Сверху или снизу?
И я не знал, то ли я Чжуан Чжоу, которому приснилось, что он – бабочка, то ли бабочка, которой приснилось, что она – Чжуан Чжоу.
Чжуан-цзы
Я не совсем понимаю… – сказал я.
В. Скотт «Роб Рой»
Пролог
В парках и скверах скребли предрассветные дворники.
Импровизировали короткие песни сонные птицы.
Выше других висели чайки. Они уныло смотрели на редкие еще машины, на гремящие в нежной тишине мусоровозы и потихоньку возвращались к морю.
Нагло звенели роллетами хозяева магазинов.
Посмотреть на погоду из окон высовывались несвежие, невыспавшиеся люди, как вдруг безоблачное небо над городом расколола темная молния и грохнул такой страшный гром, что треснули стекла и завизжали в испуге автомобильные сигнализации! Над вмиг проснувшимся городом поднялись стаи перепуганных птиц; коты, собаки и даже дворники рванули безлюдными улицами в поисках укрытия; с деревьев попадали листья. Но когда кувыркнувшиеся со своих кроватей жители Евпатории бросились к окнам, небо снова было безоблачным и прозрачным, как сияющий хрусталь, с легким бирюзовым оттенком. А из-за горизонта высунулось удивленное солнце…
Город очнулся ото сна, заторопился непонятно куда, засигналил в раздражении бесчисленными клаксонами. Городу некогда было задумываться о паутинках трещин на тонких стеклах – дети на пляжах дрались пластиковыми ведрами и хохотали адским смехом, из магазинов бабахала психическим оружием некая музыка, которую порой перекрикивали гудки кораблей. Тоскливых туристов на улицах донимали зазывалы на никому не интересные экскурсии; кровожадные рыночные торговцы со смертельной ненавистью смотрели на тех, кто проходил мимо их прилавков без остановки; сигналили матом водители автобусов и царапались бамперами за места на остановках – и никому не было дела до каких-то там грома и молнии, что едва не разбили напополам утренний город.
У сквера на площади рабочие возились со сценой, и прохожие подозревали, что город готовится к какому-то празднику. Город и правда готовился – на ржавых и помятых оградах висели воздушные шары (а некоторые уже потерпели поражение в битве с ветками деревьев и полопались), из больших, в человеческий рост, колонок гремела музыка, подозрительно похожая на канонаду, а к десяти часам широкий тротуар занял средних размеров духовой оркестр – другого места для музыкантов городской администрации было жалко! Дирижер, скорее пожилой, чем нет, щелкал пальцами от расстройства и неприветливо поглядывал на прохожих, неприветливо поглядывавших на него. Барабанщик громко зевал и мял мятые волосы. Первый корнет, родившийся уставшим, понуро смотрел по сторонам – у пульта не было партитуры.
– Слушай, – он повернулся к ерзавшему позади эуфониуму, – у кого-нибудь есть лишние ноты?
– Ноты? – встрепенулся барабанщик. – У нас были ноты?!
Последние годы оркестр часто выступал на городских праздниках на юге России, играл там измученную дурным исполнением заезженную классику, военные марши Красной Армии и белофашистов попеременно, а еще чудовищные в своей бездарности обработки популярной музыки, которые приобретали в оркестровой форме вид злобной насмешки над человеческой культурой.
– Четыре раза ми, четыре раза ля, – эуфониум перелистнул партитуру.
– Как закрутили, – корнет покачал головой. – Подожди, я не запомнил.
– Потом где-то в середине четыре раза до.
– Вот для чего я пять лет училась в консерватории, – произнесла пощечиной саксофонистка.
Корнет нахмурился. Ему казалось, что пощечины саксофонистки всегда метят в него. Или, скорее, ему хотелось, чтобы они метили…
– Подождите, – это послышался встревоженный голос гобоя, – у меня вообще ни одной ноты нету!
Мужчина с перекошенной бабочкой и еще более перекошенными усами быстро листал ноты.
– Сыграй мои, – произнес барабанщик.
– Слушай, что такое, – у гобоиста даже руки затряслись, – и во втором номере ни одной ноты. Кто это писал? Александр Степанович, вы вообще про гобой забыли?
– Это не я ноты искал.
– Даже и тут! Юрий Сергеевич, что такое? А деньги-то мне заплатят?
– Ты же сидишь.
– Ну мало ли. О, нашел. Тридцать четвертый такт, ля-бемоль.
– Не перетрудись, Слава.
– За нашу зарплату – и одного ля-бемоля много.
– В четвертом ре-мажор, нет там никакого ля-бемоля, – сказала саксофонистка.
– Как?! – гобой даже перепугался и все разом зашелестели нотами на пюпитрах.
Корнет заглянул в лист гобоя.
– Это не ля-бемоль, – сказал корнет. – Это партитуры у нас на туалетной бумаге печатают, там просто две черные точки неизвестно чего.
– Ну красота, – гобой вздохнул устало. – Может, мне пойти пока в море побултыхаться?
– Там, говорят, вчера с какого-то корабля гальюн прорвало, – барабанщик почесал колотушкой спину. – До сих пор пляж чистят.
– Чушь какая, не было такого, – отмахнулся кто-то из валторн. – Я утром окунулся, море чистое.
– А я думаю – откуда такой запах несвежий…
– Ха!
В десять часов дирижер глянул на часы, щелкнул пальцами и занял свое место. Он бросил через плечо серый взгляд на равнодушных прохожих, на компанию хохочущих туристов с пивом, которые первый раз столкнулись с оркестром и, очевидно, не понимали того, что их ждет. Дирижер снова посмотрел на часы, потом на музыкантов. Растерявшиеся музыканты смотрели то на дирижера, то на мундштуки своих инструментов.
Дирижер поднял руки, но сзади вскрикнул ребенок, – и руки опустились. Барабанщик громко фыркнул, корнет зевнул, саксофонистка колюче таращилась на дирижера.
– Юрич, поехали, – сказал кто-то из задних рядов, – быстрее начнем, быстрее кончим!
Дирижер согласился с аргументом и взмахнул руками. Внезапная барабанная пальба спугнула прятавшихся в подвале кошек. Они помчались на заплетающихся ногах по улице мимо разрыдавшейся девочки, мать которой, брезгливо морща нос, уничижительно покосилась на музыкантов и что-то сказала, но как раз подоспели охающие басом тубы с короткими «ля». Стоявший неподалеку от оркестра парень с телефоном панически задрожал, не зная куда убегать; пивная компания застыла в недоумении с растопыренными руками, раскрытыми ртами и висячими животами. В композицию вмешался эуфониум, тромбоны и показалось, что и корнеты, но нет, – это сигналила машина вдали…
Наконец заиграл сопрано-саксофон, но нежный звук его в тонких пальцах игравшей девушки звучал взмахами рапиры, был плоским и скучным, таким же, как и вся мелодия популярной этим летом песенки про скотские оргии на яхтах. Вскоре в эту трагедию уныния вступили и остальные инструменты, и медь их на солнце казалась золотом, а издаваемые звуки – мычанием умирающей коровы. Саксофоны и корнеты по очереди проигрывали примитивную мелодию, а остальные инструменты стучали несколько повторяющихся аккордов, как будто пытали изнежившихся жителей солнечного прибрежного города. Жители, впрочем, в большинстве своем были не против пыток, а некоторые, узнав музыку, довольно кивали и хвалили архаичный оркестр за следование моде.
Музыка закончилась неожиданно, и среди музыкантов возникла сумятица, дирижер почесал висок и тут же закрутился адский галоп Оффенбаха; весь поначалу какой-то искусанный и липкий, он потихоньку обрел форму и учинил на улицах города пьяный, нестройный канкан. Саксофоны, кроме сопрано, в порыве страсти опередили все остальные инструменты, побежали бродить по переулкам и запутались в листьях акаций, пока дирижер не охладил их энтузиазм укоряющим взором. Но стоило успокоиться саксофонам, как чем-то разозленный барабанщик стал выдавать на один удар больше положенного, потом зафальшивили тромбоны, сбились с ритма корнеты, а сопрано-саксофонистка вообще положила инструмент на колени и несколько тактов смотрела на улицу перед собой как на серую стену.
