйдете. Если что приходите ко мне, я вас устрою.

Но нас Карлыган тянул. Пусть без тягла, своими руками будем работать на земле, вместе со своими. На Белых ключах мы с Халимом разошлись. Я решил заглянуть на хутор, где теперь дошли до меня слухи, дедушка Ибрагим с сыновьями Заки и Халимом и дядя Ходи Сунчали. У Халима родственников там нет, ушел прямо домой в Карлыган. Я полагал, что хуторские дворы по-прежнему разбросаны по своим участкам. Но увидел другое: на опушке леса десять дворов стоят тесно в одном ряду. Избу Надеевых узнал сразу, она та же, что была в деревне. Двор крайний с запада, ворота дощатые. Зайдя в калитку, сразу увидел дедушку. Постарел, седой. Крутит сепаратор, приблоченый на торце вкопанной в землю стойки.

– Здравствуй, дедушка!

– А! Городской! Здравствуй, угощайся. Наливай вот себе молока, сливок, хлеб в столе. Я уже давно верчу. Никого, кроме меня, не слушает. Почует чужую руку и: др-р, др-р, уходи прочь. Прямо из города? Вот так ешь, давай, без стесненья. Нынче дела у нас наладились. В прошлые годы, конечно, туго пришлось. Нет бабушки Айши, нет Сажиды. Из детей Халима двоих похоронили. Халим женился на другой. Живы-здоровы остальные. Все на работе. Эта штука только у нас на весь хутор. Коровы в каждом дворе. Привыкли бабы, весь удой носят, провеивают за десятый удой. Так что машинка за одну корову, а корма не просит. Муфизал? Вернулся из Ташкента, прокрутился два дня, не по душе ему тут. Подался в Саратов. Пишет, что учиться на судью, получает стипендию, мол, не беспокойтесь за меня, не нуждаюсь. Вообще-то мужик он толковый, не пропадет, но без семьи пока. Впрочем, что Муфизал? Старшему-то Заки, уже четвертый десяток и без семьи. Аллах с ними, как говорится. Тут я им не указ. Твои в Карлыгане живы-здоровы. Пока что туговато им.

Подбежал мальчик лет шести голубоглазый, похожий не Сажиду.

– Это Камил, младший Халима – пояснил мне дедушка – Чего тебе? Проголодался?

– Это Риф? Папа видел, как ты проходил. Сказал, чтобы пришел к ним. Я покажу куда.

На ближайшем к хутору клину сажают картошку. За сохой Фатах Плясай. Не был Фатах в хуторе. Когда же он вошел в хутор? Вдоль борозды с ведрами три женщины. Одну постарше узнаю – жена Губана, старшего сына Алима Лобастого. Не понятно. Дальше, на другом клину, тоже сажают картошку. За сохой Риф Янбулатов – младший брат Шигая Салиятлы. Я знаю и участок Шигая, но домика там нет. Наверно Риф теперь вместе с братом живет. Над кустами черемухи дымок. Пришли туда. Над костром, одна над другой половинки перерезанной бочки. У костра Шигай Салиятлы. Из верхней половинки бочки вытянут конец винтового ствола. Из него в кувшин течет тонкой струйкой, то капает – я уже догадался – самогон. «Как не течет, так капает» вспомнил я, сказанное Кизилбашем про доход с его лавки. Рядом, на небольшой поляне кружком сидят хуторяне – братья Заки и Халим Надеевы, Губан, Абдул Хайров и Шах. В центре круга чаша с кислым молоком, хлеб и кувшин. Я поздоровался. Дядя Халим показал место рядом с собой. Сел. Наполняемая из кувшина кружка с самогоном, начав от Заки, пошла по кругу, дошла до меня.

– Выпей, племяш. С возвращением на родину.

Где-то на Узе раньше был спирт-завод Данилова. В семнадцатом завод тот разорили, кто-то привез бочку спирта и в Карлыган. Вот тогда и я попробовал спирт. Теперь самогон выпил с трудом, чтобы быть на равных.

– Ничего, племяш, нынче не голодны. Все будет хорошо.

Хуторяне навеселе.

– Земля и воля – полукругом повел рукой Губан – за что и воевали. Только сумей попользоваться. Вот он – погладил рукой лист лопуха – ишь как раздольно раскинул лапища. А мелкая мурава зачахла под ним. Не сумела загодя отхватить себе места. Не дотянулся до солнца и соков, пеняй на себя.

– Ну да – нахмурился Заки, поглаживая левой рукой правую, покалеченную – пока сухорукие, да еще кто на костылях дотянутся до соков, высосут те, кто воевал «за советскую власть без коммунистов».

– Иной на ноги слаб, да головой берет, – председатель как бы мимо ушей пропустил напоминание о его прошлом – ишь как тонконогий хмель властвует над большим кустом – кивнул на оплетший весь куст черемухи роскошный хмель.

Шах, видно отвлечь от неладного разговора, махнул рукой в сторону леса, запел:

На горе да лес большой, лес зеленый шумит…

За рекой под горой хуторочек стоит –

Подхватили, повторили и Абдул с Халимом.

– Не иначе про наш.

– Нет, не про наш – возразил Заки – У нас комунна. Не забудьте, что мы помощь от государства получили. Половина Карлыгана без коров, без тягла, а мы обеспечены – раздвинул кусты черемухи, позвал – Тезка! Давай сюда!

Подошел с кнутом на плечах Заки Плясай.

– Тяпни, брат – Шах налил и подал Заки кружку с самогоном – и закусывай. Ну как, бабы наши не обижают, ладно кормят тебя?

– От пуза. И каждая знает свою очередь, не сбиваются.

– Ты им не давай подолгу спать. Зарей труби. Нет лучшего коровам, зарей, по росе пастись.

– И Хади на хуторе? – спросил я Халима.

– Тут. Вместе с сестрой своей горох сеют на своем участке.

С хутора я ушел с каким-то неприятным осадком на душе. Не знаю почему.

Своих, мать и Фуата, я застал на посадке картошки, под лопату. Не в поле, а на задворках. С радостью взялся за лопату и я. У себя дома, вместе с матерью и братом. Растянуть бы надолго эти радостные часы, но делать больше нечего, семян ненамного хватило. Братья Закир и Фатах Плясай уговорили Халима, зовут и меня на заработки в Саратов, мол, многие из наших там уже работают. Когда я сказал отцу про предложение Закира Плясай и Злобина Ахмета, он не сразу мне ответил. Молча сел на одно из тех двух бревен, заготовленных для ворот, так и лежащих у плетня уже лет шесть. И я сел рядом. Жду с надеждой, что отсоветует уходить, предложит какую-либо работу в Карлыгане.

– Что ж, в селах под Саратовом работа может и найдется, а скорее, что зря проболтаетесь. Мы насчет тебя и с Хафизом потолковали. Написать письмо Хану в Питер и ждать ответа. Хан братьев своих и сестер устроил в Питере. А, пожалуй, лучше к Злобину Ахмеду, раз он тебе твердо обещал. Тут и близко – и помолчав – Да. Лучше к Злобину.

Ахмед меня встретил приветливо.

– Ну молодцом. Так я и знал.

У Ахмеда в городе своя изба над Медведицей. Изба крыта тесом в одну комнату с сенцами. К сенцам примыкает небольшая бревенчатая кладовка, куда в первую очередь Ахмед и завел меня. В кладовке в двух ящиках мука и пшено, на жерди под потолком несколько кусков сушеной солонины. Ахмед подал мне пару новых яловых сапог.

– Надевай и носи. Дарю тебе. Бери, бери! Считай, что я тебя уже устроил на работу. Ты как раз вовремя пришел. Я на неделю отлучаюсь, хозяинуй тут до моего приезда. Вернусь, все устроим.

Живут Злобины вдвоем с женой, детей у них нет. Лятюк беременна. Нужно немного помочь ей в хозяйстве. Ахмед уехал. Вечером пришла Айша, сестра Ахмеда. Та самая, которая в начале войны показывала мне картинки. Айша теперь молодая женщина, ростом небольшая, тонкая.

– Лятюк, я хочу мяса жареного с картошкой.

– Ну сготовь, и мы не откажемся.

– Риф, пойдем со мной в кладовку, я мышей боюсь – уже в кладовке рассказала – Два года была замужем. Разошлись. Не рожала. Так будто ладная. Правда? Может он был виноват. В детдоме девчонки балованные. Ты уже парень. Побаловался с ними?

Мне обидно за наших девочек. Все они хорошие.

– Не надо, Айша так про них говорить. Все они хорошие.

– Обиделся? Ну, не буду. Ляпнула, дура. Идем. Взяла все.

В сенцах летняя кухня, на керосинке готовят.

– Не настоящая – шепнула мне Айша, сделав округлое движение перед своим животом и кивнула на дверь комнаты – у ней это уже третья беременность, и каждый раз впустую, исчезает.

Смотрю на Айшу в недоуменье. Поясняет:

– Это у ней болазит. А Ахмеда дурачит, мол, нечистая крадет. Вот увидишь, как нечистую гонят.

Пришла Суляй. На земляной пол сенцев, у порога в комнату вывалила с узелка пучок сена, пошептала над ним, взяла щепотку соли, пошептала и над солью, подожгла. Сено тлеет, чадит, соль потрескивает. Суляй настежь открыла дверь в комнату и шептала до тех пор, пока у порога остался только пепел.

Ахмед вернулся через три дня и порадовал меня:

– С работой все улажено. Для начала поедешь в командировку за Волгу. Вот командировочное удостоверение, проездной билет до Вольска. На тот берег лодкой. Дальше придется пешком до села Криволучье. Задание такое. В Криволучье найдешь местного жителя Сергея Гарина. Запомни хорошенько: Сергей Гарин. Ему и предъявишь свое командировочное. И все. Он тебя сведет к Ахметжану Тукаю.

– К Тукаю?

– Ну да, к тому самому. Ты его знаешь. Слушай дальше. Вот два пакета – важные документы. Береги, как зеницу ока. Чтоб было надежно, мы их вот куда – Ахмед сам вложил пакеты под прокладки яловых сапог, подаренных мне – Передашь лично Тукаю. Вот так. И назад ко мне. Вот тебе на расходы – подал мне четыре пятирублевых бумажки.

С деньгами до сих пор я дела не имел, слышал когда-то про миллионы рублей, а тут 20 рублей.

– Это в счет зарплаты? Я же, Ахмед, не знаю, что сколько стоит. Сколько стоит фунт хлеба или вот эти сапоги?

– Где как. В депо, к примеру, слесарю платят 50 рублей в месяц. Насчет зарплаты потом, как вернешься. Пока тебе этого хватит. Лишнее не трать. Присмотрись, что почем люди покупают. Ну, топай на поезд. Счастливого пути.

В село Сулан пришел на заходе солнца. Пошли стада. Почти в каждый двор заходят коровы, по несколько овец. Богато живут. Избы бревенчатые, крытые соломой или тесом. Лучше Карлыганских. Иду по улице. Впереди меня не спеша идут трое женщин, поют:

Милый мой по Волге плавал, Волга матушка-река.

Утонул где что ли, дьявол. Заливные берега.

Обгоняю их. Окликнули:

– Что ж, малый, не здороваешься?

– Я не здешний.

– Со Сланца, рудника, поди? А мы вот Машу нашу за вашего парня просватали. Погодь. Мы тебя так не отпустим. Надо кружку браги выпить за здоровье молодых. Иван, – обратилась к мужику, стоявшему у калитки ближнего двора – у тебя непочатый кувшин под лавкой. Сама видела.

– Домой. Домой пора. Коровы уже пришли со стада.

– Да мы и так домой. Молодца вот угости, Иван.

Зашли в избу. Иван из кувшина в черепяные чаши разлил брагу.

– Да нам бы уж не надо, Иван.

– Последний кувшин. Не свиньям же выливать.

Иду по полевой дороге. Вблизи с обоих сторон дороги озимые, а дальше справа туман. Рассчитываю засветло добраться до Криволучья. Оно уже видно километров в пяти впереди. Туман все ближе к дороге и уже темнеет. И вдруг как-то оказалось, что не вижу ничего дальше пяти шагов. Иду наугад. Кажется, иду долго, а села все еще нет. Справа несколько раз тявкнула собака. Иду туда. Слабо замерцал впереди огонек. Крутой спуск. Продираясь через кустарник вышел к речке, а огоньки по ту сторону. Как же так? Криволучье-то должно быть на этом берегу. Брага сбила с пути? Чтоб зря не блудить, переночевал в кустах. На рассвете продрогши ясно увидел свет на том берегу. Парнишка поит лошадь.

– Как называется это село?

– Знамо Прокопная Лука. А ты что с неба свалился?

– А Криволучье?

– Не видишь, что ли? Вот оно.

У Сергея Гарина оказался и Ахметжан Тукай.

Летом восемнадцатого в Карлыган пришел седой, по-городскому одетый старик. Идет мимо нашего двора. На бревнах перед нашей избой сидят дед Нужа и дедушка Ибрагим. Прохожий, не останавливаясь, поздоровался:

– Ассаламу алейкум!

– Ваалейкум салам! – разом ответили деды.

Дедушка, похоже, узнав прохожего, поднялся навстречу:

– Ба! Хаджа! Еще раз салам тебе, хаджа. Я – Ибрагим Нади. Помните ли? Это дом моего зятя, значит и мой дом. Прошу к нам в гости.

– Ибрагим? Да, да. Много вас было, не припоминаю – сели на бревне – охотно принимаю приглашение. Кстати, и отдохнуть мне надо.

– Юсуф Хаджа Дебердиев, хозяин фабрики, где я работал – пояснил дедушка деду Нуже.

– Был хозяин фабрики – усмехнулся Хаджа – а теперь вот мой хозяин – погладил рукой свой посох – Туган бак да шукур ит, югары бак да фикир ит. Смотри вниз и будь доволен, смотри вверх и поразмысли.

Пред нашим двором остановилась пароконная подвода. На телеге сидят только двое, груза нет, лошадь потная, видно после быстрой езды. С телеги сошел молодой человек в полувоенной форме. Подошел к сидящим на бревне, поприветствовал:

– Ассаламу алейкум!

– Ва алейкум салам!

– Ахметжан Тукай, из Ревкома – представился приезжий и к Юсуфу – Нехорошо так, уважаемый Хаджа. Ушли, не рассчитавшись с долгами.

– Извините. Я вас первый раз вижу. О каких долгах речь?

– Контрибуция – сказал Тукай. Вытащил из нагрудного кармана книжечку, не выпуская ее из рук, сунул под нос Ходже – Короче говоря, садись – одной рукой показал на телегу, другой потрогал на ремне кобуру с наганом – Остальное выясним там, в Ревкоме.

Юсуф растерянно попрощался со стариками, сел в телегу. С тем уехали.

Спустя некоторое время после того, Ахметжана Тукая, связанного вожжами привезли в Лопатино Суляевские мужики, сдали в милицию. В Суляевке Тукай, угрожая наганом, заставил нескольких мужиков уплатить «контрибуцию». Но там, в Суляевке, нашлись мужики, раскусившие Тукая. В марте двадцатого карлыганцы увидели Тукая в банде Попова. Возчик, который увез из Карлыгана Юсуфа Хаджу вместе с Тукаем, потом рассказывал, что Тукай, не доезжая Савкина отобрал у Юсуфа кошелек, высадил, оставил в поле. Из Савкина отпустил и «мобилизованного» возчика, а сам остался там.

В пакетах, переданных мной Тукаю, оказались чистые бланки конских паспортов с печатями.

– Порядок – засмеялся Тукай – Масть вороная, грива направо. Заполним сами, с натуры. Топай назад.

Когда я вернулся в Петровск, в первую очередь направился было в Уком комсомола, где работали тогда Исмай Абузяров и Вася Буртаев, но, не дойдя до УКома, вернулся. Нет. Не скажу про конские паспорта ни Исаю, ни Васе. Ведь Ахмед Злобин собственно мне ничего плохого не сделал. Иду к Ахмеду. Не дойдя до железного моста, останавливаюсь. Нельзя это дело так оставить. Ведь я поклялся сам себе ни когда не сходить с ленинского пути. Иду в УКом с твердым намерением рассказать Васе Буртаеву про шайку конокрадов. Зашел к Васе.

