Перерождение мира. Том четвертый: Цена
Глава XXXVII. Бремя
Найний 10, 1128 год IV эры (II новая эра)
Усадьба наркоимперии, герцогство Стремия,
что в Королевстве Вифанция
Тишина в кабинете была густой, почти осязаемой, как и запах старой кожи, дорогого дерева и пыли на непрочитанных томах. Лунный свет, пробивавшийся сквозь щели в ставнях, выхватывал из мрака лишь контур массивного дубового стола да призрачное отражение в стекле запертого книжного шкафа. Воздух стоял неподвижный, наполненный ожиданием.
Дверь бесшумно отворилась и так же бесшумно закрылась, впустив в комнату высокую мужскую фигуру. Сорокалетний мужчина с усталым, но острым лицом, отмеченным сетью преждевременных морщин у глаз, сбросил с плеч дорогое пальто из темной шерсти и повесил его вместе с фетровой шляпой на резную вешалку. Его движения были отработаны до автоматизма, лишены суеты. Он потянулся к магическому светильнику на стене.
– У тебя дыра в безопасности, – прозвучал из темноты спокойный женский голос, как раз в момент, когда его пальцы коснулись холодного кристалла.
Мужчина не вздрогнул. Лишь на миг замер, затем активировал свет. Теплый желтый свет заполнил комнату, отбросив тени в углы и осветив кресло за его собственным рабочим столом.
За ним сидела она. Девушка с огненными волосами, спадавшими каскадом на плечи, и глазами цвета старого вина – Амелия. Она развалилась в кожаном кресле с царственной небрежностью, закинув ногу на ногу. Ее темный, практичный наряд – кожаный корсет, короткие шорты, плащ с капюшоном и высокие сапоги – выглядел чуждо среди роскоши кабинета. Руки были сложены на животе, пальцы спокойно переплетены.
– Ну хоть что-то в безопасности, – сказал он, абсолютно ровным тоном. Спокойно, будто обнаружил забытую на столе папку, он двинулся к столу, обходя его и занимая свое место в кресле хозяина. – Когда твоя дыра в опасности – это плохо, – закончил он, откидываясь на спинку и встречая ее взгляд.
– Язвишь? – риторически спросила Амелия, чуть склонив голову. – Не вызываешь охрану и тому подобное. Удивил.
– А смысл? – Мужчина развел руками, указывая на пространство между ними. – Я знаю, кто ты и что ты. – Он сделал едва уловимый акцент на ее происхождении. – И я догадываюсь, почему ты здесь. Но скажу сразу – не поможет.
– О как. Догадливый какой. И, по-твоему, зачем я здесь?
– Твой муж. Верно? – Он прищурился, изучая ее лицо, стараясь уловить малейшую трещину в ледяной маске. – Сколько он уже находится в овощном состоянии? Полгода?
– Советую подбирать слова, – голос Амелии остался низким и спокойным, но ее лицо исказила мгновенная вспышка такой первобытной ярости, что воздух в комнате будто сгустился. В ее глазах на миг вспыхнул багровый отблеск.
– Извините, госпожа, но я лишь констатирую факт, – он поднял руки в умиротворяющем жесте, не отводя взгляда. – За вашими делами и семьей следят не только герцоги, королевская семья и так далее, но и такие, как я.
– Наркоторговцы.
– Работорговцы тоже… И не только они. – Он махнул рукой, отмахиваясь от классификаций. – В общем, ты пришла за товаром. Так ведь? В Вифанции есть две наркоимперии, и каждая имеет свой спрос. Черная пыль – для того, чтобы расслабиться, а красная – чтобы стать, так скажем, более активным. Твой муж уже полгода то и делает, что спит и бодрствует всего четыре-шесть часов в день из тридцати, при этом не показывается на публике. Бледная тень былой грозы.
– А ты хорошо осведомлен, – в ее голосе прозвучало холодное презрение.
– Поэтому и говорю, что не поможет. Слишком слабый эффект для такого состояния, а зависимость появится. – Он наклонился вперед, положив локти на стол и сложив пальцы домиком. – Тебе ведь надо подарить ему хотя бы пару дней. Счастливых дней в объятиях своих жен. Благая цель, но примет ли он такой метод? Захочет ли быть куклой на стимуляторах?
– Это уже не твоя проблема. Мне нужен товар, который поможет. Который действительно поможет.
– Только он не поможет тебе. – Его взгляд стал почти что сочувственным, и от этого Амелия внутренне содрогнулась. – Сколько у тебя уже не было секса? Твой муж не может удовлетворить твою потребность, и ты стала пить больше крови, чем раньше. Даже если ты дашь ему вещества, которые помогут ему встать на ноги, ты все равно с ним не разделишь ложе, ведь это его добьет. Помнится, он вообще уже ни одну из жен давно не удовлетворял. – Он начал загибать пальцы, перечисляя с деловой задумчивостью. – Ты родила, когда, года три назад? Дочка – Афина. Следом, на следующий год, была вторая жена – Ао. И тоже дочку. А в начале этого года, в разнице в месяц, он взял в жены двух полукровок. Одна уже скоро родит, а вторая – зверолюдка, вроде – удостоилась только первой брачной ночи и в итоге может остаться бездетной вдовой. Как же церковь рвала и метала, когда узнала, что избранный богом на турнире официально женился на полуэльфийке и зверолюдке. Особенно их зацепил факт женитьбы на зверолюдке.
– Слышишь, может, уже заткнешься?! – еле сдерживая гнев, прошипела Амелия. Ее пальцы впились в подлокотники кресла, оставляя вмятины на дереве.
– Успокойся. – Он откинулся назад, его лицо снова стало непроницаемым. – Я сам был женатым человеком, так что знаю, что ты чувствуешь. Семья – это то не многое, что освещает тьму, которая так распространилась.
– И ты являешься одним из представителей этой «тьмы», – бросила она ему в лицо.
– Знаю. – Он кивнул без тени раскаяния. – Но таков мир. Ладно. Все же я тебе помогу. Есть рецепт один.
Мужчина потянулся к одному из ящиков стола, вытащил чистый лист дорогой бумаги и массивную чернильницу. Обмакнув гусиное перо, он начал выводить аккуратные строчки. Звук скрипевшего пера был единственным, что нарушало тишину в следующие несколько минут. Наконец, он перестал писать, аккуратно обдул чернила и протянул лист Амелии через стол.
– Вот рецепт. Первая часть ингредиентов – та, что я могу тебе продать сейчас. Вторая – придется добывать самой. Там нужны части органов разных опасных монстров и магзверей. Они дорогие и редкие, так что достать их сложно. Но для тебя, полагаю, это не составит проблем. Главное – найти их. Сделаешь все по рецепту, и твой муженек протянет где-то месяц. Обычного человека это убьет за несколько дней, но не твоего избранника.
Амелия взяла лист. Ее глаза быстро пробежались по списку: знакомые алхимические компоненты, экзотические грибы… и так далее. Рецепт пахнул отчаянием и темной магией.