И будто мало было этой бестолковщины – небо вдруг вспорола кривая черная молния, распустилась у горизонта мрачной паутиной и в тот же миг ударил гром, сбросивший с карнизов птиц, поднявший пыль с подоконников, и весь мир словно моргнул! Стало темно, как темно не бывает и ночью, и секунду спустя, когда никто еще не успел осознать происходящее, вновь вспыхнуло безоблачное небо, и настала зловещая, недобрая тишина… Лишь где-то заскрипели тормоза и упала выскользнувшая из пальцев пивная бутылка…
Прохожие на улицах пятились, переглядывались в замешательстве и разводили руками. Заплакал ребенок у торгового лотка, зазвонил телефон, свалилась на тротуар туба. Зазвучали наконец голоса; какой-то студент, набирая скорость, промчался конем мимо оркестра и чуть не сбил с ног озадаченного дирижера. Тот по-прежнему стоял с поднятыми руками и в недоумении крутился на месте. Веселая компания трагически замерла над разбившимся пивом, а из-под танцевальной сцены выглядывали строители.
Прошло, вероятно, минуты три, прежде чем заглохший оркестр начал приходить в себя. Музыканты не знали, что делать, вопросительно смотрели друг на друга. Дирижер зачем-то перелистнул несколько страниц партитуры (в обратную сторону), потом закрыл ее вовсе, открыл снова. Один из музыкантов поднял тубу и с кислым видом считал царапины у раструба.
Корнет повертел головой.
– Так что? – спросил он, видя нерешительность остальных.
Дирижер застыл и несмело посмотрел на музыкантов.
– Может, хватит? – предложил барабанщик. – Деньги-то нам все равно заплатят…
Глава первая
– Нет, ну вертел я где надо ваш оркестр! – Жегарин взмахнул колотушкой и зло посмотрел на своего соседа. – С утра до вечера я его вертел! Туда-сюда!
Эти неприятные признания были произнесены в вагоне звонкой электрички, ехавшей из Евпатории в Симферополь. Летнее солнце пекло сквозь толстые стекла, и в духоте летала от окна к окну оса, стучалась головой.
Людей в вагоне было неправдоподобно мало – трое оркестрантов, какой-то пузатый мужик в костюме и школьник у самых дверей. На голове школьника был теплый капюшон. Поезд покачивался с боку на бок, и барабанная колотушка, которой Жегарин сегодня уже поорудовал на концерте, тряслась в его руке и часто задевала стекло. Жегарин был возбужден и недоволен жизнью.
– У, как я его вертел! – говорил он придавленному к окну собеседнику. – Просто тошно уже от этого. Просто повеситься где-нибудь хочется и повисеть немного, поболтаться огурцом, отдохнуть от этой жизни безынтересной. Я знаете какую глупость на днях сделал? Не догадаетесь. Деньги свои посчитал. Знаете, сколько я назаработал за три года в оркестре? Я посчитал и из меня все слезы вытекли. Пятьсот тысяч рублей с пипеткой! Ничего себе, да, приличная сумма?
– Мне кто бы дал, я бы не отказался, – сказал Гаров, первый корнет оркестра.
– Фу! – послышался сзади женский вздох.
– Что?! – не понял Гаров.
– Пошляк.
– Что?!
Гарову было сорок лет. Он выглядел измученно и чувствовал себя раздавленным помидором. Он был музыкантом, порывистым и кое в чем донкихотским, но вид имел скучающего бухгалтера. Гаров с раздражением тер жесткую щетину и с горечью поглядывал на молодого Жегарина – барабанщик любил пожаловаться и редко замечал при этом, что люди, которым он жаловался на тяжелую жизнь, жили, в общем и целом, не многим лучше него.
– Вот как на такую подачку можно прожить три года? – не унимался Жегарин. – Это сколько? Тридцать три месяца…
– Тридцать шесть, – поправил Гаров.
– Тем более, тьфу! И я еще скажу – из этих пятисот с пипеткой больше тридцати тысяч я потратил на дорогу, потому что, оказывается, до концертных залов добираться надо своим ходом! Я, когда мы полгода в Сочи торчали, даже велосипед купил.
– Велосипед стоит больше твоей зарплаты, – сказала сидевшая к ним спиной сопрано-саксофонистка.
Ее родители, неубиваемые романтики и восхищенные почитатели классических романов приключений, назвали свою дочь ни много ни мало, а Анной Изабеллой, что, в сочетании с аристократически звучащей фамилией Орлова, вызывало у окружающих приступы холопской робости перед такой сиятельной особой, особенно если окружающие эти были какими-нибудь простодушными Славиками или вообще Егорками… Как будто этого было недостаточно, Анна Изабелла, перечитавшая всю домашнюю библиотеку еще в детстве, одевалась в платья роковых женщин, глядела на всех мраморной статуей и любила закидывать ногу на ногу так, что люди вокруг нее с трудом преодолевали желание пасть в тот же миг на колени. Возможно, поэтому восхитительная саксофонистка в свои двадцать девять лет страдала от одиночества, и ей казалось, что краски окружающего мира с каждым годом становятся все тусклее.
Футляр с сопрано-саксофоном лежал на сиденье рядом, но лежал в стороне, подальше от глаз, как робкий и скучный незнакомец. Впрочем, по мере движения электрички и солнца по небосводу девушка периодически подталкивала футляр пальцем в тень.
– Я купил подержанный, – обиделся Жегарин. – Старый советский «Салют». Он весь скрипел, как драндулет маньяка из какого-нибудь джиперс-криперса, шины держали часа два, седло было деревянное и под него вставлялся гаечный ключ, чтоб не падало. Рама была выкрашена в красный, синий и зеленый с пикантными пятнами ржавчины. Я купил его за полторы тысячи.
– И, похоже, переплатил, – сказал Гаров.
– Когда мы уезжали, я продал его за две!
– Так тебе надо было в спекулянты идти, а не барабаны бить.
– Мне порой приходят такие мысли. Покупаем, например, в Китае самые дешевые носки за полкопейки. Дырявые уже, из соплей… Или трусы, или гвозди, или что у нас в стране еще не делают?
– Всё.
– Покупаем, короче говоря, гнутые вилки, сделанные несчастным индусом из ржавой бочки, пишем на них «Барские-боярские» и продаем в тридцать раз дороже. Хоп! Типичный российский бизнес, и ты уже в Госдуме!
– Или в тюрьме.
– С нашей жизнью и не поймешь – в тюрьме ты уже или пока нет.
– Саша! Саша! – взревел внезапно опухший мужик в костюме. – Ты слышишь?! Саша, я в электричке, ничего, б@#$ь, не слышу!
Толстяк, выпучив глаза, орал в телефон, еще и привстал, то ли от волнения, то ли в надежде, что на двадцать сантиметров выше телефон будет лучше ловить сигнал.
– Я тебя, н@#$й, через слово слышу, что ты говоришь?! – голос звенел, как баян, толстяк сутулился, но рыхлое пузо не давало ему согнуться. – Да громче, б@#$ь, говори, что ты там сипишь, как тормоза? Я тебе говорю… Да помолчи ты, ну… Слушай меня, не перебивай, б@#$ь! У меня, с@#а, машина сломалась, я в паровозе еду, я тебя вообще не слышу! Что?! Еще раз! Еще раз повтори, е@#$%й в рот!.. Б@#$ь, Саша, откуда я, н@#$й, знаю, я тебе что… Что?.. Да ни х$я я не слышу, ты, б@#$ь, шепчешь, как будто тебе уже к х@#м все зубы выбили! Что?.. Да не знаю я! Через час, наверное! Что? Два?! Почему? Что? Это п@#$ц, Саша! Откуда я знаю, я на автобусе в последний раз во втором… да никогда я на автобусах не ездил, я вообще не знаю – как там билет покупать, куда идти!