– Ты из Карлыгана, Риф? По какому делу в городе?

– В Карлыгане не нашел дела и здесь без дела болтаюсь.

– Не ладно – нахмурился Вася – Закир-абы знает об этом?

– Он считает, что я в городе устроился на работу.

Вася задумася. И я молчу. Сообщать ему про конские паспорта раздумал. Жалко Ахмеда, жена его, Лятюк, больная. И Айша сестра ведь Ахмеду.

– Вот что, Риф, – говорит Вася – Иди в Карлыган. Найдется дело в своей семье. Я твердо обещаю тебе направить тебя на учебу. Есть такая возможность.

У меня комок в горле. Дело не в учебе, не про учебу я тогда думал, дорог мне дружеский совет.

– Иду в Карлыган – сказал я Злобину. Разулся, отложил в сторону сапоги.

– Понятно. Ну что ж, дело твое. Парень ты не глупый. Понимаешь, что у Тукая В Карлыгане есть уши и глаза. А сапоги надевай. Сапоги тут ни при чем.

В сапоги все же обулся. Перед уходом у Ахмеда встретил Мухтара Сайфи, младшего брата Лятюк. В детстве Мухтар играл в куклы вместе с девочками, за что его прозвали Заламбай.

В Карлыган не посмел зайти в новых яловых сапогах. Мне казалось весь Карлыган спросит: откуда такие? Разулся за околицей, завернул сапоги в куртку, зашел в село босой.

Артелью в 6 человек – Закир Плясай, Халим Нужа, Гиняй Муртазин, сестра Гиняя Каукау, Масура Шабаева и я, с месяц работали у сокурских мужиков на уборке сена и еще с месяц так же на жатве. Плата натурой: десятая копна, десятый сноп. Хоть на себе таскай в Карлыган эти копны и снопы. Но нашлись покупатели из Саратова, продали. Заработок оказался, кроме хозяйских харчей, по 150 рублей на работника. Каукау была старшая из нас. Рослая, стройная и добрая. Незамужняя.

– Женись на ней – как-то я сказал Закиру.

– Что ты – возразил Закир – Разве я девушку себе не найду.

Вон, оказывается почему перезрелая Каукау в девках. Случай в роще Мечетной ей помешал.

Вернулись в Карлыган с тем, чтобы в Сокур еще раз прийти на молотьбу, но не пришлось.

В конце августа мы, несколько парней и девушек, сидели в читальне. Это в школе. Почитали газеты, в лампе кончился керосин, но и так светло. Здесь же и Масуда Шабаева, и Зифа Хайрова. В другом углу еще при лампе сидят секретарь комячейки Алимбек Какак, председатель сельсовета Яхия Яфаров, студент комуниверситета Ризван Абдрахманов, приехавший на побывку из Казани, Васил Сунчали, приехавший так же на побывку из Питера и отец, о чем-то ведут свой разговор. Негромко щелкнул выстрел. Васил, схватившись за голову, отскочил от окна. Ризван задул лампу.

– Ты ранен? – Подбежал к Василу Какак.

– Кажется нет, чем-то щелкнуло по виску.

– Я ранен – сказал отец, прижав руку к плечу.

Сделали отцу перевязку. Рана в плечо на влет. Хади Сунчали вызвался отвезти отца в Лопатинскую больницу. Хади недавно судился со своим старшим братом Хафизом, как батрак с кулаком. Суд присудил Хади хуторскую избу и лошадь трехлетку. Избу Хади продал сельсовету, потому что ему скоро идти в армию, избу некому оставить. Лошадь пока у него. Вот эту лошадь Ходи запряг в телегу. То ли под сиделкой или хомутиной колючка оказалась, то ли по другой какой причине, а только плохо еще обученная лошадь с места рванула в галоп. Телега с передка соскочила, осталась, а Хади, уцепившись за вожжи, волочится за передком. Левая оглобля вылезла из гужа. Дуга подпрыгивает у лошади на спине, пуще пугая ее. Лошадь свернула в переулок. Я через задворки наперерез. Прыжком бросился, повис у нее на шее, каблуком стукнул по ее коленной чашечке. Трехлетка, всхрапнув, остановилась. Держа под уздцы, поглаживаю ей шею. Подскочил к Хади Масуд Сунчали. Вожжи врезались Хади в запястья. Масут разрезал вожжи перочинным ножичком. Лицо Хади в крови, верхняя губа рассечена. Отца и Хади в Лопатинскую больницу привез я. Положили в больницу. У коновязи в больнице встретился Маркелов, секретарь Лопатинского райкома комсомола.

– За тобой милицию посылать? Срок путевки истекает.

– Какой такой путевки?

– Вызов получил? Две недели назад почти выслал.

– Никакой почты не получал.

– Пошли в Райком.

Оказывается Вася Буртаев прислал путевку для меня в Казанский рабфак. Срок явки первого сентября.

На обратном пути на опушке Переднего леса накосил отаву. Пошел дождь. Дружный. Быстро пройдет. Сел переждать под телегой, груженой отавой вровень с наклесками. Из лесу выбежали несколько женщин. Двое полезли ко мне под телегу. Остальные, укрывшись мешками, шлепая босыми ногами по лужам, побежали по дороге на Полчаниновку. Рядом со мной Настя Гутаркина. Она меня не узнала. Я напомнил ей как мы вместе катались на карусели.

– Ой, ну кто бы подумал. Помню еще однажды на мельнице у нас был. Эх ты! – у ней тоже на плечах пустой мешок. Видно пришли орех собирать, да дождь помешал. Одним краем мешка и меня укрыла, а руку так и оставила у меня на плече – Что ж не приходишь проведать старых друзей?

– Я в Казань поеду – похвастал я.

– Ну, вот и приходи, пока не уехал. Приходи завтра в наш сад.

К чему говорить о том, о чем каждый знает лучше, каждый по себе. На следующий день утром рано я пришел в сад Гутаркиных. Женщины выгоняют в стадо коров. И среди тех женщин Настя. Прутиком выгоняет корову. Рядом, а меня у плетня не замечает.

– Ну иди, чего стоишь?

Мне это или корове? Повернулась, ушла. Не к Гутаркиным. Зашла в калитку Колояровых. Так она замужем – понял я.

Глава 5

Земфира предложила, Борис поддержал и поехали мы послушать малиновый звон. Борис ведет машину по менее загруженным улицам. Я, по каким-то сохранившимся в памяти признакам, узнаю старые улицы: Новогоршешная, Дягтярная, Рыбпорядская, Большая Проломная, Малая Проломная…

-–

…Осенняя ярмарка Ташаяк. Среди пестрой толпы островками платки, карусели. Из общего гула выделяются отдельные голоса:

– Пэре, пэре, молты пэре, сахарин, чайны суда, мэфталин.

– Вот махорка ляхкович, не хочешь, да закуришь.

– Горный камень с Кавказа, режет стекло не хуже алмаза.

Голый по пояс, чумазый мальчик поет, приплясывая:

При царе, при Николашке

Я ходил в одной рубашке,

А теперь настал Совет,

На мне и рубашки нет.

Кое-кто, одобрительно посмеиваясь, кидает в рваный картуз мальчика медную монету…

-–

На Кремлевской площади Борис остановил машину. На башне загорелся малиновый огонек, и я услышал тихий звон. Да, малиновый звон. Иначе не скажешь. Едем по улице Ленина, «по Воскресенской» перевожу я по старой памяти и вижу…

-–

…Справа и слева над дверями и между окон, над спусками в подвалы пестрят вывески, понятные по картинам, но уточненные надписями. Стопка книг в переплетах и «Переплетная мастерская цирюльника», широкое лицо в мыльной пене и «Цирюльня мужская и дамская наикращей моды Кравченко», карандаш с бревно и «Ручки и карандаши фирмы Гаммер хороши», горки из разных фруктов и «Абастуман», пивная кружка с шапкой белой пены и «Красный Восток», «Тат полиграф», «Татпищетрест». Колокольня Воскресенской церкви та самая прежняя, Христос воскресе! Памятник Лобачевскому. У решетчатой, круглой ограды группа парней, среди которых узнаю Назифа Нади. Высокий, стройный, русые волосы зачесаны назад, но часть спадает на лоб и каждый раз Назиф откидывает их назад кивком головы. Узнал меня.

– Риф! Какими судьбами?

– По путевке, в рабфак. Говорят, тут он где-то.

– Записываю в артель грузчиков – подошел ко мне похожий на негра крупный парень с блокнотом.

– Подожди ты со своей артелью. Зиннат, дай парню очухаться. Вот он, рабфак.

Справа белое здание с рядом белых колонн. Университет им. Ульянова (Ленина). Слева серое, трехэтажное здание. Над дверями надпись арабским шрифтом «Дар эль фнум». Зашли в то здание. Пройдя по длинному коридору, подошли к двери, к которой прибита белая картонка с надписью «Ахо». В небольшой комнате за столом сидят двое – пожилой в очках и молодой, худощавый.

– Вот с путевкой, товарищ Абакумов.

– Очень приятно. Дайте сюда путевку и удостоверение личности – Путевку отложил в сторону. Прочитав удостоверение, засмеялся, протянул молодому – Ознакомься, Жалилов.

– Кто у вас председатель Сельсовета? – спрашивает Жалилов

– Яфаров Яхия.

– Секретарь?

– Писарь что ли? Муравьев Петр Максимыч.

– Все нормально. На Черноозерскую?

– В четвертую – вмешался Зиннат.

– Ты читай повнимательней. Дата рождения?

– Двадцатого декабря 1908го

– Дальше…. о чем занесена запись в реестре…

– Двадцатого января 1908г. – и тоже захохотал – Нарочно не придумаешь.

Перед отъездом в Казань я был у нашего писаря, попросил его дать мне свидетельство о рождении. В реестре оказалось несколько Рифов Сунчали. Во избежании ошибки, Максимыч предложил мне уточнить дату моего рождения у моей матери. Мать это помнит точно: в крещенский мороз, в бане. И все-таки Максимыч напутал.

На черноозерской улице в доме рядом с ГПУ, в комнате №4 нас оказалось пятеро: Рахматуллин Рахми, мужик лет 35, с орденом Красной Звезды, из Лапшева, Муратов Зиннат, сибиряк, Хубецов Георгий из Дагестана, Биккулов Искандер, шахтер с Донбаса, родители его выходцы из Карлыгана и я. Соседняя комната №5 женская. Гариф – жена студента ТКУ, Зифа большая – жена рабфаковца Муратова, Зифа малая и Зубаржад – девушки. Стипендия 35 рублей. Из них 20 рублей удерживается на неплохое общественное питание. Кроме того, четверо из нас (кроме Рахми) состоим в артели, по одному, по два дня работаем на лесопильном заводе в качестве подсобных рабочих. Месячный заработок от 30 до 40 рублей. Я купил кожаное полупальто на вате. Уровень знаний у нас у всех невысокий. Умеем читать по-русски и по-татарски, и писать далеко не грамотно. Знаем четыре действия из арифметики, кое-что из географии.

Однажды вечером у себя в комнате мы с Рахми прорабатывали историю компартии. Рахми, прервав занятие, подошел к дощатой перегородке, уткнулся к ней лбом.

– Голова заболела?

Постучавшись, зашла к нам Зифа малая.

– Погреюсь у вас. Мороз на улице. У нас Гарифа закрылась в комнате, купается.

Рахми отошел от перегородки, облизывается. В комнате у нас тепло, я сижу в рубашке. Ворот расстегнут. Зифа засунула холодные руки мне за пазуху.

– Нахальный вы народ- заметил Рахми – А если я или Риф засунем руки тебе за пазуху? Шум поднимешь на все общежитие.

– И подниму, если тронешь. А у Рифа того нет на уме, что у тебя.

Это верно, у нас с Зифой взаимоотношения сложились просто товарищеские. Иногда свободно ведем разговор об особенностях женского организма.

Поздно вечером мы пришли с завода домой и застали Рахми и Жору в драке. Прижатый в угол Рахми уже бледный. Разняли.

– Чтоб духу твоего не было в нашей комнате, задушу – не унимается Хубецов – Он знает за что.

Рахматуллин ушел не только с комнаты, но и вообще с рабфака. Вместо Рахми к нам в комнату вселился Умеркин Рамзи из Казалинска. Абдрахманов Ризван, будучи студентом ТКУ, работает в рабфаке в качестве лаборанта биологии и является секретарем партячейки. В общежитии рабфака, в доме, примыкающем к саду им.Ленина, Абдурахмановы занимают одну комнату. Я иногда у них бываю. Зифа и Айша Вальшина учатся на курсах РТЯ – реализации татарского языка – грамматика, печатание на машинке с латинским алфавитом. Айша могла бы жить с другими девушками в общежитии, но с Зифой они договорились по очереди ходить на курсы и присматривать за маленьким Нуром – сыном Абдурахмановых. По окончании юридических курсов из Саратова в Казань приехал Муфизал Надеев. Он назначен народным судьей Буинского района Татарии. Перед отъездом на место работы, Муфизал решил отметить свое назначение. Вместе с Муфизалом зашли к Зифе малой, чтобы пригласить ее на проводы. Зифа мнется, не отказывает и согласия не дает. Гарифа подмигнула мне, показав глазами на Зубаржад. Я понял и говорю:

– Пойдемте все вместе.

– Мужним женщинам неудобно – говорит Зифа большая – А девушкам, Зифе и Зубаржад грех отказаться. Вчетвером пришли к Абдурахмановым. Дома только Айша с Нуром. В общежитии есть общая кухня. Айша пошла на кухню что-то готовить. Погодя и я пришел на кухню в чем-нибудь помочь Айше. Айша у плиты одна. Я заметил, что она плакала, отвернувшись от меня, концом фартука вытерла глаза. Повернуться, уйти назад? Не смог и уйти.

– Что случилось? – робко спрашиваю.

– Да так – насильно улыбается – У девушек глаза на мокром месте. Иди к гостям. Я тут сама.

– Не уйду, пока не скажешь.

Ведь с малых лет мы с ней вместе: в Карлыгане, в детдоме. Айша посмотрела на меня, решилась:

– Дядя Ризван пристает.

Я обезоружен. Готов был до этого помочь Айше чем только смогу, а тут растерялся. Неожиданные, неразрешимые для нашего брата у девушек вопросы.

– Зифа знает? – спросил, чтобы не стоять балдой.

– Напросился? Теперь иди в комнату.

Пришли Ризван и Зифа. Ризван общительный. С его приходом и разговор стал более оживленным и свободным. После ужина и песни спели, Зифа неплохо играет на «тальянке».

Муфизал уехал в Буинск. Бросила учебу и уехала Айша в Царицын, к своему дяде Закаре. Работа на лесопилке меня интересовала больше, чем учеба. Нередко уходил я на лесопилку, пропуская уроки. Только к весне я заметил, что у меня нарастает интерес к учебе. Я полюбил преподавательницу русского языка Манцевич, и заодно, непрерывно связанный с ней, ее предмет – русский язык. Хорошие люди преподаватель математики Розанов, физики – Коровин, истории компартии – Виноградов. И у меня все больший интерес к математике, физике, истории. Все больше времени отдаю учебе.

У двери в наши соседние комнаты столкнулся с Зубержад, давно ее не видел.

– Знаться с нами не хочет – упрекнула меня – Как же в кожанке, в яловых сапогах – сердито нырнула в свою комнату.

Да мне и общаться с Зубержад неловко. Она невеста молодого поэта, Демьяна Фатхи. Даже однажды в клубе на вечеринке, перед немалой публикой Фатхи прочитал свои стихи, восхваляющие Зубержад, посвященные ей. Писателей и поэтов я уважаю вообще, даже если не читал ни одной строчки из их произведений, считаю, что они люди более высокого сорта. Секретарь комсомольской ячейки старшекурсник Заитов остановил меня в коридоре:

– Риф, такое дело. Мы с Шурой купили билеты в кино, а меня вдруг вызвали в райком. Если есть желание идите в кино вместе с Шурой. Она у подъезда ждет. А я к концу сеанса приду к «Униону».