– Разумеется, – продолжил мужчина, наблюдая за ее реакцией, – без побочных эффектов не обойдется. Первые дня три он вообще спать не будет, потом в сутки ему будет хватать от двух до четырёх часов сна, и чем ближе к концу, тем больше этот сон будет составлять. Ясность ума и энергия вернутся, но это вещество в итоге добьет его. Тебе решать, пойдешь ли ты на такое или нет.
– И с чего мне верить в то, что это не яд? – спросила она, не отрывая взгляда от бумаги.
– Можешь верить, можешь нет. – Он пожал плечами. – Но я искренне тебе соболезную, так как сам был любящим мужем. Но, даже так, это не повод тебе помогать. Причина в другом… – Он сделал паузу, выбирая слова. – Вспомни историю. Сколько было случаев, когда темные маги слетали с катушек, когда они были на грани между жизнью и смертью? Когда разум помутнен и они себя не контролировали. Они превращались в нежить. И такие неконтролируемые создания были опасны. Горели города. А теперь представь, что, если такое произойдет с твоим мужем? Будут гореть страны. А это плохо для бизнеса. Да, обездоленных и нуждающихся в моих и не только моих препаратах будет много, но будут сожжены поля, разрушены дороги и еще куча других проблем. Так что я просто действую по пути наименьшего сопротивления. Тихий, контролируемый конец – в интересах всех.
– Ясно, – глухо сказала Амелия. Она резко свернула лист в тугую трубку и, не глядя на мужчину, сунула его за шнуровку своего корсета. Поднявшись с кресла, она направилась к выходу, ее поступь была бесшумной и стремительной.
– Надеюсь, нет… – тихо проговорил он ей вслед. Затем, будто спохватившись, добавил громче: – Ах да, еще. Если он примет микстуру, то дороги назад не будет. Сердце и мозг просто не выдержат такого перепада. Так что после первого применения ему придется применять ее каждый день, пока окончательно не добьет себя уже этими веществами. Помни об этом.
– Поняла, – бросила она через плечо, уже открывая дверь. Дверь закрылась беззвучно, поглотив ее.
Когда эхо ее шагов затихло, мужчина откинулся на спинку кресла, достал из ящика толстую сигару, обрезал кончик и, щелкнув пальцами, прикурил ее крошечным пламенем, вспыхнувшим на кончике указательного пальца. Он затянулся, выпустив кольцо дыма в неподвижный воздух кабинета.
– К сожалению для тебя, – прошептал он в пустоту, – хоть ты и подаришь ему еще месяц счастливой жизни, но тебе придется воздержаться. Как же больно будет тебе видеть любимого человека, который сможет насладиться остатками своих дней с другими женами, но не с тобой. Потому что ты просто можешь добить его раньше времени. Хоть для мужчины это будет только в радость, но такой исход для тебя будет самым удручающим, ведь ты будешь всю оставшуюся жизнь винить себя в его смерти.
Дым вился причудливыми спиралями, смешиваясь с пылью в луче лунного света. В кабинете снова воцарилась тишина.
- ***
Тэний 9, 1128 год IV эры (II новая эра)
Кавайград, герцогство Иллион,
что в Королевстве Вифанция
Луч восходящего солнца, пробившийся сквозь щель между тяжелыми бархатными шторами, золотил край огромной кровати. В центре этого моря из подушек и шелковых простыней лежал Хэлл. Его сон был неглубоким, беспокойным; веки подрагивали, следя за картинами, которые рисовал уставший, перегруженный разум. Справа от него, прижавшись щекой к его плечу, спала Ао. Ее синие волосы рассыпались по подушке, а обнаженное тело, выбившееся из-под одеяла, дышало ровным, мирным теплом. Слева пристроилась Лин. Полуэльфийка лежала на боку, повернувшись к нему лицом. Через полупрозрачную ткань ее ночнушки угадывались нежные контуры тела и легкая, едва заметная округлость живота, где спала новая жизнь.
Комната, некогда аскетичная, теперь дышала уютом и женским присутствием: на туалетном столике стояли флакончики с духами и резная шкатулка Ао, на спинке кресла была накинута нарядная шаль, а на полу лежал мягкий ковер, заглушавший любой звук.
Тишину разбил сдержанный, но настойчивый стук в дверь.
Хэлл открыл глаза мгновенно, без привычной тяжести пробуждения. В них не было сонливости, лишь странная, ненатуральная ясность и глубокая усталость где-то в самой глубине зрачков. Он осторожно, чтобы не разбудить спящих, высвободился из объятий, сел на край кровати и провел ладонью по лицу. Кожа была горячей, пульс ровным, но слишком быстрым, как у загнанного зверя. Он натянул на себя простые льняные штаны и босиком, почти беззвучно, пересек комнату, утопая ворсистым ковром.
Открыв дверь, он увидел Амелию.
Она стояла в проеме, залитая светом из коридора, и казалась вырезанной из теней и тревоги. Весь ее вид – сжатые в белые комки кулаки, тень под глазами, чуть дрогнувшая нижняя губа – кричал о внутреннем смятении. Но в тот же миг, когда ее взгляд упал на него, живого, стоящего на ногах, в ее глазах вспыхнула и тут же погасла, задавленная виной, безумная, короткая радость. Это была скульптура зависти, отчаяния и самоотверженной, пожирающей душу любви.
– Офигеть, – пробормотала она, заметив, что в постели лежит Лин.
– А, это, – не обращай внимания, – посмотрев за спину, сказал парень, – она всего час назад пришла, просто полежать и поспать рядом.
– Ясно… Спал? – спросила она, и в ее обычно таком уверенном голосе прозвенела мелкая, предательская дрожь.
– Нет. – Хэлл покачал головой, прислонившись к косяку. – Я чувствую, как устал за ночь, но так и не смог уснуть. Просто лежал с открытыми глазами несколько часов. Слушал, как они дышат. – Он кивнул в сторону кровати.
Его слова повисли в воздухе тяжелым камнем. Амелия отвела взгляд, ее взгляд скользнул по его обнаженному торсу и снова вернулся к его лицу.
– Ты по поводу моего отъезда к королю? – перевел он тему, голос его был тихим, но четким.
– Нет, здесь все и так ясно. К тебе гостья, – быстро ответила Амелия, снова становясь собранной, почти деловой. – Принцесса Империи Магрис – Томори Брундешварц.
– Неожиданно. Чего ей надо?
– Говорит про союз.
– Смешно, – Хэлл усмехнулся коротким, сухим смешком, в котором не было ни капли веселья.
– Думает, что ты поможешь ей в гражданской войне и получишь с этого выгоду. Огромную выгоду, как заявила она.
– Ага, конечно… – Он закатил глаза, и на миг в них мелькнула знакомая Амелии искра усталого сарказма, та самая, которой не было полгода. – И сколько она уже ждет?
– В городе она уже два месяца. Живет в гостевом доме, ведет себя тихо. Ждет аудиенции.
– Ничего себе терпение. Ладно, сейчас оденусь и спущусь в приемную.