Жегарин обернулся, прищурился и стал ковырять болтуна взглядом. Тот был кругл, почти лыс, с хорошими подбородками в количестве нескольких штук, короче говоря, имел вполне депутатский вид. При всем при этом ему было не сильно больше двадцати пяти, то есть примерно столько же, сколько Жегарину – стройному, тощему и с волосами. Как можно было догадаться по не самой интеллигентной речи, толстяк был предпринимателем – покупал и продавал, в общем – не делал ничего полезного.
– Что там с экспедитором, Саша, приехал? – толстяк временами срывался на визг. – Ты слышишь? Саш?.. Я ни х$я не пойму, говори нормально! Что?.. Не надо ничего с ним делать, пусть подождет, когда приедет… Да, у меня с собой все бланки… Я их с собой взял, слушай меня. А ты ему не говори, пусть меня… Я понял, Саша, б@#$ь, не говори по десять раз! Скажи ему, чтоб не в@#$%^&*»я на х@й, у нас в договорах не написано сколько ему ждать! З@#$%^и они, скажи им!
– Мужик, тебе рот надо ацетоном мыть, – вдруг произнес Жегарин. – И ершиком металлическим насквозь.
Толстяк обернулся и посмотрел на барабанщика так презрительно, как смотрят на разбитую бутылку у бордюра.
– Вы кто? – спросил он. – Вы ко мне обращаетесь?
– Тут ребенок в вагоне, елки твои палки. Иди куда-нибудь в туалет свой словесный понос изливать. Такое говорить приходится, что самому противно, фу…
Школьник в передних рядах весело хрюкнул.
– Так, я не понял… Саша, повиси… Я не понял, ты со мной сейчас говоришь? Что это за разговоры? Ты кто такой?
– Василий Петрович.
– Это твой вагон, что ли, Вася? Ты его купил?
– Как быстро у тебя дело на монеты перешло…
– Так вот и не пиши мне инструкций, Вася! У меня билет, я за него деньги заплатил.
– Ну ты погляди на него, все-то у него, проныры такого, схвачено, никуда к нему не подкопаешься. Может, и Землю ты уже купил?
– Какую землю?
– На которой живешь без спроса, мужик. Есть у меня подозрение, что ты за нее не заплатил…
Вошла кондукторша, и спорщики, старательно избегавшие встречаться брезгливыми взглядами, умолкли и сели. Кондукторша, высокая, с развевающимися золотыми волосами, проверила билеты и скрылась в соседнем вагоне, но и когда она ушла, перепалка не возобновилась. Толстяк угрюмо и осуждающе смотрел на выжженую степь за окном.
Там потихоньку протекали заросшие поля, где-то виднелись недостроенные домики, весьма безобразные на вид. На деревьях в лесополосах прятались птицы. Безучастное солнце жарило валявшийся у путей прицеп, ржавый давно, дырявый и скрюченный. Вдали, под безоблачным небом, сновали с глухим урчанием разморенные пеклом машины, и если бы не стук электрички, не звон металла и едва слышный треск, было бы тихо, но не безмятежно, а удручающе безжизненно, гнетуще…
Жегарин долго ерзал на сиденье и не мог придумать, как продолжить прерванный матерщинником разговор, а Гаров косился на затылок Анны Изабеллы, уткнувшейся в экран телефона. Барабанщик перехватил этот взгляд, перегнулся через сиденье и заглянул через плечо девушки.
– Что ты там вечно читаешь? – спросил он. – Глаза вылезут.
– Не дыши мне в плечо. Фу!
– Вообще ничего не вижу, что там все так мелко? Говорю тебе – глаза вылезут, на колени упадут, по полу покатятся, бегай за ними потом, собирай.
– Уйди от моего уха!
– Шрифт хотя бы больше сделай, что там написано?
– Нормальный шрифт, отстань.
– У меня уже голова разболелась! «…К вечеру путники прибыли в город»… чего? Шарлеруа на Самбре… Господи, что это? Где это?.. Шарлеруа… ох… что там… «… на Самбре, где граф де Кревкер решил оставить Изабеллу»… – Жегарин внимательно посмотрел Анне Изабелле в ухо и продолжил читать: – «…которая после всех пережитых ею волнений и испытаний и после почти пятидесяти миль безостановочного пути была не в состоянии ехать дальше, не рискуя повредить своему здоровью». И у этой, наверное, глаза вылезли от всяких ваших Шарлеруа, а ты сидишь.
– Что это? «Квентин Дорвард»? – спросил Гаров.
Анна Изабелла обернулась и посмотрела на него с таким изумлением и, вероятно, хорошо скрытым восхищением, что Гаров покраснел и потупился.
– Надо же, – сказала девушка.
– Что? Он угадал? – спросил Жегарин.
– Ты же имена героев прочитал, – оправдывался смутившийся Гаров. – Да и книга известная. Что-нибудь другое я бы не угадал. «Вудсток» или «Деву Мрака», например.
– Для людей моего поколения известных книг нет, – сказал Жегарин. – Для нас книги вообще неизвестный предмет.
– Мы с тобой из одного поколения, бестолочь ты некультурная, – вздохнула Анна Изабелла. – Нашел оправдание.
Гаров наконец встретился с ней взглядом и теперь потупилась она.
– Так, может, я не по своей воле бестолочь некультурная, – расстроился Жегарин. – Мне в этом, может, помогают. Если бы я покупал эти ваши книги, то, наверное, помер бы от голода где-нибудь в темном переулке. Это у меня инстинкт самосохранения работает. Я и без книг-то скоро помру от голода. Вот, кстати, возвращаясь к пятистам тысячам, Сергей Леонидович, – так звали Гарова, – как вам удается при такой потрясающей зарплате платить за квартиру?
– Ну, справедливости ради, зарплата ведущего корнета выше зарплаты барабанщика, пусть и единственного.
– На сколько? На триста рублей?
– На четыреста двадцать… Нет, тридцать!
– Н-да…
– Тоже хорошо – бутылка вина.
– Самого дешевого.
– Э, не пил ты самого дешевого вина, Вася! Четыреста рублей – это два, а то и два с половиной тетрапака ядовитой смерти! Если знать нужных людей, то все три. А если брать на все, то вполне ничего бутылка получится. Одна бутылка хорошего вина лучше, чем ни одной. А сопрано-саксофон, наверное, получает еще больше.
– Еще на бутылку, – проворчала Анна Изабелла.
– Счастливый ты человек.
– Буду знать.
– И вот как с такой зарплатой у вас жить получается? – Жегарин покачал головой.
– А кто сказал, что у нас получается, Вася? Мне сорок лет, а у меня нет ни жены, ни детей. Я живу в квартире двоюродной сестры, да и то потому, что она сейчас в Приморье и кому-то надо смотреть за домом. В Крыму любая квартира дороже моей зарплаты. Мне ни один банк не даст ипотеку, если я принесу справку о доходах. А я не принесу…
– Почему?
– Чтоб от стыда в дурку не попасть.
Жегарин хмуро посмотрел в окно, потом на Гарова, потом опять в окно и помрачнел совсем. Гаров заметил, что барабанщик давно пытается что-то сказать, но выразительно робеет.
– Надоело все, – произнес Жегарин негромко. – Живу непонятно зачем, непонятно для чего. Молодость куда-то проходит, а я не замечаю. Что-то делаю, работаю, а смысла нет, лучше не становится, только как будто глубже увязаю в этом болоте черт знает чего. Иногда сижу и вдруг такая дрожь по всему телу – брр… кажется, что вот такая жизнь будет всегда. Что сейчас я встану, гляну в зеркало, а мне уже пятьдесят и хрен знает сколько, а я все такой же, только старый, и ничего у меня нет, и никому я не нужен. И вот идет время, годы, а я ничего не могу сделать, только считаю копейки, пересчитываю по десять раз, чтоб хватило на масло к хлебу. Потому что кому нужна в нашей стране музыка? Кому нужен этот оркестр? Здесь короли на вершине – это узколобые бездарности. А люди их слушают и ничего им больше не надо. И вот сижу я и понимаю, что то, чего я боюсь, как заяц волка, вот эта вся бесцельность, других вообще не тревожит. Им плевать… Люди вокруг живут в этой бесцельности, не делают ничего, проживают жизни, умирают, и хрен его потом знает, жили ли они вообще? Ни следа от них не остается, и они и не пытаются его оставить. Мыслей нет. Вообще никаких, – он вздохнул тяжело. – Надоело, устал я. Жениться хочу.