Шура жена Заитова, дочь математика Розанова. Вместе с Шурой у подъезда оказалась и Зубержад. В кино пошли втроем. Картина шла тогда «Багдадский вор». Когда после сеанса вышли на улицу Заитов уже стоял там, ожидая нас. Заитовы ушли домой, а Зубержад предложила мне заглянуть к ее дедушке, проведать его. Дедушка ее, оказывается, работает садовником в саду им.Ленина, там же в сторожке живет. Один, без семьи. Хотя он и упрекнул Зубержад за то, что не навещает его, но оказался приветливым, общительным, угостил нас вином собственного изготовления. Даже похвастал, что он коммунист ленинского набора. Потом мы с Зубержад у ее дедушки бывали не раз.

-–

…Едем вниз, в сторону озера Кабан, пересекли проспект Баумана (бывшую Большую Проломную), свернули вправо. На улице Островского знакомый старый одноэтажный домик. На стене мраморная дощечка с надписью о том, что в этом доме жил драматург Шариф Камал.

-–

…Вместе с Зиннатом Муртазовым пришли к Назифу Надееву, другу Зинната, моему двоюродному брату. Квартира Надевых в доме на ул.Островского.

– Тьфу, тьфу – плюнула через плечо тетя Мистяк, мать Назифа, женщина дородная – Чтоб не сглазить.

– Сама виновата – возразил младший брат Назифа Рустам – все кутаешь нас. Ничего. Мы тоже с Назифом закалимся.

Я сообразил о чем речь: на дворе мороз градусов в 30, а у меня кожанка нараспашку, ворот рубашки расстегнут, грудь открыта. Я понятия не имею о какой-то закалке, просто мне так хорошо, легко дышится.

В квартире прихожая служит и кухней, одна большая комната, другая малая. Народа в большой комнате много. В одном углу группа мужчин на кушетке и табуретках, в другом углу группа женщин вокруг стола с шипящим самоваром, в третьем углу один дядя Нурали сидит за столиком, заваленным книгами, при настольной лампе. У Нурали коротко стриженная, круглая крупная седая голова склонена над столом и усы седые. Он что-то пишет. На полу кружком сидят Рустам, еще один мальчик Шавкат, двоюродный брат Рустама и четверо девочек – Фардана, сестра Шавката и младшие сестры Рустама Суюмбека, Гифат. Шумно играют в лото. Зиннат и Назиф устроились на табуретках играть в шахматы. Я прилег на полу. То слежу за игрой в лото, то прислушиваюсь к разговору в мужской группе. Там волосатый Карим Ами негромко рассказывает анекдоты, а хохочут почти все громко. Лишь похожий на Спартака Хади Такташ улыбается скромно. Ризван Абдрахманов отделился от группы, подошел к Нурали, что-то шепнул ему, Нурали, не отрываясь от своей работы, согласно кивнул. Ризван поманил пальцем милиционера Абузярова Халила. Тот, прихватив свою и еще одну табуретку, тоже подошел к столу Нурали, уселись рядком. Нурали освободил ближний край стола, куда Халил поставил, вынутую из глубокого кармана милицейской шинели пол-литра с водкой. Мистяк, потянувшись из группы женин, тронула за плечо Фардану. Та сбегала на кухню, принесла оттуда тарелку с ломтями хлеба, колбасы и соленых огурцов, присоединила к бутылке на столе Нурали. Халил разлил всю водку в три стакана, распили втроем, закусили. Халил с табуретками ушел на прежнее место. Ризван отдал бутылку и тарелку Фардане и тоже присоединился к мужской группе. Нурали прилежно продолжает работать. Но что-то у Нурали застопорилось, повернулся он лицом к публике.

– Требуется ваша помощ, друзья, товарищи. Кто знает, как называется баба по-татарски, чем сваи забивают?

После минутной тишины разом несколько ответов.

– Байбича, айбетай, губо, тундак.

Нурали отрицательно покачал головой: не подходит.

– Нужеклад – вмешался и я, заметив шутку в вопросе и ответах.

– Из какого словаря? – с серьезным видом спрашивает Нурали.

– Дяди Нужи. Сам слышал его рассказ.

– Поясни.

– Сено косили на Дону, считай за харчи, домой не с чем возвращаться. Подались дальше к калмыкам, еще хуже. Казаки хоть кормили, а калмыки сами голодные. Тут слух прошел обнадеживающий: где-то на Каспии порт строится, бешенные деньги платят. Едва волоча ноги, добрались до Улучая. Лес там непролазный и весь трещит. Бездельная и голодная братва вроде нас, груши околачивает. В самом деле околачивает. И груш, и винограда дикого в том лесу уйма. Только виноград к нашему приходу еще был зеленый. Порт верно, строится, да рабочих уже набрано больше, чем надо. Артель моя на меня с упреком «ты виноват, ты привел нас к черту на кулички». Я, было, оправдываться – сами, мол просились, да тут же сообразил: верно, моя вина. Нужа виновата. Так вот счастья искали у черта на куличках, а оно под боком. Заходит ко мне вечерком Иван Мордвин, шепчет «Клад нашел Шабер», «Брешешь». «С места не сойти. Сам пощупал, да одна загвоздка: не в мордовского бога. Полагаю, что клад во владении вашего аллаха. Верно дело, Шабер. Действуй. А там и мне толику уделишь за совет». Не мешкая запряг кобылу. Колеса переставил, задки наперед, передки назад. Телега на дыбки встала. Это чтобы нечистая не догадалась куда мой путь. Поехал затемно на Белые Ключи. Отмерил, как Иван наказал, на запад от казенного моста семь шагов и три лаптя. Верно, круглая плешина. С первого же штыка звякнуло. Откопал, очистил осторожно. Сундучок железный. Невелик, но увесистый, с места не сдвинуть. Лес рядом, ваги срубил. Пот со лба градом. Вершок за вершком вкатил сундучок на телегу, прикрыл травой. Еду домой. Рассветает. Пташки запели, и я запел:

Абдилмен купичнын кималари кинла

Камалари башанда Сарука

Какая же иная может быть песня, когда едешь на сундуке с золотом. В песне, правда, дальше говорится:

Малларым баринда, дустларым кубида

Алучулары юк парука.

Вопреки закону – слово из песни не вбросить – я полдовину на врем отложил. Благополучно приехал домой, бабка встречает: «Ну как?» Я смахнул с сундучка траву и ахнул: лежит чугунная баба, чем сваи забивают. С тех пор эта самая баба называется «нужеклад».

Нурали с ресницы смахнул капельку. Заблудилась, видно, какая-то капелька русской горькой.

– Непременно съезжу летом в Карлыган – пообещел Нурали.

Летом двадцать пятого я был в Карлыгане. Положение в деревне заметно улучшилось. Семей около двадцати вошло в колхоз в том числе и наша и Хоснюка Седого. Колхозу значительно помог Крестком, в кредит выделил несколько лошадей и конную молотилку. Лучше дела и у единоличников. На полях много полосок, занятых посевами. У нас с братом Фуатом появилась сестренка Ала. Я, вместе с колхозниками, с большой охотой работал на сенокосе, на подъеме паров, на уборке зерновых. Отец по состоянию здоровья на полевых работах мало участвовал, он, наряду с учительством вел бухгалтерию колхоза. Я, уже знакомый с сутью сдельной работы, обратил внимание на то, что колхозники не интересуются ежедневным заработком. Все работают с одинаковым стараньем не только с расчетом на конечный результат, урожай, но с любовью к самому процессу крестьянского труда, привычного, с веками выработанной сноровкой.

Али Нужа, наш сосед, не пошел в колхоз, единоличник. На току у Али ворох дневного обмолота ржи. Начал веять, Ветерок ладный, не слабый, и не порывистый. Подкинет Али легкой и ловкой липовой лопатой зерно с мякиной вверх, вниз дождем падает на обкатанный ток чистое зерно, а в сторону отходит, просвеченный лучами заходящего солнца алый парус. Парус за парусом на ровных дистанциях – целый караван. Все шире и толще на току круг золотистого зерна, радует душу. И вдруг последний парус не раскрылся, повис над током и осел прямо на провеянное зерно. Тишина. Пошла на посадку, прилетевшая откуда-то с дальнего полета белая паутина. Стая белой паутины. Садится на скирды соломы и еще не обмолоченных снопов, на изгородь. На заросли лебеды и даже на бороду Али. Славный вечер конца лета. Славный, да не всем.

– Будь он не ладный – сердито бросил лопату на горох Али – обмолота небогато, а заночевать поди на току.

Присел на краю тока, достал из карманов штанов кисет с махоркой, пачку нарезанной по нужному размеру газетной бумаги, насыпал на листок махорку, стал свертывать цигарку и…что за чертовщина? И в окопах под огнем не бывало такого. Бумажка с махоркой трясется, табак рассыпается. Ах, вон оно что! На соседнем колхозном току тарахтит и тарахтит веялка. Ни тишь, ни порывистый ветер ей не помеха. Мерно тарахтит, ровным ходом веет и веет зерно. Две девушки за ручки крутят, крутится ветрогон, качаются сита. Двое девушек ведрами насыпают сверху в ковш непровеяное зерно, двое отгребают мякину, двое по очереди подставляют мешки под чистое зерно, двое ведрами черпают зерно из –под веялки, насыпают в мешки. Хоснюк Седой едва успевает завязывать и отставлять чуть в сторонку полные зерном мешки. Рядом на току четырехкрылая конная молотилка с зубастым барабаном. Она работала днем, свое сделала, отдыхает. На трех подводах приехали возчики, грузят мешки. На тех подводах приехала Мунира, старшая дочь Али, рослая девушка. В руках у нее шуба и узелок, видно с харчами.

– Догадливая – встретил Муниру Али – поняли, что отцу на току ночевать.

– Видно же. И дым, вишь, из труб ровненькими столбиками над крышами.

Вечереет. В небе замерцали первые звезды.

Там-тара-рам, там-тара-рам. Вдоль по улице, не очень четким строем, стараясь настроить шаг под барабан, идет пионерский отряд. Рядом шагает в красной косынке вожатая Масуда Шабаева. Во весь голос четкое объявление на все село, а может быть, на весь мир:

– Владыкой мира будет труд!

Небо уже темно-синее и пестрое от звезд. Будто на сыром току горох молотили. Из калитки муллы Али выбежало белое привидение, подбежало к барабанщику, и старое решето, обтянутое заячьей шкурой, покатилось по придорожной траве. Отряд на секунду растерялся, но четкий голос вожатой восстановил порядок.

– Гражданин мулла. Подымите барабан, отдайте его владельцу. За нарушение пионерского строя несете ответственность. Мулла Али поднял барабан, отдал барабанщику и, что-то бормоча себе под нос, направился к своей калитке. Возможно мулла клянет аллаха за невиданное попустительство, за бесхребетность. Отряд пришел к пожарному сараю.

– Здравствуй, дедушка! Ну как на посту? Порядок? Или бочки рассохлись, постромки лыком шиты?

– Здравствуй, пионерия! – Приветствует Нужа – Молодые глаза вострее. Прошу проверить все.

Дети в самом деле осмотрели весь пожарный инвентарь и доложили деду, что на посту порядок.

– Дедушка, расскажи историю Карлыгана.

– Какая с Карлыганом может быть история? Стоит себе тут с покон веков.

– Говорят, когда-то был большой пожар и почти все село сгорело.

– Кабы сгорело не было бы его. Вершки иногда горят, корешки всегда остаются.

– Дедушка, как по-твоему: роса с неба падает или из земли выходит? Мы пустую кадку опрокинули над травой на ночь.

– Вот утром и посмотрите. Утро вечера мудренее. А теперь пора вам спать. Не тарабаньте барабаном. Народ за день умаялся, спит, отдыхает.

Где-то на задворках жалобно и с упреком замычал теленок: все его забыли, не встречают, за скотину не считают. Нет, народ еще не спит. В школе собрание насчет хлебозаготовки. В школе темно, возможно больше от табачного дыма, чем от ночи. Свет от семилинейной лампы на столе кое-как освещает секретаря партячейки с газетой в руках – Нафису Хайрову и Ленина на ближайшей стене. Народа почти не видно, но хорошо чувствуется, что яблоку негде упасть. Ленин все-таки довольный, улыбается: правильной дорогой идете, товарищи.

– Брехня – голос Тирая Немазал из темноты – В жизни не поверю, чтобы буржуй по своей воле свое добро в море утопил.

– Слышь, Нафиса, как называется газета откуда ты вычитала про потопленное зерно? – голос Юмая.

– «Правда».

– Ну вот. А ты «брехня». И не надо за примером за море летать. Тут он, поди, Сибай Казак. Гой, Сибай, в каком ты там углу? Чего молчишь?

– Ну что зря тревожить человека. Сегодня рассчитался Сибай Казак с поставкой, 8 пудов сдал.

– Верно, сегодня рассчитался сполна. А вчера что творил? «Нет у меня лишку» кричал «сметайте с сусека, что найдете. Вырывайте хлеб из рук детей малых». Жена Сибая самовар кинула на председателя Совета. На, мол, забирай, как при старом режиме, за недоимку. Так было, Сибай?

– Ну так, было – голос из дальнего угла. Был же слух, что будут подчистую забирать. Ну я и закопал про запас на такой случай.

– А знаешь от кого такой слух пошел?

– Уж извините – разом зашумели трое женщин – уж этот слух не от баб. Правда мы услышали от Гуль Нужи, но началось все не от нее.

– Так ведь говорили будто всем обществом решено придержать хлеб. Кому охота общество подводить?

– Колхоз сдал 100 пудов. Почему Хитрый хутор только по два пуда сдал со двора? Это вопрос к председателю.

– Отвечаю – поднялся и заслонил Ленина Яхия Яфаров – Колхоз сдал по наличию посевов. К вашему сведению хутора у нас нет, тем более хитрого. В комунне градобитие, так сказать, стихийное бедствие, на что имеется акт, заверенный районом.

– В том-то и дело что акт заверенная районом бумага, а градобития на полях Хитрого хутора, то бишь комунны, не было. Подмазали хуторяне, где следует. Давеча Губан хвастал: хорошо смазанное перо, мол, Петровку снегом может завалить.

– Гей, елегатка! – голос Сали Муртазина в открытое окно – Теленок со стада домой не пришел.

– Не велика шишка – зашумели женщины – мог бы разок и сам прокандыбать за теленком. Хамида раз отлучилась на собрание, а он ее елигаткой обзывает.

– Спать пора, спать пора – голос деда Нужи в открытое же окно.

– Что, дедушка, опять незваная явилась?

Видно, забыв про важность повестки дня, кое-кто засмеялся.

Дело вот в чем: однажды мулла Али и его жена Ашраф проходя мимо пожарного сарая заметили, как под водовозкой корчится дед Нужа, лицо бледное, искажено болью.

– Помираю – слабо простонал Нужа – незваная душу с мясом вырывает. Можешь мулла ясин, похоронку читать.

– Как его мусульманское имя? Ты помнишь?– обратился Али к жене, но та, не ответив, побежала. Вернулась назад скоро с кислым молоком в кувшине. Почти насильно влила немного кислого молока Нуже в рот. Через минуту дед Нужа сам потянулся за кувшином, выпил с краешка него несколько глотков.

– Святой у тебя айран, муллиха. Полегчало. Дай-ка еще выпью – выпил весь айран, вздохнул, распрямился и к мулле – Учись у своей бабы. Молодец она. Ложкой айрана незваную выгнала. А ты готов человека угробить «Как его мусульманское имя?», чтоб скорей загнать на тот свет. Ишь ты, получишь от меня за ясын-похоронку.

Собрания здесь открываются и закрываются автоматически, без особых объявлений.