– Хорошо. Мне присутствовать? – в ее вопросе прозвучала не надежда, а готовность выполнить приказ, стать тенью, щитом или орудием.
– Незачем, – мягко, но твердо ответил Хэлл.
Он встретил ее взгляд и на миг ему показалось, что он видит ту самую Амелию, которую он встретил в Темном Лесу четырнадцать лет назад, – жестокую, прагматичную, но его опору. Но в глубине ее винных глаз таилась такая бездонная боль, что он невольно дрогнул. Он дал ей легкий, почти неуловимый кивок – знак благодарности, знак понимания – и медленно закрыл дверь.
Опершись лбом о прохладное дерево, он закрыл глаза. За дверью не было слышно ни шагов. Она все еще стояла там.
«Как же больно на нее смотреть», – пронеслось в его голове, ясно и неумолимо. Больно, потому что он видел цену её «возрождения». Больно, потому что догадывался, какая жертва лежит в его бодрости. Он оттолкнулся от двери, глядя на свои руки – они не дрожали. В них снова была сила. Сила, купленная в кредит у самой смерти. Ценой, которую заплатит не только он.
- ***
Одетый, Хэлл был воплощением сдержанной власти. Его костюм, сшитый лучшими портными Долины, был прямой отсылкой к стилю, который он однажды мельком увидел в обрывках воспоминаний о ином мире: узкие брюки из темно-серой шерсти, жилет из тонкой замши того же оттенка, и однобортный пиджак с бархатными лацканами. Под жилетом – белоснежная рубашка с жесткими манжетами, застегнутыми на простые серебряные запонки. Ни галстука, ни шейного платка. Элегантность была строгой, почти аскетичной, лишенной вычурности, но каждый шов, каждая линия кроя говорили о безупречном качестве и намеренном отказе от столичной моды. Это была униформа правителя, который сам устанавливает правила.
Он спустился в приемный зал – просторное помещение с высокими окнами. Стены из темного дерева, несколько кресел у камина, который сейчас не топили, и массивный письменный стол у дальней стены. У одного из окон, спиной к свету, стояла его гостья.
Принцесса Томори Брундешварц. В свои двадцать три года она выглядела младше своего возраста, но даже такая внешность выдавала, словно старческую усталость. Ее некогда, должно быть, роскошные золотистые волосы были тусклыми и убраны в строгий, небрежный узел. Лицо, миловидное и нежное, с большими голубыми глазами и синевой под ними, было бледным и уставшим. На ней была простейшая одежда мелкой горожанки: длинная юбка из грубоватой ткани, скромная блуза с высоким воротником, драгоценностей – минимум: маленькие жемчужные серьги, тонкий браслет на запястье и золотая цепочка без кулона на шее. Но осанка, несмотря на усталость, была безупречно прямой, а в ее позе читалась привычка быть на виду – и мучительное желание сейчас стать невидимкой.
Хэлл прошел к своему креслу за столом, но не сел, а облокотился о его спинку, демонстративно оставив между ними пространство и мебель.
– Ваше Высочество, – произнес он без тени почтительности, скорее как факт. – Два месяца в моем городе. Надеюсь, ассортимент здешних услуг вас не разочаровал.
Томори повернулась к нему. Ее глаза оценивающе скользнули по его фигуре, задержались на лице, ища хоть какую-то уступку, и не найдя ее.
– Герцог Годхэлл. Благодарю за прием. И за кров. В эти времена это больше, чем многие могли бы предложить.
– Не стоит. Я просто не выгоняю тех, кто ведет себя прилично, – он откинул со лба непослушную прядь. – Говорят, вы хотите говорить о союзе. Союзе между кем и против кого, если империя, которую вы представляете, уже сама с собой воюет?
Он говорил резко, обрубая пространство для церемоний. Томори слегка вздрогнула, но тут же собралась, поджав губы.
– Я представляю не империю, а законность. И народ, который устал от тирании моих братьев. Я предлагаю союз между вами, как самой быстро растущей силой на континенте, и мной, как законной наследницей престола Магрис. Вместе мы можем положить конец братоубийственной бойне.
Хэлл коротко, беззвучно рассмеялся.
– Законной наследницей? С престолом, за который дерутся три стороны, а реально контролируемых земель – с гулькин нос? Это не наследница, принцесса. Это – предлог. Политический актив, чья цена падает с каждым днем. Вы предлагаете мне вложить золото и кровь в актив, который стремительно обесценивается. Тем более, что в моих трех городах в сумме даже тридцати тысяч жителей не наберется.
– Я предлагаю вам больше, чем земли! – ее голос зазвучал настойчивее, в нем зазвенели отголоски былой гордости. – Я предлагаю легитимность. Брак со мной. Фиктивный, если вам угодно. Мне ничего от вас не нужно, я не претендую на место в вашей… семье. Как только разрешусь от бремени, – ее рука непроизвольно легла на уже сильно заметный изгиб под просторной блузой, – я готова разделить с вами ложе. Ребенок, зачатый между нами, станет законным наследником. Вы сможете стать регентом, а затем – императором. Это шанс объединить империю под вашим началом с минимальным сопротивлением знати, которая все еще чтит кровь Брундешварцев.
Она выпалила это залпом, словно боялась, что смелость ее покинет. В ее глазах горела странная смесь отчаяния, ненависти и холодного расчета.
Хэлл слушал, не перебивая, его лицо оставалось каменным. Когда она закончила, в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь далекими звуками с улицы.
– Сладко поешь, – наконец сказал он, и его голос прозвучал устало и почти грубо. – Очень сладко. Объединенная империя, императорская корона… Звучит как сказка для наивных. Но я не смогу.
– Почему?! – в ее голосе прорвалось настоящее недоумение и досада. – Это же величайший шанс!
– Потому что я стараюсь не смешивать дерьмо с едой, простите за грубость. Политику – и личное. А ваше предложение – оно именно про смешение. Да и цель у вас какая, принцесса? Завершить гражданскую войну? Империя Магрис уже не просто ослабла. Она агонизирует. Сколько от нее еще отделится осколков? Сколько восстаний под лозунгами о «свободе» и «революции»? Она трещит по всем швам.
– Мне плевать на империю! – вырвалось у нее вдруг, и тихий голос сорвался на крик, полный такой незамутненной, жгучей ярости, что даже Хэлл слегка приподнял бровь. – Пусть она сгорит дотла! Пусть останутся лишь руины и пепел! Лишь бы им ничего не досталось! Ни Карлу, ни… ни Леону! Лишь бы они не получили того, чего жаждут!
Она дышала тяжело, сжимая кулаки, и в ее глазах стояли непролитые слезы ненависти.
Хэлл медленно кивнул.
– Понятно. Вот теперь разговор стал честным. Цель – не спасти, а уничтожить. Месть. Это я понимаю. Искренность твоя, – он намеренно перешел на «ты», – теперь видна невооруженным глазом.