Анна Изабелла за его спиной отчетливо фыркнула.
– Марина на три года старше меня, ей скоро тридцать, – Жегарин улыбнулся несколько виновато, но посерьезнел и скис окончательно. – У нее ребенок, а она никогда не была замужем, и я-то не дурак, я вижу, что ей неловко перед людьми. Ей все кажется, что другие относятся к ней со снисходительной насмешкой. Как будто она не медсестра, а какая-то, блин, стриптизерша – она сама так недавно сказала. Я хочу ей как-нибудь помочь, хочу поддержать. И Юле нужен хоть какой-то отец, а не непонятный приятель матери, который черт знает что и зачем… И ведь если подумать – ну и что, женись и отстань, кому ты нужен… Но моей зарплаты не хватает даже на меня одного, а Юле в этом году нужно идти в школу… В поликлинике Марина получает ненамного больше меня.
– Бросишь оркестр? – спросил Гаров после короткой паузы.
Анна Изабелла отвлеклась от романа и слушала. Колотившаяся головой по стеклу оса села на стену отдышаться, но сразу оторвалась и зажужжала недовольно – стена была горячей от солнца. Стучали колеса. По полу и лицам неспешно скользили тени от столбов электропередач.
– Я люблю музыку, – сказал Жегарин. – И Марину люблю. Но лишь чувства к Марине взаимны.
Поезд дернулся, вагоны заболтало туда-сюда. Анна Изабелла едва не выронила телефон и выругалась.
– Да что сегодня такое? – сказала она. – Ну и молния была утром!.. Вы видели?
Никто не ответил. Гаров подумал, что сегодня и вправду странный день. Он никогда прежде не видел так мало людей в электричке после полудня. В это время многие едут с моря, обгоревшие и соленые, а сегодня ни одного купальщика…
– Я не знаю, что мне делать, – сказал Жегарин.
– Мне нечего тебе посоветовать, Вася, – Гаров развел руками. – Я сам не понимаю, как жить эту жизнь. Я ничего не добился и не мне раздавать советы.
– Вы записали альбом.
– Ха! Восемь лет назад! До сих пор выплачиваю занятые на него деньги и буду выплачивать еще восемь лет, если не умру раньше от тоски. Про таких как я снимают комедии, где все люди как люди, а один дурачок со связанными шнурками, – Анна Изабелла обидно кивнула, Гаров сбился с мысли. – Вообще… Ты знаешь, что такое «хеджирование». Недавно попадалось то ли в объявлении, то ли где-то на витрине. Я вернулся домой, а это слово у меня как гвоздь в глазу. Пошел прочитал определение и пока читал его чуть со скуки не помер. Лучше в ковшике утопиться, чем знать смысл таких слов! И что? Читал, раза три прочитал. А спросишь ты меня сейчас – что это за хрень такая, хеджирование это, и я руками разведу. Потому что пес его знает, что это за хрень! Когда вижу вывески каких-нибудь юристов, нотариусов или финансовых контор, меня бросает в холодный пот от ужаса. Буквально! – он капает на пол. Как раз недавно я встретил двух школьных приятелей, один бухгалтер, другой при министерстве, у обоих семьи, и я подумал, что они разговаривают на каком-то незнакомом языке. У них какие-то «эмиссионные облигации», «линейная амортизация», «овердрафт» – что это вообще такое? На таком языке разговаривает сама смерть! Он иссушает и вытягивает жизнь… А недели две, наверное, назад я получил счета и документы из управляющей компании, целый день пытался в них разобраться – фиг! Не понял вообще ничего. Кто? Что? О чем это? Что от меня хотят? Сутки я искал куда пойти, пришел не туда, два дня мыкался по каким-то конторам, разбирался с договорами, так и не разобрался. От управляющей компании послали в банк, там мне наговорили каких-то слов, половину из которых разве что ведьмам на шабаше произносить. Насколько вообще несчастным надо быть человеком, чтобы понимать банковские термины? «Деривативы» какие-нибудь, «факторинг», «демпинг». Это названия болезней!
– Я знаю одно хорошее банковское слово, – сказала Анна Изабелла, снова отвлекшаяся от чтения. – Ограбление.
Жегарин невольно улыбнулся.
– Кажется, мы подбираемся к решению моих финансовых проблем, – сказал он.
– На самом деле…
Толстяк в костюме прервал Гарова на полуслове.
– Саша, б@#$ь, ты слышишь?! Саша! – толстяк вскочил и, в надежде таким образом найти сигнал, поднял телефон на вытянутой руке, поднял, впрочем, невысоко – рука была короткой и толстой. – Алло! Ни хрена не слышу! Молчи! Я тебе не сказал самого главного – про налоговую, Саша, я вчера со всем разобрался! Что?! Б@#$ь, не перебивай меня, я тебя и так ни х@я не слышу, е@#$%й в рот! Я решил с налоговой, у меня там старый кент, оказывается, мы закрыли вопрос! Ну как, закрыли, он решается! Что?! Ну сколько-то ему надо будет дать… Да я захожу туда, а он стоит, я его, б@#$ь, даже не сразу узнал, е@#$@й, говорю, с@#а в рот, это ж Михал Михалыч, б@#$ь, какие на х@й люди, сто лет не виделись…
Жегарин резко встал со сжатыми кулаками, пошатнулся от качнувшегося вагона и с такой злобой посмотрел в затылок толстяку, что тот почувствовал это и обернулся пугливо. Выражение лица толстяка сделалось злым и надменным. Эти двое были похожи на Рикки-Тикки-Тави и объевшуюся кобру.
– Слушай, ты своим языком и унитаз вымажешь! – выпалил Жегарин. – Тебя дихлофосом поганым травить надо!
– У тебя ко мне дело какое-то, ты кто такой?! – толстяк отодвинул голову назад, а живот наоборот – вперед. – Саша, повиси!
– Да после тебя ребенка к психиатру вести надо!
– И что теперь делать?! – сейчас и глаза выпучил.
– Либо книжкой по этике забить насмерть, либо язык колючей мочалкой стесать. Выбирай.
– Ты кто такой? Саша, повиси… Ты мне угрожаешь, что ли, я понять не могу?!
– Ты сам себе угрожаешь, как ты такой живешь? Твоя несчастная Саша, наверное, уже не знает каким средством после твоих разговоров уши мыть!
– Моя Саша – бухгалтер.
– Вон до чего бедную женщину довел!
– Ты чего от меня хочешь, я не понимаю? Поговорить не с кем?
– Да с тобой говорить – как мусорное ведро на голову вывернуть!
В вагон вернулась кондукторша и, растерянная, остановилась в дверях. Анна Изабелла оторвалась от чтения и исподлобья поглядывала на спорщиков. Школьник в голове вагона перегнулся через спинку и с широкой улыбкой следил за перебранкой.
– Так что ты ко мне пристал? – толстяк быстро моргал. – Что тебе, б@#$ь, надо, я понять не могу? Саша, ты там? Повиси немного, чтоб я еще на ваших поездах ездил! У вас здесь всегда так интересно?
– У нас еще и по голове постучать могут.
– Вася, короче, – это Гаров попытался перехватить трясущийся кулак Жегарина, но не поймал. – Охладись, садись давай.
– П@#$ц… – многозначительно прокомментировал толстяк.
– Еще повтори, – Жегарин мотнул головой.
– А сколько дашь?
– Пару раз по бубну, пару раз по тыкве. Опыт имеется, – Жегарин поднял барабанную колотушку.
Толстяк отступил было, но уперся ногами в деревянную полку. Поезд качался и брюзгливо звенел старым железом.