В это же время мы – Риф Юнусович Сунчали, Халим Аликук, его сестра Зейнаб, сестры Масуда и Ханифа Шабаевы и я, болтали о чем придется в саду Шабаевых. Вдали тревожно зазвенел старый знакомый нам плужный лемех, висящий на веревке на углу пожарного сарая. Разом поднялись и в первую очередь заметили колеблющийся красноватый свет на правом боку минарета. Где-то пожар. Побежали туда. Правее минарета, группами и по одиночке, бегут люди. Горит соломенная крыша кладовки Мирая Хайрова, председателя колхоза. В той кладовке колхозное зерно. На крыше сам Мирай, Амин Седой, Фуат и еще несколько человек, одни разбирают, сбрасывают на землю незанятую еще огнем часть крыши, другие бросают в огонь землю, подаваемую снизу в ведрах и мешках. Народу собралось много, но далеко не все нашли за что браться. Некоторые полезли на крыши ближайших изб, чтобы защитить от случайных искр. Лошадьми подкатили бочку с водой и насос. Воду начали передавать на крышу ведрами и качать насосом. Фуад спрыгнул с крыши с обожженным лицом.

– Грязью, грязью мокрой залепи! – советуют ему, и он лепит.

Я багром стягиваю стропила. Водовозка, гремя порожней бочкой, укатила, но прибыла вторая водовозка. Из толпы десятки советчиков.

– Куда же ты зря расходуешь воду? Направляй струю не в середку, а сбоку отгоняй.

– Земли, земли побольше на потолок, прикрывай землей голые жерди.

– Стягивай багром все стропила.

– Подайте мокрый мешок Мираю, сгорит же.

– Пусть свежий кто, сменит Мирая.

– Хорошо, что улицы у нас широкие, не дураки были деды наши.

– Не дай Бог попробуешь и ты разок, поумнеешь.

– Моя изба с краю, да тридцать сажен прогалины. Сгорела только крыша, да обуглились только верхние венцы стен. Зерно спасли.

Только было успокоились, строя догадки чьих рук дело этот поджег, начали расходиться по домам, как опять тревожно зазвенел плужный лемех у пожарного сарая. Увидев зарево над гумнами, народ побежал туда. Загорелась было скирда соломы, тоже колхозная, но вовремя потушили. Тут заночевавши, на своем току, Али Нужа потихоньку шепнул Мираю Хайрову, что перед тем, как загорелась скирда, примерно за час до того, как показалось пламя, Тирай Губан прошел между скирдами.

Выездной суд. В школе судья, прокурор, защитник, незнакомые, заседатели Шигаб Рамазан и Маркелов, лопатинский, сидят за столом. Обвиняемые сидят на длинной скамье вдоль левой стены, 12 человек. Среди них Ахметжан Тукай, Ибрай Абуль, братья Билял и Кадыр Мазуны, Мухтар Баламбай, Шестоперов из Полчаниновки, Попов и Портнов из Лесовки. Четверо из разных сел. Троих, как не связанных с группой, судили отдельно. Билял Мазун, будучи лесником в лесу, застрелил из винтовки молодого карлыганского мужика, Муртазина Сафи. Свидетелей не оказалось. Билял сам заявил в Сельсовет, что принял в темноте за бандита. Кричал «Стой» – не остановился, дал предупредительный выстрел вверх – не остановился, и не отозвался. Тогда выстрелил в него, не зная, кто он есть. Узнал уже убитого. Биляла суд приговорил на три года заключения. Попов и Портнов ночью убили братьев Рамазановых, Абая и Мукая. Попов и Портнов пасли в поле лошадей. Ночью среди лошадей заметили двух человек, приняли их за конокрадов и убили, узнали уже убитых, поняли, что они не могли быть конокрадами, но было уже поздно. Так же, как Билял сами заявили в сельсовет. Остальные обвиняются в бандитизме. В течении нескольких лет банда совершила немало преступлений – конокрадство, грабежи, убийства. Никто из них не признать свою вину не мог. Кадыр Мазун, рослый парень, ни разу не поднял голову, только и сказал: «чего волынку тянуть – заслужили вышку». Мухтар Баламбай, плотный парень ниже среднего роста, попытался выставить себя наивным:

– Я бы всей душой против мокрого дела, да приходилось поневоле. В Сердобском, к примеру, магазин очистили тихо-мирно. Нагнала погоня. Пришлось отбиваться. Потери с обеих сторон. Изнасилование? Это насчет жены милиционера? Как вам сказать? Было и не было. Мне нужен был милицейский наган с патронами и только. Подкараулил их, милиционера значит с женой, на лесной дороге, оглушил его дубинкой. Убивать, боже сохрани, и в мыслях не было. Связал. Отобрал наган с патронами. Даже до бумажника не докопался. Некогда было. Жена его – да нужна она мне, как собаке пятая нога. Пальцем бы не тронул, как бы сама не набросилась, как рысь, мне на шею. Порвал ее платье и тем платьем связал ее. А не связать – следом побежит. С тем и ушел.

Суд приговорил всех девятерых к расстрелу.

– Порядок – сказал Тукай, криво улыбаясь – Анархия – мать порядка. Была анархия, теперь порядок.

– Аллах акбар! – громко произнес седобородый Ибрай Абунь, подняв руки к лицу – Душа в рай.

Биляла и двоих лысовских мужиков увезли в Лопатино на подводах в сопровождении четырех конных милиционеров. Мне, признаться, стало жалко, не бандитов, а прежних двух мальчиков, Кадира и Баламбая, с которыми беззаботно играли в чижика, ходили в лес собирать лесной орех.

-–

…Сводчатый въезд во двор без ворот. Оставив машину в тесном дворике, перекрещенном бельевыми веревками, зашли к Надеевым. Квартира та самая, что была полвека назад, но теперь малолюдна. Дяди Нурали давно нет в живых. Он даже не выполнил свое обещание непременно съездить в Карлыган. Не довелось ему заглянуть туда, где на площади около двух камней вместе со множеством покоятся и предки Нурали, и предки Мистяк, которой тоже уже нет в живых. В квартире живет трое сестер и один парень. Суюмбека пенсионерка, муж ее погиб на фронте. С Суюнбекой остался двухлетний мальчик Едигей, которому теперь больше тридцати лет. Я его назвал парнем, потому что он еще не женатый и щуплый. Музыкант. Гиффат старая девица, бывшая певица татарского драмтеатра, теперь тоже пенсионерка. Младшую, Клару, я вижу впервые, ей лет тридцать, работает библиотекаршей, незамужняя. Рустам вернулся с фронта слепой, глаза сжег в танке, ни к какой работе не приспособился, запил, умер от перепоя. Его жена, армянка по национальности, живет в Казани, в своей квартире, работает в качестве диспетчера на железной дороге. Назиф был в плену, в концлагере, вернулся на родину, отбывает положенный срок в Караганде. Шавкат до войны был преподавателем Казанского педагогического техникума, погиб на фронте. Нет в живых и Фарданы.

– Не знаете где сейчас Зиннат Муратов?

– Слыхать на родине у себя, в Сибири. Когда Зиннат был Первым секретарем Казанского обкома, однажды, по старой памяти, заглянул к нам, интересовался трудами нашего отца, похоже намеревался как-то отметить его память. Несколько печатных трудов по педагогике, переводы с русского на татарский мы нашли. А фото отца ни одного. Как это он умудрился ни разу не сфотографироваться? Не знаю.

– У меня есть его фото – вспомнил я.

– Риф, прошу тебя, пришли нам, пожалуйста, хотя бы копию.

– Пришлю непременно.

– Где-то в Средней Азии живут сыновья Кашафа Сунчали. Не встречаешься с ними?

-–

….В январе двадцать седьмого Кашаф Сунчали приехал с Украины в Казань с женой и двумя малолетними сыновьями, Камилем и Рафаилем. Устроился на работу в педтехникуме в качестве делопроизводителя. Интересно, какие дела производит мой старший брат? Я пришел в техникум проведать Кашафа. Застал его в приемной директора. Кашаф крупный мужчина, саженного роста, крупный в плечах, сидит, сгорбившись, за небольшим столиком. На столике бумажки: одни подшивает, другие откладывает на край стола. Я присел слева, не перебиваю.

– Минуточку, я сейчас – перебрав пачку бумаг, Кашаф, как ломовой конь из тесного стойла, вышел из-за стола, вошел в кабинет директора.

«Простор карлыганских полей бы тебе, братан» – подумал я – «Или в напарники к дяде Лешему на Волгу»

Кашаф вышел от директора и опять за подшивки.

– И Яхия Яфаров в Казани – сообщил между делом – где-то в Бешбалте устроился.

Проведать Яхию я выбрался уже весной, после ледохода на Волге. В Бешбалте, расспросив, узнал, что «новый фельдшер» живет в избушке на острове. Попасть туда очень просто в лодке. Лодка с веслами оказалась на этом берегу. Подумав, что если кому понадобится крикнет, переплыл на остров.

– Атана рахмат – встретил меня на берегу Яхия – не поверишь сам уж собирался к тебе. Некогда было. Пока работу подыскал, устроился. С квартирой, из одной в другую перебирались трижды. Наконец, вот тут обосновались. Избушка эта не хозяйская от поселкового совета. Ну идем. Порадуй сестру свою.

Изба на сваях в рост человека, видно в половодье вода поднимается до пола, а может быть, и выше. Жена Яхии Араб Немкаева мне приходится троюродной сестрой. Но иные и близкие родственники враждуют. В Карлыгане Немкаев и Сунчали много. Не со всеми ими мы дружили. А вот с семьями Абдульмена Немкай и Садыка Сунчали почему-то мы всегда были дружны. Помогали друг другу, кто чем может. Араб и ее младший брат обрадовались мне.

– Сельсовет, не поверишь, как бревно с плеч – говорит Яхия (Ух, не видел он, как мы сегодня как раз у Бешбалты оттаскивали и откатывали бревна подальше от берега на более возвышенное место) – Не поверишь, дышать легче стало. Не поверишь, ни дня, ни ночи спокойных. Муж побил жену, жена ко мне с жалобой на мужа. Посадишь мужа на денек в кутузку….. посева ко мне с жалобой: выручай зря загнали не столько за потраву, сколько по злобе. Хлеб прячут. Не поверишь, я не подглядывал кто где в яму хлеб закопал. Разве утаишь от соседей. Тем более комсомол глазастый. А злоба на Совет. Так и жди, когда пулю в лоб всадят. Не поверишь, мурашки по спине, когда ночью по улице идешь. А ведь сами выбрали меня председателем Совета. Не поверишь, единогласно. Тут я участковым фельдшером устроился. Кое-что знаю в этом деле. На фронте же и санитаром и помощником фельдшера побыл. Болеют нынче не очень, редко на дом вызывают. Благодать. И – Яхия поднял указательный палец – член профсоюза Медсантруд.

– Я на курсах РТЯ – похвасталась и Араб – Сын, Анварчик-то уже большой, да и Аллям помогает.

– Мещерячка будет татарам реализовать татарский язык – еще раз Яхия поднял указательный палец.

Как-то раз мы с Ризваном были в бане. Мужик он крупный, грудастый. Я просто жилистый рядом с ним щенок.

– Поди хоть в старую лапоть – подмигнул мне – Хочешь устрою? Запросто.

Я будто не слышал, зашел в парную. После бани Ризван предложил заглянуть в «Красный вестник», пивка выпить. Я знаю, что Ризван нередко бывает в пивных, но тут он меня удивил: выпил 12 бутылок пива. И ничего. Нормальный. И все-таки в этом самом «Красном вестнике» Ризван легонько шлепнул по затылку мастера музыкальных инструментов Шнейделя.

– Вон восвояси. Без вас, венгерских и всяких прочих подданных, проживем.

Шнейдель упал, распластался на полу, и его, потерявшего сознание, на извозчике доставили в больницу. Ризвана осудили, посадили. Я пришел на свидание.

– Дурость – говорит мне Ризван из-за двойной решетки – Ничего, пересидим, переживем. Умнее буду. А ты на верном пути. Так держать!

Умер Нур. Зифа осталась одна. Работает секретарь-машинисткой в партшколе, на Ново-Гаршешной. Ризвану носит передачу два раза в неделю.

Не явилась на учебу Зубаржад. Мне ее не хватает. Мне кажется она все-таки в Казани. Наверно устроилась где-нибудь на работу. Надеюсь где-то ее встретить. Спрашивать у кого-либо ее знающих, не знают ли где она, не смею. Не раз, случалось на улице, вижу идущую впереди меня девушку, похожую по походке на Зубаржад, догоняю. Не она. Наконец пришел в сторожку в саду им.Ленина. Старик по-прежнему там. Сердится.

– Откуда мне знать. Это тебя надо спросить. Маловольные. Разъехались кто куда не спросясь. С Урала, с Лысьвы было одно письмо. Работает, мол, на заводе.

На последнем курсе, по рекомедации Розанова, меня назначили в платную должность в качестве вечернего консультанта при физико-математическом кабинете. В физическом труде по-прежнему чувствую потребность, но теперь уж некогда. В пределах рабфаковской программы математику и физику я знаю неплохо и доволен тем, что я в состоянии отвечать на вопросы, помогать решать задачи студентам всех курсов, посещающих кабинет по вечерам. Обычно посещают до 30 человек. Работают тихо редкие разговоры только шепотом. Я подхожу к тем, кто меня зовет или к тем, которые сам замечаю нуждаются в моей помощи. Среди первокурсников младшая сестра Зинната, Надира и ее подруга Салигаскарова Фатима, сибирячки. Они из постоянных посетителей. Вот Надира знаком зовет меня. Стараясь не шаркать сапогами между двумя рядами столов, склоняюсь над столом пригласивших, спрашиваю шепотом:

– В чем загвоздка?

– Правда ты цыган? – тоже шепотом спрашивает Фатима.

Надира, прикрывши рот ладошкой, наклонилась над тетрадью, плечи мелко вздрагивают от сдерживаемого смеха.

Подобная несерьезность иных клиентов, возможно, возмутила бы меня, но тут сам, едва сдерживая смех и стараясь изображать не очень безобидного, спросил:

– Правда сибирячки на медведя с рогатиной идут?

Фатима, подозревая в этом вопросе подвох, молча смотрит на меня ясными голубыми глазами, а Надира не растерялась:

– У памятника Лобачевскому. Приходите после консультации.

– На консультацию? Приду. В остальном у вас порядок?

– Не все сразу.

– До свидания. Вон в том углу зовут меня.

Глава 6

… – Я часто с удовольствием вспоминаю, как мы гостили у вас в Карлыгане – говорит Нафиса, когда мы уже поздно вечером опять собрались на даче – Как там красиво! Поля. Леса. Это ваши места называются лесостепь? Пруд на Вершеузке. Особенно понравилось Ендовище. Сено там и мы косили вместе с колхозниками. И люди там очень простые, добрые.

– Как раз в то лето какой-то очень простой добряк поджег двор нашего соседа, Али Нужи. Заодно и наш сгорел. Одна изба сохранилась. Изба без двора, как конь без хвоста и гривы.

-–

. . . В июне двадцать восьмого по окончании рабфака мы получили путевки в Ленинград. Хубецов и я в политехнический, Биккулов Искандер в горный, Муратов Зиннат в институт востоковедения, Енгаличев Исмай – в Путийский.

Но до и нститута – в Карлыган. Едут вместе со мной в Карлыган молодожены, Муфизал юрист, консультант завода им.Вахитова в Казани, его жена Нафиса. Решили ехать поездом. На вокзал вместе с нами пришла Фатима Салмгаскарова. Она едет в Сибирь. Это мы договорились уезжать в один день. На вокзальной площади есть круглый садик, почему-то названный, я считаючто обидно, сквером. Цветет сирень. Муфизал с Нафисой на одном конце диаметра под кустом сирени, мы с Фатимой на другом конце под кустом сирени. Ну что с того, что мы через час разьедемся в разные стороны? Весь мир наш. Не может быть того, чтобы мы не встретились. И в голову нам такая возможность не могла прийти. Я глажу ее русые косы, ее русые кудряшки на висках. Целую ласковые ясные голубые ее глаза. Она гладит мою руку, прижимает ее к груди. Разговаривать нам то ли некогда, то ли не о чем, и так все ясно. Мельком гляжу на пахучую кисть сирени: есть ли там пятилепестковй цветок? Да все они многолепестковые. Первый звонок на восток. Фатима уехала. Чуть позже и мы.

-–

В Куйбышев мы приехали одновременно: мы с Заремой и Сашей из Казани, а Света с Любой из Карлыгана. Жду с нетерпением вестей из Карлыгана.