– И почему ты тогда отказываешь? – спросила она уже тише, сжигая его взглядом. – Даже без моего тела и брака, даже просто как союзник, ты мог бы вмешаться! С твоей силой…
– Да, мог бы, – перебил он. – Но смысла нет. Я не независимый правитель, я вассал короны Вифанции, хоть и с большой автономией. Объявить себя императором? Для этого сначала нужно стать королем здесь. А это – время. Время, которого у разваливающейся империи уже нет. Эти восстания, эти «революционеры» добьют ее раньше, чем Карл успеет развернуться от кочевников к столице. И что останется? Не империя, а десяток, если не больше, враждующих между собой осколков. Голодные, разоренные, без ресурсов. Как Степной Каганат – вчера угроза всему континенту, сегодня восемь кланов, которые режут друг друга за последний колодец. Та же судьба ждет и Магрис. Просто масштаб больше, и агония будет дольше.
Он отодвинулся от стола и сделал несколько шагов к окну, глядя вдаль.
– Так что предлагаю, если тебе, как ты говоришь, плевать на империю? Дать ей спокойно умереть. Но не просто так. Дать власть тому, кто на самом деле за нее воюет – народу. Полностью, безоговорочно отказаться от любых личных претензий на трон. Публично. Тогда ты станешь не просто мученицей, изнасилованной одним братом и преданной другим. Ты станешь освободительницей. Жертвой, которая отдает последнее, что у нее есть – свое имя и кровь – ради свободы миллионов. Такую святую ни один из твоих братьев не переплюнет. И объединить то, что от империи останется, они уже точно не смогут.
Томори смотрела на него, широко раскрыв глаза. В ее голове явно шла жестокая борьба между жаждой мести, которая требовала действия, и ледяной логикой его слов.
– А потом? – прошептала она. – Сидеть и ждать, когда ко мне пришлют палача от Карла или Леона? Или от новых «народных» лидеров, которые увидят в бывшей принцессе угрозу?
– Ждать палача не придется, – Хэлл обернулся к ней. – Ты можешь исчезнуть. Остаться здесь, в моих владениях. С новым именем, новой историей. Скажем, беженка, вдова, муж которой погиб в той самой гражданской войне. Будешь жить под моей защитой. Это куда надежнее, чем сидеть на троне из кинжалов, который ты предлагаешь мне разделить.
– Значит… выставить всю грязь напоказ? Рассказать… все? Про Леона? – голос ее дрогнул.
– Все. И подробно. Не только про изнасилование Карлом. Про садизм Леона. Про его зверинец для пыток. Про то, как он скупал канов и зверолюдов не для работ, а для того, чтобы их насиловали раскаленным железом и монстрами, пока те не умирали. И про то, как он пользовался тобой, – Хэлл говорил жестко, без прикрас, вколачивая каждое слово. – Выставив себя не хитрой интриганкой, а наивной, сломленной девочкой, которой один брат сломал жизнь, а другой – воспользовался ее добротой, одиночеством и отчаянием, чтобы поиграть в любовь, а потом выбросить, как тряпку, когда она стала неудобной… Это не слабость, принцесса. Это твой главный козырь. Народ простит глупость красивой и несчастной девушке. А потом возведет ее в святые.
– Любите вы, мужчины, принижать женщин, – горько бросила Томори, но в ее тоне уже не было прежней агрессии, лишь усталая горечь.
Хэлл хмыкнул.
– Принижают лишь слабаки, те, кто на самом деле не достоин зваться мужчинами. Я же просто называю вещи своими именами, чтобы освободить тебя от розовых оков иллюзий. Ты не только мученица. Ты – красива. А родиться красивой в этом мире – это уже половина успеха. Глупость, надменность, спесь – многое простят, если смотрят на красивое лицо и тело. Народ будет слушать тебя, сочувствовать тебе. Если честно… – Он на мгновение задумался, и в его глазах мелькнула тень чего-то отдаленного, почти ностальгического. – Если бы не мои… текущие проблемы, и, если бы мои жены не разорвали меня на части, я бы, возможно, и согласился на твое предложение. Или хотя бы на одну ночь, что по факту было бы изменой. Корил бы себя после? Разумеется. Жалел бы? Нет. Не каждому выпадает шанс… насладиться промежностью принцессы целой империи. Пусть и империи-призрака.
Томори покраснела – от стыда, злости или чего-то еще, она и сама не поняла. Его откровенность било по всем ее защитам.
– Значит, вы не считаете женщин слабыми? Удивительно, учитывая, как вы ими… пользуетесь, – она бросила взгляд куда-то в сторону.
– Подбирай слова точнее, – его голос внезапно стал тише, но в нем появилась стальная хватка. – Да, я люблю женщин. Но не «пользуюсь». В постели – да, стремлюсь к удовольствию. Но удовольствию для обоих. Унижать, ломать – это не моя история. Это история твоих братьев. А что до мужчин… – он тяжело вздохнул. – Да, мы уязвимы. Нам всегда нужна женщина. Мать, жена, даже няня – все они должны нас в чем-то опекать. Из-за общества, мы все время должны терпеть, в итоге копим всё в себе, а потом – взрываемся. Часто кулаками. И это не оправдание, это диагноз. У женщин сила другая. И слабости другие. Будь я на твоем месте, с тем, что ты перенесла… Не знаю, сколько бы я продержался, прежде чем нашел бы самый высокий утес. Меня бы держала только месть. А ты… униженная, использованная, брошенная, беременная от собственного брата-садиста… ты все еще здесь. Все еще стоишь и ищешь путь, а не петлю. Мы разные. Сила у нас разная. И слабости – тоже. Животных, детей, женщин… Любят бескорыстно, а мужчин всегда за что-то.
Он замолчал, дав своим словам повиснуть в воздухе. Томори не смотрела на него. Она смотрела в свои руки, сцепившиеся в белых костяшках. В ее глазах боролись ярость, стыд и какое-то новое, странное понимание.
– Значит… мой путь – это самоубийство политическое? – наконец тихо спросила она. – Отречься, рассказать все, стать иконой… и исчезнуть?
– Это путь к жизни, – поправил он. – К жизни без короны, которая жжет голову, и без мести, которая сжирает душу изнутри. Это предложение.
Он подождал, но она больше ничего не сказала, погрузившись в тяжелые раздумья.
– Подумай, – заключил Хэлл, прямо дав понять, что аудиенция окончена. – Апартаменты к твоим услугам. Решение должно быть твоим. И только твоим.
Он уже сделал шаг к двери, спиной к ее молчанию и тяжелым мыслям, витавшим в воздухе.
– Теперь все понятно, – тихо, но четко прозвучал ее голос у него за спиной.
Хэлл остановился, чуть склонив голову, но не оборачиваясь.
– И что же? – спросил он, давая ей продолжить.
– Почему хоть у тебя и много жен, но все они тебя ценят и любят, искренне любят, – задумчиво сказала Томори. Ее голос потерял былую дрожь, в нем появились ноты чистого, почти научного любопытства. – В большинстве стран многоженство – это просто статус для аристократа. Жена и наложницы, или несколько жен – неважно. Но в таких семьях… первая жена обычно ревнует, строит козни остальным. И тихо ненавидит мужа за то, что он принадлежит не только ей. Женщины говорят, что мужчины воспринимают их как собственность, но при этом не замечают своего же лицемерия. Они сами хотят обладать единолично.