– Я тебя по судам затаскаю, – пообещал толстяк.
– Да уж сейчас будет за что!
Гаров снова попробовал ухватить распалившегося сверх всяких приличий барабанщика. Анна Изабелла недовольно морщилась – не так она представляла себе дуэли! Школьник в углу строил рожи и снимал происходящее телефоном, а побледневшая кондукторша оправилась от замешательства и поспешила вдоль сидений.
– Господа пассажиры… – начала было она.
Жегарин вскинул кулак с колотушкой.
– Саша, повиси…
– Вася! – Гаров снова не сумел поймать запястье товарища, и в тот же миг безоблачное небо крымского лета покрылось трещинами внезапных молний!
Небо потемнело дочерна, потемнела сухая трава полей и хилые деревца, потемнел сам воздух в вагоне, так что не различить было ни лиц человеческих, ни рядов деревянных сидений. Тут же врезал гром такой чудовищной силы, что по всему поезду пробежала дрожь, потрескались толстенные стекла, вспучились стены, завибрировал весь вагон и стал почему-то наклоняться, подскочил и грохнулся с металлическим воплем на бугристую землю!..
Глава вторая
В мерцающем полумраке, среди шума дребезжащего металла и звона бьющегося стекла, вскрикнула кондукторша, и Гаров, ничего не видя перед собой, стукнулся об оконную раму сначала локтем, а потом спиной и затылком. И пока Гаров задыхался, мимо его лица промахнула выпущенная из пальцев упавшего между сидений Жегарина колотушка для барабана, застучало что-то неподалеку, а пыльный пол под ногами дрожал, как взбесившаяся стиральная машина.
Наклонившийся под весьма опасным углом вагон все же выровнялся, подпрыгнул со стоном, упал и резко застыл, как если бы во что-то врезался. Темная пелена рассосалась, но всюду летала пыль, в разбитые кое-где окна сыпалась земля, и Гаров, закашлявшийся, не сразу понял, что в вагон пытаются пробиться солнечные лучи. В ногах у него ворочался и рычал от боли Жегарин. Поезд остановился, вокруг что-то валило мелким градом, и Гаров услышал стон Анны Изабеллы. Она сидела между сидений, прижимала к лицу ладонь и смотрела потрясенно на окровавленные пальцы. Гаров перепрыгнул через Жегарина и упал на колени перед девушкой, схватил ее за плечи.
– Белла, где ты ранена? – Гаров произнес этот вопрос так возбужденно, что смутился и покраснел. Он был единственным на свете человеком, кто называл Анну Изабеллу сокращением Белла. – Покажи руку.
У Гарова мутилось в глазах. Его так шатало, что он чуть не врезался лбом в сиденье.
Белла опустила ладонь. Когда вагон подскочил, она ударилась лицом в скамью напротив; из рассеченной губы струилась кровь. Белла жалостливо скривилась и вынула изо рта выломанный зуб.
Жегарин возился между под полками. Он громко бахнулся головой и наконец сел.
От поднявшейся пыли все было как в тумане, пол еще продолжал вибрировать некоторое время. В глазах двоилось, и Жегарин догадался наконец, что поезд во что-то врезался.
– Кому-нибудь помощь нужна? – спросил он через силу и поискал на затылке дыру. – Все живые?
Жегарин встал не с первого раза. А когда встал, то сразу споткнулся о ногу Гарова, хлопотавшего над Беллой, равнодушно прошел мимо прилипшего к сиденью толстяка и присел возле школьника. Тот ползал по полу, тер кровоточащий нос и шептал какие-то злые заклинания.
– Что ты говоришь? – не понял Жегарин. – Сломал что-то?
– С@#а, б@#$ь, е@#$%й на х@й п@#$%ц! – сообщил пацан и стал сооружать такие матерные конструкции, какие не выдержит ни один фундамент и для изображения которых понадобилось бы много строк загадочных символов.
– Я в школе таких слов не знал, – приврал Жегарин и пошел в соседний вагон.
Где-то вдали грохнула дверь. Гаров встрепенулся и увидел проковылявшую рядом кондукторшу. Она шаталась, сильно хромала и кривилась от боли. Она остановилась возле толстяка. Тот не мог пошевелиться и тупо таращился в окно. Телефон его валялся на полу в разобранном виде, у толстяка дергались ноги и стучали друг о друга колени.
– У вас все хорошо? – спросила кондукторша и взялась за голову, потому что ей самой было вовсе не хорошо; юбка сзади была разорвана, оголенное бедро почти касалось уха Гарова, но она этого не замечала.
– Хорошо?! Вы что?.. – толстяк шептал, захлебывался и едва мог что выговорить, пальцы у него шевелились быстро и судорожно, как усики у таракана. – Вы что?! Я… Где мой?..
Кондукторша постояла в некотором недоумении, собираясь с мыслями, обвела вагон неясным взглядом и захромала к голове поезда, туда же, куда и Жегарин. Гаров протянул Белле платок.
– У вас аптечка есть? – бросил он вслед кондукторше.
– Сейчас поищу, – ответила она, замедлившись.
– Что случилось? Мы врезались во что-то?
– Не знаю, я иду к машинисту.
Она вышла из вагона. Белла потрогала глаза, но резко отдернула руку и посмотрела на пальцы – тонкие и белые, они были заляпаны кровью.
– Это откуда? – перепугалась Белла и провела ладонью по шее, потом быстро по груди, по животу, как будто там была какая-то кровоточащая рана.
– Дай, подожди, – Гаров перехватил ее руку. – Где болит?
– Не знаю. В голове как будто ничего не осталось.
– А что-то было?
Белла заморгала. Гаров улыбнулся неловко и опять покраснел.
– Сказала бы я тебе, но язык не поворачивается…
– Он и не должен поворачиваться. Кровь на пальцах – с губы, больше ничего нету.
– А ты уже все обыскал, – Белла вздохнула.
– Я зайду по… пойду за аптечкой. Посиди пока здесь.
– Мы врезались куда-то?
– Понятия не представляю… тьфу… Как там оно? Найдешь выпавшие мозги, поищи и мои, должны где-то рядом валяться. Мои должны быть совсем маленькими.
– Если не наступлю.
– Постарайся.
Гаров потихоньку двинулся следом за кондукторшей. Белла размазала кровь по лицу и выглянула в окно – что-то промелькнуло в небе. Белла приподнялась, села на лавку и увидела сквозь стекла дверей Жегарина в соседнем вагоне. Он нашел там пару пенсионеров. Мужчина лет под семьдесят сидел на полу, куда его, очевидно, сшибло тряской, и о чем-то переговаривался с удержавшейся на сиденье женщиной примерно того же возраста. Жегарин помог мужчине подняться. Старик выдохнул, покряхтел немного и добродушно улыбнулся.
– А бабка как гвоздями прибита, – сказал он. – Не шелохнулась даже, зараза!
– Поболтай еще, – обозлилась старушка.
Жегарин обернулся. Мимо прошла кондукторша, рассеяно посмотрела на стариков. Следом за ней увязался Гаров.
– Не жалеете вы стариков, – сказал кондукторше мужчина и влез обратно на сиденье.
– Вам плохо? – кондукторша остановилась, в смятении посмотрела на стариков, но тут же отвлеклась на окна вагона.
– В семьдесят три года хорошо не бывает!
– Ему всегда плохо, не слушайте глупостей, – старушка махнула рукой. – Всю жизнь брюзжит. Лишь бы языком чесать.
– Я к вам потом подойду.
– Что произошло? – спросил Жегарин. – У меня все в глазах плывет.
– Идем к машинисту, – ответил на ходу Гаров и вместе с кондукторшей перешел в следующий вагон.
Жегарин заковылял третьим.
Сперва Гарову показалось, что в вагоне никого, но к середине пути он заметил на последнем сиденье затылок. Кондукторша наткнулась на затаившегося в углу мужчину и опешила. Она тоже думала, что в этом вагоне пусто.
– Так, заяц, – сказала она. – Жалобы есть?