– Да ну его, твоего хваленого – отмахнулась Света – Сошли мы в Вольске с катера и на железнодорожный вокзал. Просим билеты до станции Вихляйка. Кассирша полистала справочник и говорит, что нет такой станции. Что делать? Обратно в Куйбышев или взять билеты до Канибадама домой? Тут дежурный пришел на помощ: «Есть такая станция –Вихляйка – только она теперь называется Подснежная». «Вы не шутите, не загоните нас куда-нибудь в Заполярье?» «Люблю пошутить, но пока в этой красной шапке – не могу. Езжайте, девушки, смело». Подснежная, бывшая Вихляйка в ста километрах отсюда. Приехали в Подснежную, на вокзале почтовое отделение. «Как дозвониться в Карлыган?». «Нет связи». «Повреждение?». «Нечему повреждаться». «А телеграмму можно дать?». «Пожалуйста». Дали. «Теперь – говорит девушка с почты – идемте со мной, отведу вас к Карлыганцам». Пришли к бабке Фатихе, она тебя знает, говорит, что вместе росли. Чаем угостила и устроила нас на попутный грузовик до Карлыгана. Через три дня, как мы гостили у родни, дядя Риф получил телеграмму под расписку.Читает: «Срочно приезжайте в гости» подпись – Бабкина. «Ничего не понимаю. Шифровка – говорит дядя – может сообщить в район?». Но мы пояснили «Срочно приезжайте, гости из Баткена». подпись – Сунчелеевы. Вобщем ничего провели время. За дворами пруд, гусей там пасли. Гуси к нам очень привыкли, даже бежали вслед за машиной, провожали нас. В лес ходили, веткорма заготавливать для скота колхозного. С километр от деревни. Сюда самолетом долетели через Пензу. п.Комсомольский. Гостила там еще старушка из Кургана. Привет тебе от нее.

-–

…В конце двадцать восьмого из Карлыгана в Ленинград ехали мы втроем – Зяйнаб и Назия, младшие дочери Хафиза, и я.

– Скосили, убрали, обмолотили рожь – говорит Назия – рассчитались с папиным индюком.

– С каким индюком?

– Не знаешь? Индивидуальное обложение. В колхоз не идут, пару лошадей держат. Не могут расстаться. Вот и обложили дополнительно. Да ну их. Надеются на нас. Что мы каждое лето будем приезжать на уборку. Какая нам нужда сюда ездить? Своей заботы хватает.

В коридоре института половина стены занята простынями списков зачисленных. В алфавитном порядке. Против каждой фамилии пометка о назначении стипендии в 45 рублей. Мы с Хубецовым нашли в списках свои фамилии. Хубецову стипендия назначена, а мне нет.

– Обойдусь – говорю Хубецову – у ворот читал объявление в артель грузчиков, приглашают в морской порт.

– Не в том дело – вмешался в разговор наш новый знакомый Федор Логинов, крупный мужчина лет тридцати пяти – Давай-ка сходим в профком, выясним.

Выяснили: в стипендии мне отказали из-за родственников за границей.

– Где, кто у тебя там – зачесал затылок Федор.

– Дядя Зариф в Турции. С германской войны, не знаю жив или нет.

– Как же ты его вспомнил наконец?

– Вопрос такой в анкете.

Стипендию все-же мне назначили. В институтской комнате в общежитии шестеро нас, первокурсников: Хубецов, Яшпа Большаков из-под Вольска, с поселка цементного завода, Миша Уханов из Гусь Хрустального, Сережа Волков из Старой Руссы, Мамут Чамбель их Бахчисарая и я. Мои сомнения, что институтскую нагрузку я не потяну оказались, пожалуй, напрасны. В тетради по первой контрольной по математике преподаватель Гавра Дмитрий Лазаревич написал: «чистоту и аккуратность (качества инженера) вы имеете». Качества инженера? Мне быть инженером? Мне верится и не верится. Посмотрим, как дело пойдет. На следующей же контрольной по математике я, уверенный в себе, решение какого-то интегрального уравнения закатал прямо на чистовик и где-то что-то упустил, запутался. Пришлось кое-что зачеркнуть и исправить. На этот раз Дмитрий Лазаревич подписал контрольную без приписки. Я сам себе напомнил: притормози, Риф, не зазнавайся.

От профкома общественное поручение в красном уголке Красного Выборжца: «Два раза в неделю вечером обучаю арифметике группу рабочих». Пожилые люди за тетрадями, как за станком серьезны, занимаются усердно. Посетители почти постоянные. Я уже знаю их фамилии, имена. Однажды среди них оказался незнакомый, просидел часовой урок. Уходя подал мне руку.

– Важное дело, продолжайте.

– Кто это? – спросил я одного из рабочих.

– Сергей Миронович Киров, новый секретарь обкома.

– И-Исарья би-иро-ом! – зычный голос из окна общежития, Сергей Волков окликнул его в форточку.

В комнату к нам зашел тощий старичок с жидкой бородкой, с тощим мешком за спиной.

– Давай что есть, студент.

Сергей вытащил из-под матраса, отглаженные матрасом штаны, подал старику.

– Эгей! Москва видать – протянул старик, осматривая на свет донышко штанов – я ваш брат, студент, уважаю, пятьдесят копеек полусай.

– Что вы – возразил Сережа – эти брюки еще носить и носить.

– Носи на здоровье – возвращает штаны.

– Ну хоть рубль дайте.

– Ладно, держи рубль. Я студент не обижаю – вложил штаны в мешок, вышел. Голос со двора – И-истарья!

Студентам раздали на руки желтые книжечки. Получаешь на временное пользование чертежный прибор или машинописную «Молекулярную теорию» Скобельцина в библиотеке – книжечку отбирают. Без этой желтой книжечки ничего не получишь. Библиотеку, кабинеты, обслуживают сами студенты. Студент, который выдал мне потрепанный справочник Расшифора 1910 года издания (чуть моложе меня) на минуту задержал меня по личному делу.

– Такое дело. Прошлым летом я был на практике в Средней Азии и по глупости ухлопал деньги на халат, новенький, полосато-пестренький, но он мне не нужен, позарез нужны деньги. Устроишь?

Я хорошо зная свой неправильный выговор, никак не могу исправиться, невольно говорю:

– Истары, исделаю – Коммунизым, социализым, явная родня того старьевщика. Понимаю владельца ненужного халата, пообещал – Ладно, увижу дядю, скажу ему. А если ты увидишь его раньше меня, то напомни ему, я продаю яловые сапоги, поношенные, но еще крепкие, носить да носить.

В институтском клубе выступал Маяковский, но наша артель работала в тот день в порту, перегружали пшеницу из вагонов в судно – сухогруз.

– Опозорились – говорит мне Алеша Стариков – Какое-то хулиганье топало ногами, свистело и кричало: «Сапожник, а тоже в поэты». Правда их вытурили, но факт никуда не денешь.

Но мне довелось послушать Маяковского в клубе южного землячества, организованного кавказцами и крымчанами. В небольшом одноэтажном домике, в чуткой тишине Маяковский читал про серпастый, молоткастый паспорт. Слушая я гордился – и у меня серпастый, молоткастый паспорт гражданина Советского Союза. И рядом с нами высокий гражданин с таким же, как у меня серпастым и молоткастым паспортом. На той вечеринке были Хубецов, Чембель, Искандер Биккулов, Исмай Янгаличев, Зиннат Муратов с женой Зифой и сестрой Надирой. Тогда Надира сердито подала мне фотокарточку Фатимы Салигаскаровой.

– На уж. Хотя ты не стоишь того. Ни ответа, ни привета девушке.

Не поймешь девичю натуру. Та же Надира, на той же вечеринке познакомила меня с девушкой Аминой. До получения семейной комнаты в общежитии, Муратовы занимали угол у родителей Амины. В старом домике на ул.Желябова, бывшей Конюшенной. На вечеринке засиделись допоздна. Я вызвался провожать Амину домой. Трамваи уже не ходят, все равно мне добираться на Лесное пешком. Неспеша идем по набережной, безлюдо, тихо падает снег. Из подъезда ближайшего двора выбежал человек, бросился на нас. Заметив в его руке нож, я бросился навстречу, толчком прижал к парапету, обхватил ниже пояса и сбросил в Неву.

– Что вы наделали – закричала Амина – Это парень с нашего Скорохода. Исхак! – зовет, нагнувшись над парапетом.

Исхак барахтается в ледяной воде, близко на якоре баржа.

– На барже! – закричал и я – Человек за бортом!

Исхак удаляется от берега, все ближе к барже. От баржи отчалила лодка, в ней двое, один на веслах, другой на корме. Подобрали Исхака. Я тут только заметил нож в кисти моей левой руки. Амина сорвала с головы косынку, перевязала рану. Пришли к Амине домой. У плиты сидит с вязаньем в руках щуплая пожилая женщина.

– Что не спишь, мама?

– Самой бы понять. Где ты всю ночь? Бог знает что.

– Мы в клубе были, мама, вместе с Муратовыми. А это Риф из Политехнического, переночует у нас.

– Чай вон горячий на плите. Молока налей. Иду спать.

В институт приехал утром первым трамваем.

Хан Хафизович Сучали с начала Германской войны служил в Балфлоте. В начале двадцатых женился в Кронштадте на Хадиче, дочери моряка Шарипова. В двадцать втором из Карлыгана в Ленинград перевез двух своих младших братьев, Васила и Масуда, и пятерых младших сестер: Сайду, Магиру, Зайнаб, Назиру и Никар. Нелегко было Хану прокормить всю эту ораву пока не устроились кто где. Хан умер в двадцать седьмом, Хадича осталась с одним трехлетним сыном Аскаром. Когда, примерно в марте двадцать девятого, я пришел к ним на Каменный остров, Саиды, Магруй и Зайнаб там уже небыло, они вышли замуж, разьехались, кто на Урал, кто в Сибирь. Масуд уехал в Карлыган, Никар умерла. Васил уже женатый на медичке Шамси, был на последнем курсе лесного института. Хадича работала учительницей в татарской школе, Назия в той же школе училась.

В начале мая вся наша группа направляется на производственную практику в разные места. Пятеро: Большаков Яков, Федор Логинов, Стариков Алексей, Данилович Болислав и я – в Ростов-на-Дону, в распоряжение Азчерпортиза. Я выехал из Ленинграда на три дня раньше, чтоб хоть на денек заехать в Карлыган. Ранне утро, из редеющей мглы выглянули было серые избы, но толи застеснявшись своего невзрачного наряда, то ли долой с глаз колхозного бригадира Ибрая Полетай, нырнули в туман. Не разберешь в тумане, то ли Ибрай едет верхом на худой кляче, то ли колхозный журавль плывет.

Здесь, вдали от всех морей, возможно кто-то из бывших краснофлотцев, затянул в тумане морскую песню:

– Над морем был туман, скажи куда задумал, скажи, наш атаман.

В тумане коровы, выгнанные в стада в эту весну впервые. Одни коровы спокойно ждут команду, другие нетерпеливо изредка мычат, требуя должного внимания, третьи зря лениво потоптавшись возвращаются в обжитые за зиму стойла. То у тех, то у других ворот появляются люди, стоят, ждут, не зная куда идти и нужно ли идти. Где-то высоко над туманом толкуют и толкуют жаворонки. Наверху тумана нет, им видней. Кажется, жаворонки напоминают – пора, пора, братцы на поле. А может быть просто дают знать своим подругам – мы тут, все в порядке, сидите спокойно в своих гнездах. Где-то скороговоркой заговорил кузнечик, басовато поддакнул ему молот, подключились и иные голоса.

– Риф, кто мои барки забрал?

– А я тебе сторож? Вон забирай с той брички.

– На ней Заки Плясай навоз возит.

– Вот и научи его поменьше спать.

– Ух, мать честная, хомутина опоросилась. Чем зашивать? Ушивальники ушились.

– Отполосни вон от тех ременных вожжей. Они слишком широкие. Алима Лобастого наследство.

До боли в зубах завизжали плужные колеса.

– Чтоб тебя черти серпами! Чего не смазал?

– Чем прикажешь? Чем Тирай Немазал мазал?

Чихнул раза три фарзон.

– Ну, чего опять заглушил?

– Салидола, оказывается, нет – чинно закурила группа трактористов, из выпускников Лопатинского ШКИ: Шакир Рамазан, Риф Янбулатов, Каюм Мазун – неделю об этом начальству толкуем. Горох об стенку.

– Нашему начальству телят пасти, а не колхозом командовать.

– Ну что ты, разве можно им телят доверить? Разбегутся от них телята и не найдешь.

– Возьми, Риф, ведро. Пойдем со мной.

Хоснюк Седой вместе с Рифом Янбулатовым сходили на мельницу, выпросили у Кузьмы Петровича с полведра солидола, смазали трактор и плуг. Бригадир Полетай, не слезая с лошади, постучал кнутовищем в окно крайней избы Биляла Мазун. Тряпичная затычка в окне уступила место кудлатой голове Биляла.

– Ну, чего тебе?

– Собрался на пахоту?

– А ты меня накормил?

– Манка с неба еще не выпала.

– Так я подожду. Даром горбить особого желания не имею. Три года отгорбил, так, то не даром – в окне на прежнем месте угнездилась затычка.

– Сеанс окончен – сам себе объявил Полетай – одной болячкой меньше.

Поехал к следующему двору.

– Ушли все трое, ушли в колхозный двор – сообщил старый Хусай Плясай про своих троих сыновей.

Двор Базовых Плясай миновал. Эти дома не будут сидеть. Либо давно на колхозном дворе, либо на одиночном клину. Не дожидаясь бригадира отошли от своих ворот Мазуны, Кабир, Гиляс, жена Кабира Мария, дочь Кандрая Городского и сестра Мархаба. Али Нужа выехал со своего двора с сохой на телеге.

– Не туда оглобли навострил.

– Куда мне надо, туда и навострил.

– Так твоя же Буланка вчера на колхозном дворе была.

– Побыла там, заскучала и сама домой прибежала.

– Ну с тобой, пожалуй, сам Исмай Абузяров потолкует.

Бригадир едет мимо нашего двора. Двора, собственно, у нас нет, он сгорел. Изба стоит одиноко. Изба без двора, как телега без колес. Мама окликнула:

– Бригадир, картошку мы приготовили. Когда заберешь?

Оказывается, семенная картошка колхозная погнила. Теперь картошку на семена с колхозников собирают с тем, чтобы вернуть с нового урожая.

Билял, отделавшись от бригадира, полез на печку. Марго, поручив старшей дочери младших, пошла на колхозный двор. Лежит Билял, подложив руку под голову. Не голова, а клубок путаной пряжи. Концов не найдешь, не за что ухватиться. В открытую отдушину протянулся солнечный лучь, высветил босые ноги. На пахоту? А в чем? Подметки оторвались на сапогах. Надо же было пешком топать в такую даль. Зря не остался на Турксибе после освобождения. Вольные там неплохо зарабатывают. А семья? Туда с такой оравой? Лапти бы. Нет обуви удобнее лаптей. На совесть служат. А что такое совесть? На чужой каравай рот не разевай. А те, кто выращенный не ими хлеб жуют бессовестные? Совесть совести рознь. Был бы запас лыка, сам бы сплел лапти. У Нужи, пожалуй, есть запас лыка, а может быть и готовые лапти. Опять же это у Нужи. Подметки подбить и то ни шила, ни молотка. Придется заглянуть в кузню. На стене у отдушины живая цепочка. Муравьи. Вот чертенята, в чужой избе, как у себя дома. Что-то строят, туда порожняк, оттуда с грузом. Может это к лучшему, клопов выживут. Вон какая дружная артель. Не во всем. Вишь один путается, тыкается туда-сюда порожняком. Пристает к тем, кто с грузом: «с чем идешь, кум, где достал?», а тот, трудяга без вниманя: «некогда мне с тобой балясы точить». Ага, похоже нашел нужный материал, соломинку. Пощупал лапками, обнюхал, пожалуй, подойдет. Поволок рачьим способом, муравьиным ходом. Забуксовал. И так, и эдак тянет, и толкает, и носом, и кормой. Ни с места. И вдруг легко пошел. Вон оно что – рационализация. Невиданный темп. За короткий срок муравьиной версты пути. Только по кругу. Концы соломинки движутся, а в целом соломинка на месте. Бросил муравей соломинку, уверенно побежал, толкая встречных. Убедился в никчемности давешнего труда или вспомнил более срочное дело? Я в общей цепочке, порожняк туда, с грузом сюда.