Хэлл медленно повернулся. Она стояла все там же, у окна, но теперь смотрела прямо на него, и в ее глазах светилось странное прозрение.
– Так я тоже собственник, – признал он. – Может, даже один из худших.
– Возможно… – она качнула головой, и на ее губах дрогнула слабая, печальная улыбка. – Но думаю, если бы мой отец был бы все еще жив и решил бы объявить о нашей с тобой помолвке… я бы сначала этого точно не хотела. Как принцесса, смирилась бы. Сделала бы вид, что рада. Но потом… после подобной беседы, как сейчас. – Ее голос стал теплее, задушевнее. – Если бы это было лет пять назад, до всего этого кошмара… Пока я была наивна и мечтала об искренней любви. Думаю, я бы влюбилась в тебя. Беспамятно.
И тогда она улыбнулась по-настоящему. Широкая, искренняя, солнечная улыбка, от которой помолодело ее уставшее лицо и засветились глаза. По ее щеке скатилась одна-единственная слеза, прозрачная, как хрусталь, оставившая влажный след на бледной коже. Это была улыбка из другого времени, из жизни, которую у нее отняли.
– Жаль, что мы не встретились раньше, – прошептала она, и в этих словах звучала целая трагедия несостоявшейся судьбы.
Хэлл смотрел на нее, и что-то в его каменной маске дрогнуло. Не жалость – скорее, острое, болезненное признание той же истины.
– Неужто это признание в любви? – спросил он, и в его голосе, обычно таком жестком, прозвучала неожиданная мягкость, почти задор, словно он пытался развеять грусть, окутавшую ее.
– Возможно… – она снова качнула головой, вытирая слезу тыльной стороной ладони. Но горечь в ее глазах уже таяла, уступая место чему-то новому – легкой, почти девичьей надежде и тихой радости от этого откровения. – Но скорее, признание в симпатии. В зависти, если честно. Ты ценишь их, а они – тебя. Это взаимовыгодный союз, но не в политике или деньгах… а в желаниях, эмоциях, в любви. Я бы… я бы явно хотела хоть денек побыть на месте одной из твоих жен. Просто чтобы знать, каково это.
Последнюю фразу она произнесла уже почти неслышно, снова опустив глаза, будто смутившись собственной смелости.
Хэлл вздохнул. Длинный, глубокий вздох, в котором смешалась усталость, грусть и странная, горькая нежность.
– К сожалению… или к счастью, ты не первая, кто это говорит, – произнес он тихо, и его взгляд на миг стал отсутствующим, будто увидел кого-то другого – женщину со льдом в волосах и огнем в душе, которой он тоже когда-то сказал «нет».
Томори подняла на него взгляд, понимающе кивнула.
– Да-а-а, – протянула она, и в ее голосе снова появился легкий, почти игривый оттенок. – Ты тот еще сердцеед, герцог Годхэлл. Но знаешь… если бы не эта твоя… странная честность и сдержанность, а также то, что ты считаешься с мнением всех своих жён, ты был бы просто очередным похотливым аристократом. Одним из многих. А так… – она пожала плечами, и снова улыбнулась, на сей раз просто, без слез. – А так ты просто человек. Со своими принципами, слабостями и кучей проблем, которые сам на себя взвалил. И, кажется, именно это и делает тебя тем, кого невозможно не ценить. Или не полюбить.
Она сделала легкий, почти реверанс, не по этикету, а скорее как жест благодарности и прощания.
– Спасибо тебе. За беседу. И за… предложение. Я думаю, что последую твоему совету.
Хэлл смотрел на нее еще мгновение, на эту изломанную, но не сломленную принцессу, нашедшую в себе силы улыбаться сквозь пепел своей империи. Он молча, почти незаметно кивнул. Не как правитель претенденту, а как человек человеку.
– Жду новостей, – просто сказал он и наконец вышел, тихо закрыв за собой тяжелую дверь.
Томори осталась одна в тишине приемной, залитой утренним светом. Она подошла к окну, положила ладонь на теплое стекло и снова улыбнулась. Впервые за долгие месяцы ее улыбка не была горькой. Она была легкой, как обещание. Обещание не мести, а свободы. И, возможно, когда-нибудь в будущем, очень далеком, – даже счастья.
А Хэлл, идя по коридору, чувствовал привычную тяжесть на плечах и странную пустоту внутри. Еще одна судьба, еще один крест, еще одна искра чужого чувства, которую он был вынужден аккуратно потушить, чтобы не спалить то немногое, что сам сумел построить. Он думал об Алисе. Думал о Томори и даже о принцессе демонов. Думал о цене принципов и о том, что иногда быть «просто человеком» – самая тяжелая ноша из всех.
Глава XXXVIII. Король умер…
Тэний 14, 1128 год IV эры (II новая эра)
Королевский дворец, столица Берсель,
что в Королевстве Вифанция
Тронный зал остался позади, со всей его показной пышностью и пустым церемониалом. На этот раз герцога Хэлла фон Годхэлла провели в личные покои его величества – лабиринт уютных, но мрачноватых комнат в самой старой части берсельского дворца. Воздух здесь пах старым деревом, воском для полировки и слабым, но цепким ароматом лечебных трав, смешанным с запахом увядания.
Король Эдвард II Аквилуа, некогда могущественный правитель, чей профиль чеканили на монетах, встретил его не на троне, а в глубоком кресле у камина, где тлели, но не горели толстые поленья. Ему был шестьдесят один год, и каждый из них, казалось, лежал тяжким грузом на его согбенных плечах. Лицо, когда-то твердое и волевое, обвисло морщинами-маятниками, кожа приобрела нездоровый, восковой оттенок. Лишь глаза, цвета потускневшей стали, хранили остатки былой остроты. На нём был простой, богатый, но не парадный бархатный халат. В руке он сжимал не скипетр, а массивную печатку, которую перекатывал с пальца на палец с тихим, навязчивым стуком.
– Ваше величество, – произнёс Хэлл, выпрямляясь. Его голос в этой камерной обстановке прозвучал тихо, но чётко.
– Герцог Годхэлл, – отозвался король, его голос был хриплым, будто простуженным. Он жестом указал на кресло напротив. – Садитесь. Четыре года… Вы помните наш прошлый разговор?
– Каждое слово, ваше величество, – Хэлл занял указанное место, сохраняя спокойную, открытую позу. – Вы просили меня изучить определённые… научные методы, способные пролить свет на вопросы крови и наследственности.
Король пристально смотрел на него, не мигая.
– И что же? Раз вы здесь, значит результат есть?
Хэлл сделал небольшую, почти незаметную паузу. Лгать напрямую было бессмысленно и опасно, но правда, которую он держал в голове – что создание полноценной лаборатории и «теста ДНК» в этом магическом средневековье было утопией, а его время и ресурсы ушли на развитие Иллиона, – была ещё опаснее.