– Мне бы чего-нибудь…
Он не продолжил.
– Чего? – спросила кондукторша.
– Чего-нибудь.
– В полиции вам много чего будет. Билет у вас есть?
– Я никому не даю.
– Да никому и не надо.
Она строго посмотрела на безбилетника и пошла дальше. Гаров, проходя мимо, отметил, что у одинокого мужчины длинное лицо с гладкой, лоснящейся кожей и очень вытянутые к краям глаза. Китаец, что ли? – подумал Гаров, но вдруг услышал вскрик или, скорее, переходящий в вопль вздох кондукторши и поспешил в соседний вагон.
Старые деревянные сиденья в свете послеполуденного солнца отбрасывали мягкие тени на пыльный, с комьями земли пол. Стекла потрескались, а одно вывалилось из погнутой рамы наружу. Кондукторша стояла у самой двери и не могла пошевелиться от ужаса – вагон был разрезан пополам. Сиденья посередине его разрубило надвое словно бы одним метким ударом огромного топора, разрубило вместо с полом и стенами. Но, что самое страшное, второй части вагона не было видно ни в дыру, залитую солнечным светом, ни в окна. Половина вагона подевалась неизвестно куда вместе с оставшейся частью поезда!
Ошеломленный Гаров застыл в дверях и не придумал что сказать. Он прошел немного вперед, непроизвольно коснулся спинки сиденья – и тотчас отдернул руку! Хоть летнее солнце крымской степи пекло так, будто имело свои злые умыслы, сиденье было почти ледяным. Оно, очевидно, постепенно нагревалось, а значит, еще минуту назад было таким холодным, что и не прикоснуться! Холодный пол чувствовался сквозь туфли…
Жегарин заморгал часто и выругался, потом спохватился, что этим своим сквернословием обесценивает недавнюю стычку и поспешил извиниться. Его, впрочем, никто не слушал.
Гаров стоял у края вагона, а далеко впереди, у самых облаков, над сухими крымскими полями и лесополосами висел в воздухе черный-черный куб…
Гаров оторопел, открыл рот, но ничего не сказал. Утих и Жегарин, а кондукторшу трясло от страха.
Куб, судя по всему, был весьма далеко от поезда, хотя никто из пассажиров и не мог на глаз определить размеры этого странного объекта и настоящее расстояние до него. Он не падал, не шевелился и, очень похоже на то, не отражал солнечных лучей. Гаров и Жегарин медленно переглянулись. Кондукторша села на холодное сиденье, закрыла рот ладонью и смотрела на мужчин с ужасом и надеждой.
Гаров нервно почесал пальцем затылок и уставился под ноги. Под вагоном росла необычная трава бледного красного цвета. Она почти не колыхалась – не было ветра – и словно бы бликовала. Гаров подумал, что это от росы, но было пять часов вечера… Впрочем, сияние травы заинтересовало его куда меньше, чем то, что она простиралась метров на сто, а то и двести вперед, образовывала большое поле, которого он никогда не видел здесь прежде. Рельсы Гаров отыскал немного в стороне. Очевидно, электропоезд сошел с путей и вывалился в поле. Впрочем, это не объясняло куда подевалась половина вагона и, самое главное, это не объясняло зависший в облаках куб.
Руки дрожали, по всему телу бегали мурашки. Гаров не мог собраться с мыслями, смотрел тупо и бессмысленно на траву у разорванного вагона. Волосы трепал горячий степной ветер.
Жегарин тер глаза, у него никак не получалось сфокусировать зрение. Поезд все трещал временами и позвякивал.
– Скажите, – Гаров повернулся, и кондукторша встрепенулась, быстро и неловко стерла слезу, – как вас зовут?
– Лена, – она почему-то растерялась и добавила: – меня.
– Это был первый вагон?
– Нет. Головной шел следующим.
В окна скрипучих и не закрывающихся толком дверей Гаров увидел бредущего к ним толстяка. Он враждебно смотрел в окна, потом шарахнулся от улыбающегося «зайца» и долго возился с дверьми – они закрылись у него перед носом до того, как он просунул в тамбур весь живот. Следом за этим деловым человеком неспеша брела Анна Изабелла. Кровь с лица она стерла, но ладони были красными. Девушка робко заглядывала в окна строго по очереди, как будто в каждом ожидала увидеть что-то такое, чего нельзя было увидеть в другом – и боялась пропустить важное. Двигаясь боком, она периодически натыкалась на спинки сидений.
– Это п@#$ц какой-то, а не двери! – сообщил толстяк, втиснувшись наконец в последний вагон.
Он открыл рот для какой-то матерной тирады, но заметил наконец отсутствие половины вагона и застыл, поднял медленно руку, посмотрел туда-сюда, но так ничего и не обругал. «Заяц» просунулся следом, повертелся без интереса и пошел по поезду обратно, не переставая весьма неуместно улыбаться. Гаров впустил Беллу, они встретились взглядами, но не сказали ни слова.
Первым пришел в себя толстяк.
– Это как понимать?! – сказал он таким тоном, будто обвинял кондукторшу в аварии электрички. – Вы меня послушайте, женщина, как это понимать?
Он с опаской подошел к краю вагона и увидел висящий далеко в небе куб. Жегарину пришлось отойти к стенке, потому что живот делового человека занимал весь проход.
– Как это понимать?! – повторил толстяк и повернулся к кондукторше, та смотрела в пол и тяжело дышала. – Я вас по судам затаскаю! Вы меня что?..
Кондукторша подняла голову и в таком недоумении посмотрела на толстяка, что тот совсем осмелел.
– Вы понимаете, что я должен быть в Симферополе? – начал он. – Кто за это ответит? Вы? Почему мы стоим? Меня ждут люди, у меня деловые дела… у меня контракт, знаете ли, деньги! Смотрите, – он протянул телефон с потрескавшимся экраном. – Кто мне за это заплатит? Вы понимаете, я такой компенсации с вас потребую… Что вы сидите? Чего вы ждете?! Делайте что-нибудь!
Глаза кондукторши заблестели от слез.
– Иди ты вот дотуда… спекулянт несчастный! – сказала она негромко и задрожала, опустила голову и стала судорожно смахивать слезы.
– Ага, вот как! – толстяк покраснел, быстро посмотрел на Жегарина, потом на Гарова, на Беллу, отошедшую обратно в тамбур; перед каждым новым человеком он возмущенно вскидывал руки. – Вот как, б@#$ь, совсем уже?.. там… Я-то, женщина, пойду, но, если я опоздаю в город, вы мне ответите за все, я вас так загною, что…
Жегарин хлопнул толстяка ладонью по плечу, и тот захлебнулся, посмотрел на барабанщика свирепо и испуганно одновременно.
– Руки убрал! – взвился толстяк, вырвался из хватки и пошел прочь. – Вы мне еще за все пожалеете, – сказал он непонятное и, бешено захлопав дверьми, вылез в тамбур. – Посмотрим еще! Я вас по всем судам таскать буду!
Толстяк обернулся, громко посмотрел на Гарова и Беллу и принялся дергать наружную дверь. Дверь не поддалась. Толстяк закрутился, запыхтел, задергал сильнее, зарычал, вытер пот.
– И не смейте меня хватать! – заорал он. – Вы мне еще… Да как она у вас открывается, что это такое!?
После всех усилий дверь растворилась. Толстяк презрительно покосился на Гарова, который выглядел сейчас холодно и безразлично, потом высунулся наружу, осмотрелся, увидел неподалеку рельсы и, взявшись за ручку, стал спускаться.
– Вы мне еще за это… – начал бубнить он, однако, когда его ступня коснулась колосящейся под вагоном красной травы, толстяк вдруг вскрикнул, завизжал, как дамская собачка, заболтался, чтобы не упасть, но этим едва не вывалил наружу всю свою беспомощную тушу и только благодаря подоспевшему Гарову смог влезть обратно в тамбур.
Замшевая туфля дымилась и кисло воняла!