– Ну что же ты, особого приглашния ждешь? – это старшая дочь насчет завтрака напомнила.

Вареная картошка уже на столе и детвора за столом.

– Мать что ли тебя научила так с отцом разговаривать?

Не садясь за стол, съел одну картошину, пошел в кузницу. Проходя мимо услышал стукотню в избе Хафиза Сунчали. Заглянул. Риф Юмаев и Ринат Сунчали, сидя на полу просторной пустой комнаты, пробойником долбят лист кровельного железа.

– Пол испортишь дядин!

– Не дядин, а колхозный теперь. И не портим. Вишь доска подложена.

– Про дядю Хафиза слыхать? Где он теперь?

– Должно там, где мешенцы.

– И что это вы дырявите?

– Колхозную вывеску делаем – «Путь к социализму»

– Ну, продолжайте путь к социализму.

Дом Хафиза отведен под колхозную конюшню. Халим Нади скребком сдирает с боков кобылы клочья зимней шерсти.

– Сильна кобыла – заметил Билял – кабы не твое, Халим, усердие, все лето в зимней одежде бы ходила. И сколько за такое усердие тебе платят? Тридцать палочек в месяц?

Халим без внимания. Билял сел на кучу навоза, посидел молча, потом замурлыкал себе под нос:

– И с тех пор в хуторке да никто не живет, лишь один соловей громко песню поет.

Халим замахнулся на Биляла черезседельником.

– Тю, сдурел мужик!

Отскочил, ушел в заднюю калитку.

Над крышей кузницы Юнуса Сунчали дымок. Билял пришел в кузницу. Там Юнус с сыном.

– Салам, кующим счастья ключик.

– Валейкум салам, коль не шутишь.

– Зашел мимоходом. Вы как теперь? В колхозе со своей кузницей или сами по себе?

– А не все ли равно тому, кто мимоходом?

– Да я, собственно, и по делу. Расковался вот.

– Вижу. Тебе же и лапка нужна? Вон она в углу. Устраивайся. А вот гвоздей сапожных у нас нету.

– В инструменте не откажешь, то сам поделаю.

– Деда бы Нужу сюда еще с лыком. Вот тебе и промкомбинат.

Пахоту начали за Трещанкой. Утренней беспорядочной суеты как не было. Несколько упряжек конных плугов борозда к борозде, плуг за плугом подымают, валят чернозем. На отдельном клину длинный ряд женщин лопатами готовят почву на картошнике. Прикатил трактор с трехкорпусным плугом. За рулем Шакир Рамазан, рядом шагают четверо механизаторов – сменщики и плугатыри. Среди них и Назим Нади, сын дяди Халима. Сзади идет шумная детвора вместе с учителем, моим отцом. Трактору отведен отдельный клин. На плуг сел Риф Янбулатов, переставил рычаг на несколько зубцов вперед, лемеха врезались в парную почву. Пахари с конных плугов, остановив лошадей, женщины с картошника, оставив лопаты, пришли к трактору, идут следом, идут молча, задумчиво. Махина-то какая! То надежда на лучшее, то сомнение: к лучшему ли? дело новое, небывалое. И я вспомнил слова Ризвана: «Ты на верном пути, так держать!». На верном ли пути? Не сбился ли? Не здесь ли мое место, на родном полде, вместе со всеми своими карлыганцами? Здесь земля – кормилица. А что с инженера с его чистотой и аккуратностью? Азчерпортиз (Азово-черноморские портовые изыскания), тоже манит своей неизвестностью.

Трактор подходит к меже где старая могила Шакира Седого. Будто та могила охраняет старый уклад жизни карлыганских полей. Хоснюк Седой забежал вперед, машет шляпой трактористам:

– Помалу, помалу, ребята!

Трактор не охнув пересек межу, отвалил лемехом пласты закоренелого дерна. Единоличникам оставлено дальнее поле на изгибе Вершаузки. Буланка Али Нужи тянет соху бодро, да Али и сам подсобляет сзади. Кажется, они, Али и Буланка, на все поле единодушно заявляют: «Мы за свое постоим». Мунира ведет Буланку под уздцы, но мыслями не с ней. Мунира прислушивается, слышит, или кажется ей, что слышит, дальнее гудение трактора. Старший ее брат Халим в письмах своих советует идти в колхоз в одиночку, мол, теперь далеко не пойдешь. Халим курсант летного училища. В обеденный перерыв Буланке дали сена, припасенного на время весенней пахоты. Хорошо бы после водопоя дать хоть пригрошню овса, да его нет, зерна и на семена кое как наскребли. После обеда Буланку запрягли в борону. Али сеет ячмень. Пудовик с зерном висит на шее и придерживается левой рукой. Правая рука разбрасывает зерно. Широкий взмах вправо, короче влево. Засеянную полоску Али ничем не отмечает, так помнит до которой борозды. Мунира засеянную полоску боронует в три следа. Буланка, осторожно подогнув ноги, легла, покаталась. Это бывает от комаров или оводов. Поднялась, отряхнулась. Мунира поправила постромки. Боронует дальше. Буланка опять легла. На этот раз не стала кататься, вытянула шею, как-то неловко откинула голову. Почуяв неладное, пошел к Буланке Али.

– Что с тобой, милая? Уж не гнезда ли мышиного поела вместе с сеном?

Умные, добрые глаза Буланки виновато посмотрели на хозяина и потухли. Буланка сдохла в трудовой упряжи. Лишенный собственности обретает отвагу.

– Иди в колхоз – твердо приказал Али дочери – Я приду позже, схожу по делу в Вихляйку.

-–

…Зарема, Люба и Саша, поди, остаются у Халиуллиных в Куйбышеве, домой поедут поездом. Мы со Светой летим в Симферополь. Под нами молочное море почти на всем пути. Только в конце пути в белых облаках появились прогалины. В прогалинах этих, как на крупномасштабной карте поля и поселки и, наконец, увидел четкое очертанье северного побережья Тарханкутского полуострова, даже узнал село Чагалташ.

-–

…В Чагалташе я начинал производственную практику. Приехали мы сюда из Херсона на катере Азчерпортиза, заключили с Чагалташским сельсоветом подрядный договор копать и оборудовать глубокий колодец. Я зачислен в должность техника, но мне еще в Херсонской конторе пояснили, что буду работать в качестве рабочего в бригаде колодезников на равных правах. Бригада уже была в Чагалташе, заканчивала строительство школы. Бригада в 10 человек, вся из одной семьи Басовых: дед Харитон бригадир, три старших сына, Иван, Тихон и Тимофей, с женами, младший сын Матвей, внук Ваня и племянник Миша Слесаревский. Я одиннадцатый. Коротков уехал обратно в Херсон. Дед Харитон мне особо пояснил:

– Договор наш с риском, но без проигрыша. Вода в колодце может оказатся соленой, рядом море. Тогда мы получаем только половину договорной стоимости, немногим более, чем за харчи. Немалая надежда на хорошую воду. Тогда нам заработок приличный. Для большей надежности мы с тобой, Риф, пока тут ребята доделают школу, поедем за советом к Илье Пророку в Евпаторию. Есть там такой пророк Илья Рассадин, старый буровой мастер.

В Чагалташе тогда были больше единоличники, рабочая артель и небольшой колхоз. Поехали мы в Евпаторию на колхозной двуколке. По учебникам географии и по рассказам Мамута Чембеля, Крым я до этого представлял сплошным садом и виноградниками. А тут голая холмисая степь. Ни одного деревца. Не то, что речек и родничков нет, безводье. То солонцы, то чахлая полынь. Местами и неплохая трава, все больше сурепка в желтом цвету. Даль в любом направлении теряется в мареве. Справа нечетко виден ветряк. «Даулжар», пояснил мне Харитон. Впереди нас что-то вроде лестницы, то качается как на волонах, то мелко дрожит, то тонет в голубоватой мути. Догнали. Телега с очень высокими ребристыми бортами. И, кажется, движется своим ходом. Но из-за дробин показалась пара волов, широкая соломенная шляпа в дробинах.

– Цоп, цобе!

Волы, правда, ушами шевельнули, но хода не прибавили. Под вечер спустились в лощину. На дне лощины сочно зеленая осока и рогоза. Едва сочится ручек.

– Дорулдау – пояснил Харитон – По-русски значит «ночевка». Тут и переночуем.

Наутро прибыли в Евпаторию. Были у Рассадина. Пророчество Ильи Пророка внешне похоже на гадание цыганки, но по сути разница большая. В гадании цыганки больше вероятности, что оно сбудется, потому что оно рассчитано на часть встречающегося, обобщенные случаи. В пророчестве Рассадина намного меньше вероятности, что оно сбудется, потому что оно честное. Рассадин сказал: «В пористых известняках Тарханкутского полуострова везде есть вода пригодная для питья, но в каждой конкретной точке может быть, а может и не быть». Харитон в Бурводе заказал кадку диаметром и высотой в два метра. И с тем возвратились в Чагалташ. В Чагалташе все жители «наши». Наши греки, наши чехи, наши немцы, наши болгары и наши венгры. Старик немец Людвиг Цер показал нам конкретное место под колодец – лужайку, где растет подорожник.

– Фот тут, где растет эта трафа будет сладкая фода.

Первые пласты грунта брались на штык, с третьего метра пошел известняк. Клиньями и кувалдой откалывается пластами. Над колодцем оборудовали деревянный ворот на стойках. Две бадьи на канате. Порожняя вниз, с грунтом вверх. Трое рабочих в колодце, двое за воротом, двое принимают, опорожняют бадью. Женщины отгребают грунт подальше, чтобы вблизи устья колодца не оставалось ни комочка.

– Циркуль! – время от времени командует дед Харитон.

Одно это название вызывает уважение к бригадиру. Циркуль – это два бруска, шарнирно соединенные между собой в центре вращения одного относительно другого с двумя отвесами на концах неподвижного бруска. Циркулем проверяется точность диаметра и вертикальность ствола.

– Не портачить! – строго предупреждает нас Харитон – Иначе останемся без работы. Пойдет про нас такая слава, что никто впредь не доверит подряда. Нас весь степной Крым знает. В Симферополе бывал? – спрашивает меня Харитон – Так вот случится будешь в Симферополе, на Кантарной увидишь белый дом с четырьмя колоннами, весь с инкерманского камня под терку, карнизы, капители фигурные, так и приветствет каждого прохожего, каждому улыбаетмся. Наша, Басовых, работа.

Под жилье нам дали свободный домик Федора Бедратова. Сам Федор с женой и артелью на рыбалке, на этот раз на Азове аж, камсу промышляют, а дочь у младшего брата Леонида по соседству. Питанием нас снабжает население, в счет зарплаты. Неплохое питание, от мяса даже отказались. Непривычное то мясо – ягнят на каракуль забивают в двухнедельном возрасте. Хлеб хороший, вдоволь овечьего сыра.

Почти два месяца долбили известняк, ракушечник. Примерно на двадцатом метре в порах ракушечника показалась сметана.

– Стоп, ребята! – скомандовал бригадир – Все наверх. Можете загорать на пляже.

Сам спустился к морю, к самому прибою, стал лицом к берегу и пошел. Пройдет шагов двадцать останавливается, что-то шепчет (молится что ли?). Опять идет. Потом, дойдя до колодца, объявил:

– Ниже моря зарылись. Отдыхайте. Про сметану никому ни слова, я в Евпаторию.

Уехал он на этот раз на пароконной подводе. Ивану не терпится: что там за сметана? Попросил спустить его в колодец. Прихватил с собой ведро и кружку. Мы на корточках вокруг колодца, смотрим вниз, ждем с чем Иван вернется. Подняли. Почти полное ведро воды. Пробуем по очереди. После привозной Даунжарской воды эта кажется сладкой. Босоногая смуглая девчонка мимоходом остановилась около нас. Молча постояла и побежала в село. Немного погодя смотрим: гурьбой идут женщины с ведрами и вожжами. Следом за ними на бидарке сам председатель сельсовета Куюнжи.

– Что же это вы? Достали сладкую воду, сами пьете и молчите, а мы хоть помирай без воды.

– Откуда взяли? Нет еще никакой воды.

– Опускают сразу три ведра. Вожжи коротки. Два ведра вытянули назад, вожжи связали, пришлось добавит еще вожжи с председательской лошади. Вытащили с пол ведра молока.

– Ой, сладкая! Пробуют, передавая ведро по кругу.

Куинджи уже подает Ивану кувшин с самогоном.

– Нет, нет, хозяин – отмахнулся Иван – Рано. Доведем дело до ума, там будет видно.

Харитон привез кадку, пояснил нам, что это защита от морской воды. Я не тогда, а гораздо позже понял, что кадка там не может служить защитой от морской воды, но может служить фильтром. Харитон, возможно, не зная назначения, решил установить кадку на основе опыта в других колодцах. Осторожно заглубились еще на метр, спустили, установили кадку с отверстиями на боку выше дна. Пазуху заполнили прибрежным гравием, называемым здесь «чагалташ». Сверху кадку пригрузили по периметру поясом из штучного ракушечника. В колодце установился слой воды около метра. Пригодная для питья вода. В облицовке верхней части колодца штучным камнем и оборудовании конным водоподъемным барабаном я не участвовал. Приехал Сергей. Мне выплатили мою долю зарплаты. В Херсонской конторе Азчерпортиза мне начислена зарплата техника за два месяца. Я осведомился у начальника партии Антиховича нет ли здесь ошибки.

– Все правильно, так положено – подтвердил Антихович.

– Придержи, понадобятся – посоветовал Коротков.

На берегу протока Коневая строится элеватор, зернохранилище. Будут и подъездные пути, и портовые сооружения. Нам предстоит в этом районе топографическая съемка местности, включая дно Конвой. Георазведка. Осмотрев местность вчетвером, Антихович, Коротков, топограф Левченко и я, зашли пообедать в местную столовую. Девушка в белом фартуке на первое подала зеленый борщ, хороший, травянистый. На второе принесла перловую кашу, тоже посыпанную травой.

– Ты что нас, милая, все травой, да травой кормишь? – говорит Антихович только для того, чтобы девушку затронуть.

– Угождаем – сказала девушка – козлы траву любят – озорно покосилась на Антиховича, ушла.

Мы переглянулись, у одного Антиховича козлиная бородка. Он расхохотался:

– Накормила разводистая.

Сергей занимает частную комнату в частном доме Иоганса Нокс на Суворовской. И я устроился у Сергея. Официантка оказалась дочерью нашего хозяина квартиры, Эльза.

Левченко мне поручил инструментально проверить разность отметок двух реперов при гидрометрических постах на двух концах Карантинного острова. Со мной один речник из местных жителей, парень Ян Зубович. Длина трассы по полям около трех километров. С нивелиром я уже знаком, для большей уверенности сделал поверку, работаем. Проходя по краю поля, где женщины собирают помидоры, остановились обедать. Попросили женщин продать нам килограмма два помидор.

– Та хиба же мы торгуем. Нарвите и кушайте себе на здоровье – говорит девушка – А що це вы робите? Що вино такое? – кивнула на нивелир.

– Мордопысня – говорит Ян.

– А ты, хлопче, бачу из Зыбалчья.

– Откуда знаешь?

– Бо уси хлопци из Зыбалчья брехуны.

На заходе солнца обратным ходом вернулись к первому посту. Я взял последний отсчет. Мне не терпится узнать результат. Дома, при семилинейной лампе подсчитал отметки. Двухметровая неувязка. Повторил отсчет. Результат тот же. Чуть свет поднялся, сходил к Зубовичу домой, разбудил и на лодке опять на Карантинный. Опять прошли по той же трассе двойным ходом. На этот раз закончили часов в пять, не отходя от репера подсчитали отметки. Неувязка меньше сантиметра, допустимая. Что же случилось вчера? Сличив вчерашние отметки по рейке с сегодняшними, выяснили: там, где вчера обедали, рейка была поставлена вверх ногами – вот что значит приятный голосок – що воно таке.