– Исследования… сопряжены с колоссальными трудностями, – начал он, выбирая слова с хирургической точностью. – Требуются уникальные инструменты, чистота, невозможная в обычной мастерской, годы кропотливых наблюдений. Прогресс есть, но он измеряется не шагами, а миллиметрами. Пока что…
Он позволил голосу немного опуститься, изобразив разочарование учёного, а затем поднял взгляд, встречая взор короля.
– Пока что куда более плодотворным оказался иной путь, ваше величество. Пока мои алхимики бились над реагентами, я, пользуясь своим положением, вёл параллельное расследование. Сопоставлял факты, даты, свидетельства старых слуг, записи лекарей. И некоторые косвенные улики, которые я собрал, рисуют картину, которая… требует вашего внимания больше, чем гипотетический тест.
Камин скудно потрескивал. Тень от кресла короля лежала на полу, длинная и недвижимая, как саван.
– Говорите, – приказал Эдвард II, и в его голосе прозвучала не королевская властность, а усталая готовность услышать худшее.
Хэлл слегка наклонился вперёд, сложив пальцы перед собой. Его поза была позой доверительного советника, а не обвинителя.
– Ваше величество, давайте начнём с очевидного. В вашем роду Аквилуа, что известно всем хронистам, сильна кровь северян. Светлые волосы, голубые глаза – это не редкость, а почти правило. С точки зрения… науки о наследственности, в которой я пытаюсь разобраться, принц Марсель, хоть будучи брюнетом, внешне вполне соответствует родовому типу, он просто мог унаследовать цвет волос от вашей жены, что не является редкостью. Сам по себе этот факт ничего не доказывает и не опровергает.
Он сделал паузу, давая королю впитать эту, казалось бы, успокаивающую мысль.
– Однако давайте посмотрим на обстоятельства. Ваш первый брак с герцогиней Элеонорой длился больше десяти лет и остался бездетным. Её, если верить записям придворных лекарей, признали виновной в этом… и отправили в монастырь. Она хоть и была уже возрасте, на момент развода, но не настолько, чтобы полностью утратить способность к деторождению. Но допустим, вина была на ней.
Эдвард молчал, лишь его пальцы сильнее сжали печатку.
– Затем вы женились на нынешней королеве-матери, юной и, по всем свидетельствам, здоровой. Но наследник появился на свет лишь через… шесть лет брака. Шесть лет, ваше величество. И после него – больше никого. Не странно ли, что две столь разные женщины, сменившие друг друга, дали один и тот же результат? Одна – ноль детей за десятилетие. Другая – один ребёнок за много лет, и затем – снова тишина.
В воздухе повисло тяжёлое молчание, нарушаемое только потрескиванием углей.
– Наука, которую я изучаю, – продолжал Хэлл, понизив голос до почти конфиденциального шёпота, – говорит, что в таких случаях вопрос редко бывает исключительно в женщинах. Чаще… корень проблемы ищут в другом. Я не врач, ваше величество, и не смею ставить диагнозы. Но, сопоставив факты, я не могу отбросить версию, что шанс зачать ребёнка от вас… был крайне, исчезающе мал. Настолько мал, что это граничило с чудом.
Король закрыл глаза. Его лицо стало похоже на посмертную маску.
– Желая сохранить положение, родить наследника и укрепить династию, – Хэлл говорил теперь мягко, но неумолимо, как падающий нож, – отчаявшаяся королева могла бы… найти иное решение. Найти мужчину, чья внешность не вызовет вопросов. Блондина. Желательно – незнатного. Такого, чьё молчание можно было бы купить или гарантировать иным способом.
Он сделал театральную паузу, словно перелистывая невидимые страницы досье.
– В архивах конюшен до рождения принца Марселя числился один конюх. Сын лесника с северных окраин. Описан как высокий, крепкий, со светлыми, почти белыми волосами. Он пользовался благосклонностью некоторых придворных дам… а затем внезапно, когда ваша жена была на втором месяце беременности, покинул двор. Не был изгнан, не умер на службе – просто ушёл. И, согласно записям деревенского лекаря, скончался семь лет назад от… той же болезни, что страдает ваш сын. Болезни редкой, почти неизвестной. Но которая была в роду вашей жены, которую тщательно пытались скрыть.
Хэлл посмотрел прямо в потухшие глаза короля.
– У вашего сына, принца Марселя, как мне стало известно от некоторых… обеспокоенных его поведением придворных, в последние год-два наблюдаются схожие симптомы. Лёгкие подрагивания пальцев, внезапная слабость, перепады настроения, граничащие с неконтролируемой яростью, магическое истощение. Совпадение, ваше величество? Возможно. Но цепочка совпадений выстраивается в очень неуютную картину.
Король Эдвард долго молчал. Казалось, он не дышит. Потом из его груди вырвался не звук, а нечто вроде стонущего выдоха.
– Я… всегда подозревал, – прошептал он, и его голос был поломанным, лишённым всякой власти. – Слишком похож… и слишком непохож. В нём нет ничего от меня. Ни в характере, ни в… – Он не договорил, махнув рукой. – Лекари шептались о «редкой хвори», переданной по материнской линии. Но её род был здоров, как скалы…
Он открыл глаза, и в них была бездонная, старческая печаль.
– Ты принёс мне не доказательство, Годхэлл. Ты принёс мне… подтверждение. Подтверждение моей самой чёрной, самой постыдной догадки, которую я гнал от себя все эти годы. – Он горько усмехнулся. – «Могла бы»… «скорее всего»… Не обманывай. Для меня в твоих словах нет сослагательного наклонения. Ты сказал мне, что мой «наследник» – плод измены и обмана, и что природа накажет его за эту ложь болезнью его настоящего отца. Я слышу не то, что ты говоришь, мальчик. Я слышу то, что знал в глубине души.
Всё это время, тончайшим, едва уловимым шевелением воздуха на краю восприятия Хэлл почувствовал его. Присутствие. Чужая мана, замершая и затаившаяся за тяжёлым гобеленом в дальнем углу покоев. Тот самый шпион. Он был здесь четыре года назад. Он здесь и сейчас. Хэлл не дрогнул, не изменил выражения лица. Пусть слушает. Пусть бежит к своему юному хозяину с вестью о том, что старый король теперь услышал и что думает.
– Что же мне теперь делать, герцог? – вдруг спросил король, и в его вопросе была беспомощность, непозволительная для монарха. – Объявить всему миру, что династия пресеклась? Что трон унаследует выродок, рождённый от конюха? Это будет конец Вифанции. Гражданская война, в которой сожгут всё, что строили я и мои предки. Революционеры дождались того, что я не смог сделать, но при этом поспособствовал этому.
– Возможно, не мне решать, – тихо, но твёрдо ответил Хэлл. Он поднялся с кресла, его тень заплясала на стене от огня камина. – Я – ваш вассал, ваше величество. Я принёс вам информацию. Как распорядиться ею – прерогатива короны. Моя же прерогатива – выполнить то, о чём вы просили меня четыре года назад. Завершить исследования. Найти способ отделить правду от вымысла наверняка. Пока я могу предложить лишь догадки и цепочки странных совпадений.