Толстяк заохал, заскулил и сбросил обувь на пол вагона. На крики сбежались Жегарин, кондукторша Лена и школьник. Последний, кстати сказать, был похож на побитого, который намерен поскорее дать сдачи – он никак не мог перезагрузить отключившийся телефон, и это расстраивало его сильнее сошедшего с рельсов электропоезда. Из-за плеча Гарова с интересом подглядывала Белла.
Подошва той туфли делового толстяка, которой он коснулся красной травы, превратилась в пахучую жижу. Ее словно разъедало изнутри, и минуту спустя на полу вагона лежала какая-то бесформенная масса, никак не напоминавшая дорогой обуви.
– Вот замечательно, пятьдесят шесть тысяч рублей, – сказал толстяк и обвел всех потрясенным взглядом, а все смотрели на останки туфли. – Большое спасибо!
– За одну? – спросил Жегарин.
– Что? – толстяк не понял. – За две, конечно.
– Тогда двадцать с чем-то там тысяч…
Толстяк фыркнул.
– Двадцать восемь, – уточнила Белла
– Полторы моих зарплаты на один уродливый ботинок, – шепотом сказал Жегарин.
– А со вторым мне что делать? – надулся толстяк. – Двадцать восемь, – передразнил он Беллу. – Где такие по одному продают? Второй теперь хоть в мусор выкидывай. Весь комплект заново покупать надо, а это – пятьдесят шесть тысяч. Хорошо еще – старые взял, недорогие.
– Да я за двадцать лет пятьдесят тысяч на обувь не потратил и хожу, как человек.
– Вот и поздравляю, ходите себе дальше как неудачник.
Школьник сел и понюхал гадкую массу.
– Говно какое-то, – прокомментировал он.
– Дорогое говно, за пятьдесят тысяч, – не унимался Жегарин.
– Что случилось? – тихо спросила Лена.
Никто не ответил. Гаров обернулся, прошел в туалет, взял там комок туалетной бумаги и вернулся в тамбур. Все с недоумением следили за его похождениями; пришел улыбчивый «заяц» и старики. Гаров скомкал бумагу и кинул в красную траву под поездом. Стоило бумаге коснуться первого же стебелька, она вспыхнула темным пламенем и рассыпалась мелким пеплом. Лена громко ахнула. Гаров и Жегарин переглянулись.
– Так, – произнес барабанщик. – Занимательная трава…
– Вы совсем уже, что это такое?! – пробормотал толстяк и выругался шепотом.
Гаров подошел к краю площадки и выглянул наружу. Красная трава росла на путях, и от рельсов поднимался легкий дымок. Неужели, поезд сошел с путей потому, что их разъела эта трава? Но поля не вырастают внезапно на раз-два… Еще и этот парящий куб, и пропавшая половина вагона…
Гаров высунул голову в разбитое окно, но поезд остановился в низине – кроме травы и части лесополосы ничего больше не увидишь. Не видно даже задних вагонов – электричка выгнулась скобкой.
– Лена, скажите, как подняться на крышу? – спросил Гаров.
Кондукторша отняла руку от лица.
– Я не знаю, – сказала она.
– Может, где-то есть техническое отверстие?
– Не знаю.
– Зачем тебе? – перепугалась Белла.
– Посмотреть.
– Дурной, что ли? Упадешь.
– Я чуть-чуть.
– Что чуть-чуть? Упадешь чуть-чуть? Будешь потом как этот тапок за двадцать восемь тысяч.
– Говно за двадцать восемь тысяч, – поправил Жегарин.
– Тем более.
– Ладно вам, только нос просуну, хочу глянуть – что там.
Гаров улыбнулся настолько уверенно, насколько мог – и прошел в вагон. Он надеялся найти в потолке какие-нибудь люки наподобие автобусных, но, ничего не обнаружив, вернулся в тамбур.
– Я помогу, – сказал Жегарин.
– Что? – Белла сделала сердитое лицо.
– Вылезу по стене, – произнес Гаров. – Тут должно что-то быть, какие-нибудь ручки.
Белла прорычала весьма недовольно.
– Я осторожно, – сказал Гаров.
Жегарин подсадил Гарова, и тот, ухватившись за стык вагонов, нащупал наверху небольшой выступ. Упираясь ногами в выпуклости на краях вагонов, покраснев от усилия, не самого привычного для оркестрового корнетиста, он, похрюкивая неэлегантно, все-таки влез на наклонную крышу, взялся за настил и тут же перепугался, потому что едва не коснулся пальцами токоприемника. Поезд давно потерял контакт с проводами, но Гаров не был электриком и понятия не имел, осталось ли напряжение в системе.
– Аккуратнее там, – не слишком вовремя забеспокоился Жегарин. – Оно не убьет?
– Я же контроллер, откуда мне знать? – послышался тихий голос Лены.
Гаров отполз от токоприемника и встал. С крыши видно было какой изогнутой гармошкой искривился поезд, съехав с путей. Красная трава под колесами росла с одной стороны до лесополосы, а с другой она упиралась в заросшее поле. Но не это привлекло внимание Гарова.
Среди редких перистых облаков парили кубы, похожие на тот, что виднелся из разрушенного вагона. Горизонт далеко на западе, где море, почернел, и там грозно плясали беззвучные молнии.
А позади, в стороне Сак и Евпатории, висела в небе какая-то колоссальных размеров конструкция! Она походила на толстую заводскую трубу, обвешанную бесчисленной россыпью мелких деталей, свисающих драными нитками. Детали эти, плохо различимые с расстояния, опутывали конструкцию, как дикий плющ. Труба издали была бледно-синего цвета с темными линиями, и несмотря на то, что и небо вокруг нее было темным, отбрасывала резкие блики. На глаз можно было предположить, что эта жуткая структура, которая просто нависала над землей и не двигалась, по размерам своим больше целого города, и если она рухнет с высоты, то катастрофические последствия удара можно будет ощутить во всем Крыму!
Глава третья
Потрясенный Гаров прошел по крышам вдоль всего поезда. Трава под колесами торчала штыками, а в небе на севере порой что-то вспыхивало, похожее на отсветы далеких пожаров. Теплая синева потихоньку серела.
Последний вагон поезда стоял у самых рельсов и колесами выступал за поле красной травы. Трава легко шелушилась и тихо скрипела. В мучительной тишине били молнии у горизонта. Гаров поспешил назад и с немалым трудом влез обратно в тамбур у предпоследнего вагона. Здесь собрались все пассажиры поезда. Толстяк вяло и нехотя выяснял отношения с Жегариным, отмахивался и все норовил отвернуться, но, отвернувшись, тотчас поворачивался обратно, чтоб бросить какую-нибудь зажигательную фразу, вроде: «Понаберут каких-то с улицы, б@#$ь, и потом поезда летят под откос!» В ответ Жегарин грозился пойти искать свою барабанную колотушку.
Гаров рассказал об увиденном. Кондукторша, совсем нервная, заламывала руки и смотрела то на Жегарина, то на Гарова, потому что от остальных уже не ждала ничего путного. Анна Изабелла таилась в углу, «заяц» хитро улыбался, довольный, очевидно, тем, что его безбилетная поездка закончилась для него без серьезных последствий. Школьник тоже не страдал – он шатался по вагонам и снимал побитый поезд на камеру телефона. Старик все хотел что-то сказать, но едва приоткрывал рот, как жена затыкала его змеиным шипением.
– Что делать? – негромко произнесла кондукторша и машинально взглянула на разорванный вагон. Исчезновение машиниста и его кабины не давало ей покоя. Впрочем, не только ей. – Куда теперь идти?
– Телефон не ловит, – сообщила Белла. – И интернета нет.
– Это п@#$ц какой-то, – тихо, но отчетливо сказал толстяк и сокрушенно покачал головой.
– П@#$ц, – подтвердил школьник.
– Фу, шшш, – старушка зашипела на пацана и неодобрительно сдвинула брови. – Не ругайся!
– Вы что, одна работаете в поезде? – толстяк резко повернулся к кондукторше. – Где экипаж, где механик, где охрана? Что это такое?!