Сергей женился на Эльзе. Я, было, собрался подыскать себе угол, но оказалось этот вопрос уже решен. Сергей перебрался в Эльзину комнату, а я остался на месте. Работаем в плавнях: промеры глубин, пробы воды на мутность, глазомерная съемка. Ерики местами до десяти метров и шире. А в некоторых местах наш баркас плывет в темном туннеле, в высоких зарослях камыша и верб. Тучи комаров, от них никакого спасенья. И всегда мы мокрые.

– Аж черт портки скидае – шутят ребята, переиначив Азчерпортиз.

Я веду дневник для отчета за практику. Днем некогда, пишу вечерами при лампе. Вечером под воскресенье на Суворовской гулянье. Люди парами и группами медленно, чинно, без шума, идут, идут по площади, где …………… и обратно по улице Резниченко.

– Э-эльза-а! – девичий голос под моим открытым окном.

Эльза пришла из своей комнаты, грудью легла на подоконник. «Да, разводистая», вспомнил я определение Антиховича.

– Здравствуйте! Что не заходите?

– Та мы на минутку. Завтра не покатаемся на баркасе? На Карантинный или на плавни.

– Риф – поворотилась Эльза ко мне – Девушки покататься хотят, Лена с Тасей. Поедем?

– Я охотно. Не знаю, как Сергей.

– А куда он денется. Поедет. Приходите, девчата, сюда пораньше.

Выехали утром рано, Сергей за рулем. Мы с Яном Зубовичем и Лена с Эльзой на веслах. Малая ростом Тася как девченка, на носу, изредка со дна баркаса ведерком вычерпывает воду. Чуден Днепр при тихой погоде, ни морщиночки. Прибрежные ивы четко отражаются как в зеркале. На рейде иностранный сухогруз, с георгиевским крестом на трубе, рядом с ним плавучий элеватор. На причаленной у берега шлюпке мальчик, покачиваясь с борта на борт, мурлычет как кот.

– Ой да Украина хлебородная, немцам хлеб продала, сама голодная.

Нагло врет мальчишка, откуда-то чужую песню подхватил. Украина нынче не голодная, и мальчишка этот тоже сытый. Вдали, пересекает Днепр поперек, баркас с вязанкой сена на корме, с гребцом ближе к носу. Ну точно улитка. Напротив строящегося элеватора, на воде сдвоенный пантон. Мы вчера с этого пантона бурили вручную скважину, а сегодня на пантоне никого нет. Подплыли к острову, причалили к одинокой прибрежной вербе, сошли на берег. Остов невысокий, ровный, густая трава по колено, над цветами мирно жужжат пчелы, шмели. Мужчина косит траву, парнишка вилами сгребает. Можно бы и порыбачить, но охотников не оказалось. Просто прошли до другого края небольшого острова. Идем обратно. Девушки запели:

– Реве да стоне Днипр широкий, сердитый ветер завыва.

Да разве может реветь, стонать, чудесный тихий Днепр? Он счастливо улыбается.

– Тату! Вода тече – закричал парнишка.

– А як же. Тече вона тишком-нишком и тиче на лиман.

– К нам тече, дывись! А баркас наш бачишь де?

Мы оглянули на свой баркас, он метрах в пятидесяти от берега, хотя по-прежнему у той самой одинокой вербы.Только верба стала ростом меньше. Мы все вынуждены раздеться. В трусах и купальниках, с узелками одежды в руках в воду. Она неглубока. По колено и ниже пояса. Первым до баркаса добрался Ян, нырнув отвязал от вербы баркас, гонит нам навстречу. Поехали домой. Подула низовка, все сильней. Плавные в начале пути волны все выше и круче. Волны стали гривасты, гривы рвет, срывает с гребней ветер. Пересечь реку поперек мы уже не можем, не рискуя опрокинуться. Сергей правит наискось, по возможности поперек волн.

И блидный месяц на ту пору

Взахмары де-де выглядав

Не наче чо вен в синем море

То выныряв, то потопав.

Грести трудно. То волной давит весло вглубь, жмет под баркас, то весло, потеряв опору, срывается впустую. На нашем баркасе кто-то внедрил новшество: весло из уключины можно вынуть только под определенным углом, иначе не вынуть. Весло Эльзы волной прижало к борту, весло прижало Эльзу, давит в грудь. Она не может освободиться. Баркас то тем бортом, то другим зачерпывает воду. Тася выбилась из сил, отливая воду. Я, отложив свое весло, подскочил к Эльзе, легонько отжимая ее груди повернул весло, вынул из уключины. Баркас уже неупраляемый. Лена вывалилась за борт, но Ян успел ухватить за руку. С его помощью Лена выбралась, опять села за весла. Приблизились к пантонам, палуба то оголяется, то пантон погружается в воду. Повторяется глухой удар.

– Знаешь что это? – спрашивает Ян Сергея.

Тот кивнул. В ходе работы случалось в плотном грунте заклинивало долото так, что вручную его не вытащить. Тогда мы на штанге укрепляли два или три зажима и ждали. Пантон поднимался от зыби и срывал долото. Вот и вчера долото заклинилось и на штанге мы оставили зажим. Вот откуда стук. Ян спрыгнул, поплыл то взлетая, то ныряя к пантону, к якорной цепи.

– Назад, ляхово отродье! – закричал Сергей, но поздно. Ян уцепился за яконую цепь, укрыло его волной. Вода схлынула, Ян на палубе, тремя прыжками подскочил, ухватился за штангу. Опять в воде по самые плечи. Я понял, что он хочет делать, но один не сделает. Так же как Ян, поплыл, взобрался на палубу и я. Уловив безводный момент, бросился, ухватился за ящик с инструментом.

– Пережди там одну волну – успел услышать Яна и меня накрыло волной.

На ощупь достал ключ и ломик. Еще безводный момент, подскочил к Яну. Ян отвинчивает гайку, я расклиниваю ломиком щеки зажима. Зажим сорвался со штанги, пантон с шумом всплыл. Большие якорные цепи над водой. Тогда и Сергей направил баркас к якорной цепи, к ней всместе и причалили, только тогда сообразили, что к берегу с баркасом нам не подойти, хотя до берега уже близко. Девушки плавают неплохо. Теряя друг друга из вида, поплыли с узелками на головах. Вылезли на берег.

Утром собрался на работу, постучался к Сергею.

– Риф, заходи – Эльза в короткой ночной рубашке сидит с краю кровати, расчесывает рыжеватые волосы – Сергей ушел, сказал, чтобы ты дома занялся отчетом. Вчера я пришла домой, как мокрая курица, так мама меня пожалела, сама пошла за меня на работу.

– Ладно, раз так, я займусь отчетом – ушел к себе.

Минут через 15 Эльза зашла со стопкой блинчиков в тарелке и чашкой со сметаной. В белой кофте, в синей в белый горошек юбке, причесана, сияющая.

– Ты не завтракал же еще, давай вместе позавтракаем.

Вчера осторожно жал ее упругие груди лишь с одним желанием скорее спасти ее от боли, а тут потянуло меня к ней иначе, обнял, поцеловал ее.

– Дотумкал – только и сказала она, покорная.

Лена Кокуйло иногда заходила к Эльзе. Однажды вечером я проводил ее до дома на ул.Резниченко.

– Вот наша хибарка – сказала она у калитки белой хаты под камышевой крышей.

Перед хатой на небольшом, огороженном плетнем участке цветут подсолнухи. Лена смуглая, тонкие темные брови строги.

– Спокойной ночи, Лена – сказал, в смысле, я доволен и тем, что с тобой вместе прошел до твоей калитки.

– Дро побачанья, Риф – подала руку, чуть задержала, взялась за щеколду калитки, добавила – Послезавтра уезжаю в Одессу, учусь в медицинском техникуме.

Я пришел провожать ее и неожиданно даже для себя, купил два билета.

– Ой, Риф! Я и рада, но тогда может быть и неприятность.

– Ты в Одессе скажешь мне «до побаченья»?

– Конечно скажу.

– Все. Поехали.

Ехали ночью. Места свои мы и искать не стали, до самой Одессы сидели на каком-то ящике. На плечах Ленин пуховый платок. Нам и без платка было тепло, Не скажу за всю Одессу, Одесса очень велика. На пристани Лена сказала мне «До побачиння», и я ей сказал «до побачиння». На том же теплоходе на котором приехали я вернулся в Херсон. На топе встретился с Антиховичем.

– Ты тоже здесь? Как?

– На минутку заглянул на Одесский порт, к отчету.

Глава 7

С аэропорта автобусом едем в город. Знаю, что едем по территории совхоза «Красный», но ничего прежнего не узнаю. Там, где были поля, сады, сейчас какие-то постройки. Русло Сангира сужено, вместо речки арык. Только вдали знакомый седлообразный силуэт Чатырдага – Палатгоры. Окраина Симферополя. Здесь кое-где сохранились старые дома. Вот и знакомая белая хата под серой замшелой татарской черепицей. Невысокая ограда из штучного камня с просветами и прежняя зеленая калитка. Здесь жил Эфендеев, здесь я бывал.

-–

….Заболел туберкулезом Сергей Волков. Ему из дома прислали сало и мед. Сало он только попробовал, не стал есть, отдал нам: «Нате, ребята». Сало я и раньше неохотно ел. Мед Сережа с чаем пил, а сало мы съели. Проведать Сережу приехала его мать, увезла Сережу домой. Услышали, что вскорости Сергей умер. Так же туберкулезом заболел Хубецов. Положили его в больницу. Когда я пришел его проведать, мне показалось, что он лучше себя чувствует. Даже шутил. Из-под подушки вытащил кинжал, который он носил еще в рабфаке, подал мне.

– Бери, Риф, мне брат другой сделал.

Через два дня после того Хубецов умер в больнице.

С Лесного на Каменный остров я изредка ходил по Ланскому шоссе. Приятная прогулка. В сентябре по пути на Каменный остров почувствовал слабость, неприятно вспотел. Васыл и Шамси по окончании лесного и медицинского институтов, уехали на Урал. И Назия вместе с ними. Осталась в Ленинграде Хадича с сыном. Пришел к ним.

– Что с тобой, Риф? Ты болен?

– Нет, я здоров.

– Все-таки покажись врачу. Обещай.

Признали, что у меня легкие больные. Профком дал путевку в санаторий, в Судак. Туда же направили Зинната Муратова. По его виду было ясно, что уже нет прежнего здоровяка. На территории санатория мальчик лет десяти принес продавать виноград. Мальчик общительный, разговорились, назвался Эфендием. Позвал нас в гости к себе в Таранташ. Мы были у Эфендиева, вместе сходили на гору Таранташ, не высоко, в местное ущелье на склоне горы. После почти ежедневных походов на Таранташ я лично почувствовал, что у меня нет одышки.

Письма от Лены из Одессы. Пишет по-украински: «Кажи мни мой добрый карче…» Пишет, что летом поедет на производственную практику в Голую пристань, но адрес прислала херсонский. Я ей написал, что летом поедем на практику на Днепрострой. И в самом деле в начале мая тридцать первого мы всей группой в 20 человек приехали на Днепрострой. Признанный нами всеми наш обычный вожак Федор Логинов, ушел на правый берег в управление строительства доложить о пибытии нашей группы и получить соответствующие указания. Все остальные сидим на штабеле бревен на левом берегу, любуясь величественной панорамой крупнейшего строительства. Федор возвратился скоро и объявил:

– Гордитесь, ребята, нам доверили участие в великом строительстве по индустриализации страны Советов. Вот слушайте кто куда направляется – вынул из кармана листок со списком – Алаторцев и Алешин рабочие на бетонном заводе, Бакатов и Воткин – сменные инженеры на щитовом, Вайгион и большаков – рабочие, правое крыло плотины, Базалюк и Вергилис – сменные инженеры на компрессорный, Данилович и Зурабов – сменные инженеры на левое крыло, Логинов и Лисинский – рабочие на шлюзе, Муркин и Смирнов – рабочие в центральных пролетах, Стариков и Сунчелеев – сменные инженеры на турбинной, Уханов и Чембель – рабочие в арматурный, Чередниченко и Югай – рабочие в деревообрабатывающий цех. Это на первое время, в дальнейшем поработаем на всех перечисленных объектах. Под жилье нам отвели барак на левом берегу. Вот наш комендант, сейчас с ним пойдем получать постельные принадлежности и слолому в матрасы и подушки. Горячее питание на объектах за наличные.

На следующее утро мы с Алешей Стариковым пришли на турбинное. В бетонном массиве из круглых колодцев вокруг каждого щетинится арматура. В одном углу плотники устанавливают опалубки из сборных щитов. В другом углу рабочие отбивным молотком, подобно дятлу, дробно стучат по бетонному полу, делают насечку. На стальных трубах, внутри которых может пройти грузовая машина, оглушительная трескотня, к стальным листам заклепками пришиваются стальные листы. Тут же на походных горнах готовятся заклепки: раскаленные докрасна, в ведрах подаются клепальщикам с пневматическим молотком. Поверх стен всасывающих камер проложен железнодорожный путь на деревянных гвоздевых балках. Рядом с полотном дороги стальные решетчатые стойки и стрелы вантовых кранов, связанные тросами поверху, между собой и по бокам, с анкерными опорами. Бадьями на платформах подвозится бетон, подается при помощи кранов в подготовленные под бетон блоки. Бетонщики укладывают бетон, трамбуя ногами. Мы разыскали прораба.

– Товарищ Хайврец, мы практиканты в ваше распоряжение в качестве сменных инженеров. Что нам делать?

– В курсе. Очень приятно. Сегодня походите по объекту, присмотритесь где что как делается. В обеденный перерыв в инструментальную будку в термосах привезут горячее питание, не прозевайте. Завтра смена другого прораба Савича, обращайтесь к нему.

Великое состоит из простых деталей. Заклепка она везде, не больше, не меньше, заклепка.

У плотников, устанавливающих опалубку, обычные везде топор, пила, молоток. В чертежах, синьках, как присмотришся, ничего особенного нет. Мы с объектом быстро освоились. В нашей обязанности ничего сложного нет. Понимаем: это инженерный труд, в любом творении в частях сложного целого, состоит из простых деталей взаимосвязанных по принципу – все за каждого, каждый за всех, образуя в целом тоже простую систему. А для этого творения нужна связь множества простых деталей. Мы теперь работаем посменно, перед сдачей каждой смены заполняем журнал, вроде судового. Забетонирован блок, установлена опалубка на блоке, установлена арматура по чертежу и прочее, заказано то-то и то-то. Принимая смену в первую очередь ознакамливаемся с журналом, потом в натуре. Кропотливая работа составления нарядов на каждую группу рабочих. Немало времени они отнимают и у прорабов. От нарядов зависит справедливая оплата труда рабочих, слаженность и качество работы. Я был в ночной смене, Алеша пришел в первую и сообщил:

– У тебя гости. Две девушки, Херсонские твои друзья. Пришли вечером. «Если срочно, то», говорю, «проведу вас к нему на работу». «Нет, мы подождем. А можно у вас в общежитии переночевать?» «Конечно, Рифина койка свободна, и моя тоже». Спят на твоей койке. На бревнах перед нашим бараком сидят Элиза и Тася. У Алеши я имен не спрашивал, настроился к встрече с Леной, но ее нет. Но все-таки рад.

– Здравствуйте. Купаться хотите? У скалы Дурной хорошо купаться. Потом позавтракаем в ИТРовской. Ладно, покупаемся и на стройку, у нас харч с собой. Но тебе же после ночной надо поспать.

– И так много просыпаем. Пошли.