Он сделал паузу, давая своим словам, этой тонкой паутине полуправды и намёков, осесть в сознании короля и в ушах невидимого свидетеля.
– Но позвольте дать один совет, не как герцог, а как человек, который тоже строит нечто, во что верит, – продолжил Хэлл, и в его голосе впервые за всю беседу прозвучала искренняя, пусть и холодная, убеждённость. – Вифанция – это не только трон в Берселе. Это города, поля, дороги и люди. Даже если… даже если династия дала трещину, фундамент королевства ещё крепок. Его можно укрепить дальше. Реформами, справедливыми законами, развитием земель. Взгляните на Иллион. Пять лет назад это были проклятые руины. Сегодня – это процветающее герцогство с тысячами верных подданных. Сила государства – не только в чистоте крови его правителя, но и в благополучии его народа.
Король Эдвард смотрел на него с каким-то новым, горьким пониманием.
– Ты говоришь как… республиканец. Или как утопист. Или как самый опасный человек в моём королевстве. Возможно, всё вместе. – Он тяжело вздохнул. – Ты прав в одном. Ты сделал, что мог. И сделал больше, чем я ожидал. Спасибо за… честность.
Это была благодарность за то, чего не было. Хэлл принял её с почтительным кивком.
– Ступай, Хэлл фон Годхэлл. Возвращайся в свои земли. Строй своё чудо. И будь готов. Буря, которую мы с тобой сегодня… накликали, – король бросил беглый, полный ненависти взгляд в сторону гобелена, – она грядёт. И первой её жертвой паду не я, и не мой «сын». Падёт всё то, что стоит между вами. Ты понимаешь?
Хэлл понял. Понял прекрасно. Король давал ему последнее напутствие и предупреждение: наследник, узнав о подозрениях, ударит первым. И его удар будет направлен на самого опасного, самого успешного вассала – на него. Чтобы сплотить страну войной, чтобы уничтожить альтернативу, чтобы доказать свою силу.
– Я понимаю, ваше величество, – Хэлл склонил голову в последнем поклоне. – Да хранят вас боги.
– Боги уже давно отвернулись от этого дома, – пробормотал король, отворачиваясь к огню. – Ступай.
Хэлл развернулся и вышел из покоев, не оглядываясь. Его шаги по каменным плитам коридора звучали отмеренным, неспешным ритмом. Внутри же всё сжалось в ледяной, готовый к удару ком. Игра началась. И первая фигура – старый, сломленный король – была уже практически сметена с доски. Теперь очередь была за ним.
- ***
Тэний 24, 1128 год IV эры (II новая эра)
Город Кавайград, герцогство Иллион,
что в Королевстве Вифанция
Дорога на юг, в Кавайград, заняла десять долгих дней. Хэлл ехал в своей закрытой карете, позволяя себе роскошь размышлений и созерцания пейзажей, умиравшего в золоте и багрянце лета. Он не торопился. Он знал, что быстрее него летит лишь две вещи: панический страх и приказ, подкреплённый ненавистью.
Курьерская служба Вифанции, та самая, что связывала города свежими лошадьми и выспавшимися гонцами на сменных пунктах, работала, как хорошо отлаженный механизм. Весть, ради которой не жалели ни коней, ни людей, обогнала его карету на третий день пути.
Когда башни Кавайграда, увенчанные легким паром от работающих где-то в глубине города магических теплогенераторов, показались на горизонте, к карете уже скакал всадник в цветах герцогства Иллион – чёрно-золотом. Лицо гонца было бледным, глаза выпученными от усталости и ужаса.
Хэлл приказал кучеру остановиться и высунулся в окошко, уже зная, что услышит.
– Ваша светлость! – выдохнул гонец, едва не падая с седла. – Экстренная весть из столицы! Король… король Эдвард Второй… скончался! Объявлен траур! И… – гонец проглотил комок в горле, – к нам уже летит королевский герольд с официальным уведомлением… и с чем-то ещё. Говорят, с личным письмом от нового короля. От Марселя Первого.
Хэлл лишь кивнул, его лицо оставалось спокойным, как поверхность горного озера перед бурей.
– Я знал, что он не станет ждать, – тихо произнёс он, больше для себя. Затем взглянул на гонца. – В город. Собери в зале совета Амелию, Ао, коменданта гарнизона и всех старших управляющих. Через час.
- ***
Зал заседаний в герцогском дворце Кавайграда не походил на мрачные покои берсельского замка. Он был просторным, светлым, с высокими окнами, через которые лился мягкий свет предвечернего солнца. Стол из тёмного полированного дерева отражал лица собравшихся. В воздухе витало напряжение, густое, как смола.
За столом сидели: Амелия, её поза была подобна сжатой пружине, глаза – два куска янтаря, в которых плясали отблески грядущей бури. Ао в строгом платье секретаря, с карандашом и свитком перед собой, но её пальцы были белы от того, как сильно она сжимала карандаш. Комендант городского гарнизона, бывший авантюрист Карстен, грузный и покрытый шрамами ветеран. Несколько старших управляющих – лица городской администрации, люди дела, а не войны. Их выражения колебались между страхом и решимостью.
Хэлл стоял во главе стола, опираясь ладонями о его полированную поверхность. Перед ним лежал два свитка. Один – официальное извещение о кончине короля, скреплённое большой чёрной печатью. Второй – меньше, нагрудного пергамента, с личной королевской печатью Марселя I.
– Итак, ситуация кристально ясна, – начал Хэлл, его голос был холоден и ровен, без единой ноты паники. – Старый король умер. От яда, от болезни, от разбитого сердца – не суть. Новому королю Марселю Первого Аквилуа тринадцать лет. До совершеннолетия – два года. Но он уже правит, окружив себя теми, кого мы бы назвали отбросами, паразитами и подхалимами. Теперь, – он коснулся пальцем второго свитка, – у нас есть его «личное» обращение.
Он развернул пергамент. В зале повисла тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием Карстена.
– «Хэллу, именующему себя фон Годхэллом, бывшему герцогу, – начал читать Хэлл, и в его голосе зазвучала ледяная, издевательская интонация, пародирующая высокомерие автора. – Ты, презренный изменник, отравивший моего отца и совративший умы глупцов своими еретическими бреднями, слушай и трепещи. Твой самозванный титул и твои земли, выпрошенные у моего слабоумного отца, отныне – ничто. Я, законный король Вифанции Марсель I, лишаю тебя всех прав, титулов и владений. Твоё имущество конфискуется в пользу короны. Твои города будут стёрты с лица земли, дабы не осталось и камня на камне от твоего гнезда ереси и разврата…»
Хэлл читал дальше, и с каждым словом воздух в зале становился ледянее. Угрозы касались всего: населения («будет предано мечу или обращено в рабство»), инфраструктуры («ваши акведуки будут разобраны, а ваши канализации засыпаны вашими же костями»), семьи.