– А еще повар, массажист и бариста, – съязвил Жегарин.
– Вам от меня что-то надо?! – взъярился опять толстяк.
– Тишины.
– Вот и молчите!
– Ах, кстати, вспомнил, где валяется колотушка. Толстая такая, тяжелая.
– Знаете куда ее себе суньте!
– Однажды бахнул ей по барабану, не удержал, она полетела и убила в голову бедного контрабасиста.
Толстяк выпучил глаза.
– Не насмерть, в смысле, убила, – поправился Жегарин. – Так только, легкая инвалидность первой группы.
– Вы мне угрожаете сейчас?
– Да что ты?! Нет конечно, то есть – да. Страшной лютой смертью, – Жегарин добродушно улыбнулся.
Гаров отмахнулся от спорщиков.
– Лена, кроме вас на поезде был один машинист? – спросил он.
– Двое, машинист и помощник.
– Оба в кабине?
Кондукторша кивнула и отвернулась, прикоснулась ладонью к глазам.
– И все? – спросил Гаров. – Неужели больше никого не было? Механик какой-нибудь? Охрана?
– Сейчас никого, второй контролер сегодня не вышла, – Лена повела головой и бессмысленно посмотрела в стену. – У нее там сегодня что-то… Не знаю что…
– Ну смотрите, где мы были? – вмешался Жегарин, отбившийся наконец от толстяка. – По-моему уже где-то к Грузовому подъезжали. Пара минут буквально. Там уже должны были хватиться.
– На Грузовом не знаю, но на Пятьдесят седьмом километре могут заметить, – сказала кондукторша. – Это минут десять, не больше. Но в кабине были приборы, они должны были послать сигнал тревоги, я думаю.
– Вы не знаете точно? – спросил Гаров.
– Я же просто контроллер… Там у них много было кнопок.
– В любом случае, мы на подъезде к городу. Хватятся нас быстро.
– Да тут как повезет, – с сомнением произнес Жегарин. – У нас иногда вообще непонятно из каких стран и часовых поясов едут. У Марины квартира в пяти минутах ходьбы от станции скорой, а на днях к соседу ехали часа полтора.
– Поезд – не сосед, – сказал Гаров.
– Ну да, только сосед тоже не на одноколейке валялся.
– Здесь двухколейка.
– Но одновременно в одну сторону поезда едут только по одной стороне.
Гаров задумался.
– А когда следующий поезд? – спросил он.
– Электричка через час, я думаю, – сказала Лена. – Но расписания грузовых я не знаю, нужно искать, смотреть.
– Надеюсь часа нашему МЧС хватит, чтобы понять что к чему и остановить следующий поезд, – мрачно заключил Гаров.
– Это еще что значит? В нас может врезаться другой поезд?! – перепугался толстяк.
– Да, тебе точно в глаз, – кивнул Жегарин. – А потом второй промеж ягодиц.
Белла цыкнула.
– Вряд ли до такого дойдет, нас хватятся с минуты на минуту и движение остановят, – не слишком уверенно произнесла кондукторша. – Может быть, уже остановили…
Гаров посмотрел в окно, почесал подбородок, потом затылок.
– Что ж, – сказал он, – подождем…
В тишине слышался назойливый шорох загадочной травы под вагоном, где-то болтался отогнувшийся кусок металлической обшивки. Ветер перекатывал по полу песок, налетевший во время крушения.
Жегарин подошел к раскрытой двери, а Лена ушла в разбитый вагон, села на лавку и уставилась в серо-голубую даль.
– Какие-то деревья, – произнес Жегарин и издал губами неопределенные звуки. – Не помню, первый раз вижу здесь лесополосу. Хотя я не так часто ездил…
Гаров мельком проследил за его взглядом, но ничего не ответил. Всех томила тягостная тишина, но и говорить не было сил.
Гаров обратил внимание на Беллу. Она пряталась в углу и смотрела на всех исподлобья, смотрела сосредоточенно и несколько лукаво. Похоже, любопытство пересилило в ней страх. Она поймала взгляд Гарова.
– Я отдам платок позже, – сказала она. – Его надо постирать.
– Да черт с ним, выкинь куда-нибудь, – Гаров подумал и спохватился. – Хотя нет, отдай так. У меня еще не было платка, вымазанного женской кровью.
– А мужской кровью, значит, был?
– Царапина на дуэли с подлым графом де Монсоро.
– Как вы неаккуратны, де Бюсси.
– Однако, я убил этого мерзавца.
– Сегодня вы его, завтра – он вас.
– Он, кажется, падает, – сказала Лена.
Она подошла к самому краю разорванного вагона и смотрела в небо. Гаров, Жегарин и толстяк сбились кучей позади. Кондукторша показала пальцем на куб.
– Он падает, если присмотреться, – сказала она.
Как ни напрягал зрение Гаров, он не смог рассмотреть никакого движения. Стояло на месте и прозрачное облако. Гаров вытянул руку и пристроил к далекому кубу ладонь, но не помогло и это – рука дрожала…
– У вас тупой бред, – заключил толстяк и пошел обратно. – Черт знает что!.. Вот это покатался! Замечательно!
Жегарин выдохнул погромче, чтоб не выругаться – и сел на скамью. В вагон аккуратно протиснулся «заяц», посмотрел со своей неизменной улыбкой на сварливого толстяка и стал в дверях с таким выжидательным выражением на лице, что Гаров не выдержал и посмотрел на него со сдвинутыми бровями.
– Там неподалеку поселок, дома, – сказал «заяц» и надолго замолчал, пока все не повернули к нему головы. – Из последнего вагона видно. Я могу пойти туда, хе-хе…
– Да, до Битумного, наверное, совсем ничего, – подтвердил Жегарин. – Я полагаю, имеет смысл.
– Нас уже должны искать, – тихо возразила кондукторша.
– Машина там есть? – влез толстяк. – Приведите сюда такси.
– Хе-хе, там много чего есть, – сказал «заяц».
– Иди, значит, скорее, – толстяк возбудился и замахал руками. – Нечего тут время терять! Каждая минута – деньги!
Сзади подошли старики, Белла следила за происходящим из тамбура.
– Хе-хе, хорошо, – улыбка «зайца» стала еще шире. – А что у вас есть?
– Что?! – не понял толстяк и брызнул потом.
– Что-нибудь такое. Монеты, часы, конфеты. Хе-хе.
– Может, тебе еще тысячу рублей дать?! – толстяк отступил.
– Давай, хе-хе.
Жегарин снова выдохнул, громче прежнего, а Гаров отвернулся к пролому.
– А чего не пять?! – взбеленился бизнесмен. – Десять, может? Чего так мало? Все забирай! Штаны последние сними!
Он стал лихорадочно шарить по карманам в поисках бумажника, и по мере того, как количество обысканных карманов в костюме уменьшалось, глаза толстяка округлялись до формы его живота.
– Как?! – снова вскрикнул он. – Бумажник украли?!
– Ну теперь-то точно штаны снимать придется, – расстроился Жегарин. – Фу, только начинай, когда я отвернусь.
– Вы смеетесь?! Вам смешно?! Где мой бумажник? – и вновь он бросился выворачивать карманы.
«Заяц» следил за толстяком с таким удовольствием, что даже облизывался.
– Вы, наглый безбилетник, требуете платы за то, чтобы позвать на помощь? – осудила «зайца» кондукторша.
– Нужно что-то получить, – уверенно заявил он.
– Вы его взяли? – снова встрял толстяк и зло посмотрел на Гарова.
– Фу? Кого?
– Мой бумажник?
– Да сдался мне твой бумажник. Небось проглотил его, когда поезд трясло.
– Он вот такой толщины был, – толстяк показал кулак.
– И что? Ты на себя посмотри, уже как будто целую сокровищницу султана уплел. У тебя в животе порыться, может, и Красную Шапочку найдешь.
Толстяк махнул рукой и пошел искать под сиденьями.
– Так что? – спросил «заяц».
– Что тебе надо? – зло спросила кондукторша. – Что ты хочешь, подлец такой