Искупавшись, пошли по нижнему мосту. Все бычки плотины уже выведены на проектную отметку. Поверху два параллельных пути для поездов и кранов. Под большим плакатом на видном месте – здесь стоят зеваки – толпа. Толпы и внизу на обеих берегах. В пролеты между бычками с гулом вырывается вода, пенится, клокочет в нижнем бьефе. И там кишмя кишит рыба. Не надо быть рыбаком, не нужно здесь рыболовной снасти. Любой, кому не лень, стоя по колено в воде, черпают рыбу ведрами, тазами, даже рубашками и шляпами. На вечном пути рыбы неожиданная, неодолимая преграда. Рыба бьётся насмерть ради жизни, но безрезультатно. Не знает рыба иного пути, не знает пути и назад. Этот путь навеки запрограммирован в ее натуре. Морячок скинул с себя бушлат и бескозырку, бросил на песок, туда же ботинки, сел в шлюпку. Присоединился к нему еще один парень. Поплыли в сторону островка. Парень на веслах, моряк на корме. Черпнул ведром, высыпал на дно шлюпки серебристую массу. Нагнулся черпнуть еще раз, шлюпка крутясь волчком погрузилась в воду кормой, нос торчмя, сделала несколько оборотов и ушла под воду. Парень плывет к острову. Шлюпка кверху дном, килем показалась ниже по течению. Моряка нет и нет, на берегу запричитала девушка.

– Братику, родненький, ось твои бушлатик, блистючии ботиночки. Где ж ты, братику? Что я мамуси скажу?

Калил Байгисеев в бригаде бетонщиков Жени Романенко, в обнимку с девушками, в брезентовых куртках и штанах, в резиновых сапогах трамбуют бетон. Кажется, кадриль танцуют. С одного края блока в опалубке к другому, назад, поворот на 90 градусов. Женя Романенко ростом невеличка, русой косы немае, стрижена под мальчика. Кран снимает с железнодорожной платформы бадью с бетоном. Женя комадует, большой палец правой руки вниз – майна-майна, ладонью левой покачивает под большим пальцем правой – майна помалу. Бригада прижалась к стенке блока. Жалил дернул рычаг на бадье, дно раскрылось, бетон вывалился. Вира! Бадья поплыла вверх. Бригада разровняла бетон лопатами и опять танцует.

– Тезка! (так Женя называет Жалила) Хиба не танец. Ты приходь вечром до поселку иностранных консультантов. Ось там побачишь яки гарны мои дивчата, а тут не дивчата, а кибитки цыганские, брезентовые.

– Щиро дьякую, бригадир. У казахов глаза узкие и в щелку видят, что в кибитке.

Жалил вообще-то молчун, но если что скажет, то точно. Однажды Миша Уханов доказывает, что не в большой голове толк, а в густоте извилин мозга.

– А что остается делать мозгу в тесном горшке – Заметил Жалил – Морщатся, как жеваная теленком тряпка.

Заглянули к Алеше на турбинную. Алеша за нивелиром, дает отметки монтажникам. Не стали мешать, пошли дальше мимо бетонного завода на Хортицу. Оказывается, Эльза теперь живет и работает на Хортице поварихой в столовой, а на Днепрострой они приехали с Сергеем в прошлом году, но здесь разошлись. Сергей уехал в Ростов и не слыхать о нем.

– Бог с ним – говорит Эльза, неплохо живу без Сергея.

На острове Хортица молочная ферма, несколько жилых домиков, небольшая столовая. Эльза живет в одной комнате с пожилой женщиной и ее дочерью. На большой площади посевы люцерны. Тася приехала только на один день посмотреть Днепрострой, вечером уезжает катером. Пристань на левом берегу. Эльза осталась дома. Мы с Тасей по новому мосту, построенному взамен затопленного Кикасского, идем на левый берег.

– Риф, ты читал Анти-Дюринг?

– Нет, не знаю такого.

– А что читал из Энгельса?

Ну, Энгельса я знаю наравне с Карлом Марксом, ответил:

– Энгельса тоже не читал.

У Таси нежное, детское лицо, и кажется, чужие на этом лице глаза, усмехнулась было, но сказала серьезно:

– Ты читай, Риф, как можно больше Энгельса, Маркса и Ленина. Скажешь некогда?

– Время можно найти. Не в том дело. Учиться, учиться, и учиться жить, а жить когда? Вроде сапожника без сапог? Я сейчас в свободное время с увлечением читаю «Тихий Дон». Знаешь, я будто в самом деле в хуторе Татарском. Захожу на велиховский баз: «Гриша, ты на сенокос собрался?». Гляжу через плетень на соседний баз: «А Ксения там?»

– Говорят, Шолохов написал «Тихий Дон» по чужому дневнику.

– Есть такая побасенка «Украдь, мужик, пшеницу. Хоть раз пшеничный хлеб поедим», «Ну, что ты, сроду у нас не было пшеничного хлеба, соседи сразу догадаются, что из краденого». «Не беспокойся, я испеку не хуже, чем из лебеды».

– Риф, поцелуй меня – тихо сказала Тася.

– Передай привет Лене – сказал я, будто и не слышал.

Тася уехала. Потом я спохватился – ну что мне стоило поцеловать её? Ведь обидел девчонку.

На Днепрострой приехал отец. Просто посмотреть и со мной повидаться. Хотя заглянул и на мой участок работы, но сошёлся с Логиновым, ну прямо подружились. Всюду вместе. Втроём сходили на Хортицу. В аровниках отец сделал в своём блокноте какие-то записи. Встретилась Эльза. Пригласила нас на обед, не в столовую, а в свою комнату. На счёт моей работы отец мне ничего не сказал, но вижу доволен.

– Не важные нынче дела в Карлыгане – сказал перед отъездом.

В марте 32-го от отца получил письмо. Пишет, что из Карлыгана многие уехали, много дворов пустуют. Земляки зовут и отца уехать, и в Среднюю Азию, и в Татарию. Видно отец колеблется, не знает как быть. С этим письмом пришёл к Хадиче Сунчали и у неё застал дядю Хафиза. Дядя больше поседел, но выглядит здоровым. Мне он, похоже, искренне обрадовался, посадил рядом с собой на кушетку. Села рядом и Хадича, прочла письмо.

– Если есть возможность, Риф, съезди на побывку в Карлыган – советует дядя – Вчера я был на сенном базаре, молоко с рук купить, ячную крупу и сало.

Дядя, оказывается, из письма понял больше чем я. А теперь и я понял.

– Деньги я тебе могу занять, Риф – говорит Хадича – отдашь когда будет возможность.

– Только на сегодня. Давай вместе съездим на базар, купим чего-нибудь. Деньги у меня есть, я принесу.

–Так вот я мешинец, Риф, а живём не хуже не мешенцев. Работаем в совхозе, работа привычная. Вместе с нами и по своей воле приехавшие из Карлыгана Али Нужа с семьёй, Ибрай Полетай, Отяковы, Бахтиевы. И спокойно. Бывало зимними ночами стельную корову сторожишь: как бы не прозевать, телёнка не заморозить. Как бы кто лишнюю борозду себе не припахал, как бы лошадь кто не увел и – подмигнув мне – как бы кто на задворке черемуху не посадил. А что лишенец! Только что за пределы района без разрешения на то нельзя выехать. А куда нам ездить? Вот попросил разрешения приехать сюда, дали на неделю. Ну, правда, есть некоторая обида. Собрание какое, и я уже чужой среди других, не имею права голоса. На детей своих от меня тень. Ладно, племяшь, переживем и это. Давай соберись и съезди в Карлыган.

Мы с Хадичей купили на сенном базаре 20 кг ячной крупы. В ту зиму мы с Алексеем Стариковым из общежития ушли, поселились в небольшой комнатке в Гражданке. Хозяин высокого роста благообразный старик на восьмом десятке, бывший певчий бас Исаакиевского собора. Хозяйка вдвое моложе своего мужа, детей у них нет, Ирина зарабатывает на стирке студентам. Старик, пожплуй, побольше зарабатывает на чтении Евангелия старушкам. Дома я застал семейку за самоваром. За столом Алеша, хозяйка Ирина и Амина. Дружно почаевничали вместе, Амина осталась ночевать.

В Вихляйку приехал поздно вечером. Собрался, было, пересидеть на вокзале до утра, но встретил Кашафа Чапай. Оказывается, он работает в качестве ремонтного рабочего, занимает комнату барачного типа в служебном доме. У него и переночевал. Утром был небольшой мороз, потом потеплело. На подтаявшей дороге парится конский навоз. Идти хорошо, от двадцатикилаграммового рюкзака за спиной тяжести не чувствуется. Только за полдень, когда позади остались деревня Лысовка и речка Вершаузка, начались Карлыганские поля, почувствовал усталость. Сняв с плеч, сел на рюкзак. Нет, пожалй, не от тяжести, а от содержания рюкзака усталость. Что с тобой, Карлыганская земля? Ведь небыло засухи, доброе было прошлое лето. Неловко мне несть здесь четверть пуда ячменя из далекого города, где даже вблизи земля неурожайна. Изба наша одинока, без двора. На крыше сенцов копна сена, в сенцах корова. До десяти дворов справа – Али Нужи, Мазунов, Чапая и другие – пустуют. Слева заброшенная изба Вальшиных. За ним за огородом в избе Хафиза Сунчали контора правления колхоза. Семья наша, хотя до слез обрадовалась гостинцу аж из далекого Питера, не голодна: есть хлеб, картошка, молоко.

– Кашу сварим – пересыпают крупу из рук в руки сестры Ала и Юля.

Фуад учится в Саратовском педагогическом техникуме.

– Интересный случай – взял меня под руку, провел к простенку между окнами папа, где на решетчатой полочке стоит широкое, плоское фаянсовое блюдо с портретом Ленина – Гинай Муртазин подарил, он работает где-то на Урале, на фаянсовом заводе. Долго его небыло в Карлыгане. Прошлой осенью приехал в отпуск. Пришел, говорит, прощения просить. Моя, говорит, пуля тогда тебя ранила в школе. Хочешь верь, а хочешь не верь, только говорю чистую правду. Я целился не в тебя, а в Ризвана. Стекло, видно, оконное обмануло. Когда Ризван тушил лампу, я дважды щелкнул, но осечка. Мог убить Ризвана. За что? «До сих пор поражаюсь, что не убил. Ризван опозорил мою семью, повез отца в город, как предателя. Отца оправдали, а позор остался. Вот тогда, не зная того, я надолго расстался с Карлыганом».

Дипломного проекта и защиты диплома у нас не было. Всю нашу группу зачислили в ЛОГИДЭП (Ленинградский областной гидроэнергопроект) в качестве инженеров проектировщиков. Соответственно вместо стипендии зарплата. В просторном, светлом помещении рабочая обстановка. У каждого стол и стул. Вся глухая стена от пола до потолка занята полками с книгами, папками разных проектов и материалами полевых изысканий. Шкаф с чертежными приборами. Заведует всем этим хозяйством молодая женщина Мария Ивановна. Она отпускает по требованию, кому что требуется для работы. При входе в помещение на стенке справа с бортиками, с сеточной проволочной крышкой, на доске ряды с гвоздиками и номерами. Эта доска тоже в ведении Марии Ивановны. До девяти часов 10 минут эта доска открыта. В баню идешь, одежду сдаешь, получаешь жетончик с номером и веревочкой, привязываешь к ноге. Здесь, наоборот, сотрудник приходит, вытаскивает из кармана жестяной кружочек с номером и веревочкой, вешает на гвоздик с тем же номером. Ровно в 9 часов 10 минут доска закрывается крышкой, запирается на замок. С этой минуты на каждый жестяной кружок начисляется зарплата, гвозди без кружочков остаются без зарплаты. Не повесил кто свой номерок на гвоздь, работай не работай, остается без зарплаты. Время – деньги, время под замком. Не проведешь. А отдача на зарплату? Доска с решеткой о том не знает. А как же учитывается отдача? Как-то я надумал подшутить над Марией Ивановной, нарочно задержался на работе после шести. Не заметит Мария Ивановна мой номерок, замкнет ящик, и начисление зарплаты продолжится и ночью, и завтра.

– Ваш номерок? – заметила она – Забирайте.

Вторую неделю копаюсь в материалах изысканий к проекту Сунской ГЭС в Карелии, стопки полевых журналов топографической съемки, разрезы шурфов по обследованию грунтов. В журналах подписи – Н.Барсуков. Нужно начертить продольный профиль деривационного канала, но загвоздка – отметки нижнего участка канала ниже отметок верхнего участка. Что же это, вода потечет не от реки к ГЭС, а наоборот, от ГЭС к реке? От столов прошел молодой человек в полушубке, в прочных сапогах.

– Коля, Барсук, на минутку – позвал Митя Бараненков, и человек в полушубке прошел к столу Баранникова.

Да это же Н.Барсуков. Я подождал, когда он освободится у Баранникова и подозвал к себе.

– Здравствуте, т.Барсуков, у меня Сунская ГЭС, ваши журналы. Не понимаю почему отметки канала в верховье ниже, чем в низовье.

– А, понимаю, отметки у меня условные. Абсолютные отметки реперов у Марии Ивановны.

– Извини – я постучал у себя по лбу.

– Не бывал в Карелии? Приезжай. Финночки там и карелочки ядреные.

-–

….При Симферопольском автовокзале есть киоск «Горсправки». Нам нужно узнать адреса некоторых товарищей. Я подал список на 10 человек. Жду. Света стоит рядом, читает газету «Сельская жизнь». Я тоже взглянул на заголовок и задержался на слове Гирвас.

– Прочти, Света, что там про Гирвас?

– Я уже прочитала. Старушка-сказительница в средней школе поселка Гирвас ученикам рассказала страшную карельскую быль…

-–

…Еду в Крелию с назначением на Сунастрой. Харчами на дорогу в Ленинграде не запасся. Уже проголодался. В Петрозаводске поезд стоит 15 минут. Вышел купить что-нибудь из продуктов, но безрезультатно: ни в буфете, кроме конфет и чая, ни на руках ничего съестного не оказалось. На станции Кивач сошел с поезда голодный. Присматриваюсь кругом, нет ли магазина или столовой. Увидел вывеску «Столовая». Начало сентября, прохладно, но двери столовой открыты настеж, валит пар. Человек, сидевший на табуретке у дверей, костылем загородил мне вход.

– Столовая закрытая.

– Открыта же пока.

– Только по пропускам.

– Я приезжий, только что с поезда.

– Вот потому и закрыта, чтобы приезжие и прочие, кроме фабричных, не повадились.

Я стою, принюхиваюсь. Неужели так и не пропустит.

– Постой тут, никого не пускай – заковылял. Одна нога деревянная, другая в сапоге. Принес дымящуюся чашку, поставил на ближайший от двери стол – Поешь, хлеб, сам знаешь, только по карточкам.

Суп рыбный, очень вкусный, почти наелся. Поблагодарил товарища на костылях. Пришел, как мне пояснили еще в Ленинграде, на пристань. Двое пожилых мужчин прохаживаются туда-сюда у причала, сходятся, расходятся, будто не замечая друг друга. Трое с узлами сидят на скамейке под навесом, одна из них женщина.

– Здравствуйте! Не знаете на Тивдию будет катер?

– Кто знает. Ждем вот тоже, На Сунастрой, поди?

– Туда.

– Сама я оттуда. Не видела тебя раньше. По своей воле или как?

– По направлению.

– Тоже значит. Ничего, можно жить.

Плетется вдали показался катер.

– Из Тивдии – пояснил сидевший рядом мужчина. Народу мало, обратно может и не пойти.

– Что ж, не пойдет, так пересидим на вокзале. Утром должен идти.

Народу набралось немало. Двое парней приняли концы с катера, причалили. С катера за два хода они вынесли два ящика с глыбами белых камней, поставили под навес.

– Так, – сказал мужчина, сошедший с катера – можете брать билеты на Тивдию и Белогорку. На Лычный не заходим.

У меня рюкзак тощий, помог женщине занести один из двух ее мешков.

– Мы на Сунастрое уже второй год – говорит моя попутчица, как бы продолжая начатый разговор, когда устроились на скамейках – Из лишенцев. Съездила на родину кое за каким барахлом, оставленным у матери. Мы с Дона, с Куликова хутора. Это недалеко от станицы Сергеевской. В колхоз было записались. Мой Иван со своим братом и мужем золовки, отвели, сдали в колхоз лошадей. Кабанчика закололи. Вечером сели ужинать на свежину. Заходят председатель колхоза, секретарь ячейки и с района уполномоченный. Позвали к столу. Отказались. Не к добру.