– «…Твоих жён и наложниц, – голос Хэлла на миг стал ещё тише, отчего слова прозвучали зловеще, – я отдам в развлечение своим солдатам, которые войдут в твои земли, а покинут его с триумфом. Твоих детей я прикажу затравить псами на площади Берселя на потеху моим верным вассалам. Твоё имя будет вычеркнуто из истории, а память о том, что ты построил, сгинет в огне…»
Амелия встала. Медленно. Её движение было настолько плавным и тихим, что было страшнее любого крика. В её глазах горел адский, нечеловеческий огонь.
– «Если же, – продолжал Хэлл, словно не замечая этого, – ты проявишь мнимую «мудрость» и сдашься сам, преклонив колени перед моими посланниками, я милостиво разрешу тебе не наблюдать за всем вышеописанным, прежде чем тебя четвертуют и скормят свиньям. Сроку на раздумье у тебя нет, мои войска уже движутся в сторону твоих бывших владений. Дано в нашей столице, в год вступления нашего на престол. Король Марсель Первый».
Хэлл опустил свиток. Звук пергамента, ударившего о стол, прозвучал как выстрел.
– Я РАЗОРВУ ЕМУ ГОРЛО! – рёв Амелии был низким, исходящим из самой глубины её существа. Её когти вонзились в дерево стола, оставляя глубокие борозды. – Я ВЫПЬЮ ИЗ НЕГО ВСЮ КРОВЬ ПО КАПЛЕ И ЗАСТАВЛЮ СГЛОТНУТЬ ЕГО СОБСТВЕННЫЕ ГЛАЗА!
– Успокойся, Амелия, – сказал Хэлл, но не приказывая. – Его горло разорвут. Но не ты. И не сейчас.
– Он сумасшедший щенок! – выкрикнул один из управляющих, бледный как полотно. – Мы… мы должны искать мира! Может, одумается… может, это просто юношеская бравада…
Хэлл посмотрел на него, и его взгляд был подобен взгляду хищника, оценивающего добычу.
– В одну руку сри, а в другую – мечтай. Посмотрим, какая из них быстрее заполнится, – произнёс он с ледяной усмешкой. – Надеяться на благоразумие того, кто только что пообещал изнасиловать наших жён и затравить наших детей псами, – это не осторожность. Это идиотизм. Идиот даже не догадывается, что он идиот, потому что он идиот. Марсель – не злой гений. Он глупый, жестокий мальчишка, которого держат за марионетку ещё более циничные твари. И его письмо – не бравада. Это объявление войны. Войны на уничтожение.
Он обвёл взглядом стол.
– Какую бы хрень он не нёс, всегда найдутся единомышленники. Его хрень о «справедливом гневе» и «возвращении порядка» найдут отклик у тех, кто завидует нашему процветанию, кто ненавидит нашу свободу, кто боится нашего примера. У него есть армия. И у него есть титул короля. Это серьёзно.
– Значит, война, – хрипло констатировал Карстен, потирая ладонью лицо. – Гарнизон – две тысячи. Хорошо обученная стража, но не солдаты. Ополчение из горожан можно собрать… тысяч пять. Но против регулярной армии королевства…
– Нам нужен козырь, – перебил другой, более молодой управляющий, бывший инженер. – То, чего у них нет. У нас есть проекты… выращенные магзвери. Драконы и виверны. В представлении чертежей вы сами говорили, ваша светлость: дракон – бомбардировщик, виверна – истребитель. Один пролёт над их строем – и паника!
– Да, добрым словом и драконом за спиной можно добиться куда большего, чем просто добрым словом…, – кивнул Хэлл. – Идея верна. Но сейчас она – пустой звук. Мы только вырастили этих зверей. Всадники не обучены, тактика не отработана, связь не налажена. Отправить их сейчас – всё равно что подарить врагу самое страшное оружие. Нет. Авиация – это наш последний, сокрушительный удар. Не сейчас.
Он откинулся в кресле, его взгляд стал отстранённым, будто смотрел сквозь стены.
– Нам не дано выбирать ни страну, ни язык, ни время рождения. У нас один выбор – быть людьми. Но порой, чтобы не потерять человечность окончательно, нужно лишиться её на мгновение. Мы не хотели этой войны. Мы строили дома, а не казармы. Проводили воду, а не копали рвы. Но они выбрали за нас. Теперь наш выбор – как отвечать.
– Отвечать так, чтобы они никогда больше не решились, – прошипела Амелия.
– Все большое складывается из мелочей, – сказал Хэлл. – И наша сила тоже. Она не в одной армии. Она – в каждом кирпиче наших домов, в каждой капле чистой воды, в каждом свободном взгляде нашего жителя. Они думают, что нападают на герцогство. Они ошибаются. Они нападают на идею. А идею убить сложнее, чем солдата.
Совещание длилось часами. Обсуждали запасы, мобилизацию, укрепление стен Хэллграда и порта. Но с каждым часом разговор смещался от обороны к чему-то большему.
– Он не остановится на нас, – сказала вдруг Ао, её голос был тих, но ясен. – Он уничтожит нас, и пойдёт дальше. На других вассалов, которые не поклонятся достаточно низко. Он сожжёт всё королевство в горниле своей паранойи.
– Любой дурак может родиться с властью в руках, а вот захватить её – нет, – пробормотал Карстен, глядя на карту. – Он её не захватывал. Она упала ему на колени. И он ею подавится.
– Подавится, если ему помочь, – кто-то сказал вполголоса.
Наступило молчание. Мысль, которая витала в воздухе с момента чтения письма, наконец, была высказана вслух. Не защищаться. Не просить мира. А… устранить причину.
Хэлл смотрел на лица вокруг стола. Он видел страх, ярость, расчёт. Он манипулировал ими не словами, а самой ситуацией, подводя их к единственно возможному, по их мнению, выводу.
– Свет тёплый, а тепло – это жизнь. Тьма холодная, а холод – смерть, – неожиданно произнёс он, вспоминая слова золотого дракона Аурума о готовности принести жертву богине Тьмы. – Но иногда, чтобы спасти свет для своих, нужно на миг шагнуть в самую густую тьму и заключить с ней сделку.
Он встал, и все взгляды притянулись к нему.
– Все утверждают, что насилие порождает насилие. Я же убежден, что только насилием можно его искоренить. Они принесли нам насилие. Абсолютное, немыслимое. Мирными просьбами его не остановить.
Он обвёл взглядом зал, встречаясь глазами с каждым.
– Убьешь одного – убийца, убьешь с десяток – серийный убийца, убьешь несколько сотен – герой страны, убьешь несколько тысяч – военачальник, убьешь десятки тысяч – король. – Он сделал паузу, дав цифрам осесть в сознании. – Но порой, чтобы стать королём, хватает всего лишь смерти короля. Но не в нашем случае. Я принял решение. Я стану Князем Тьмы. Пойду один и принесу в жертву богине все войско, которое решит пересечь границу моих владений. Если же не удастся, то бразды правления перейдут к вам. Если не удастся, то мы уже проиграли. Главное заставить Алису Аркхолд не сражаться со мной, а ещё лучше – принять мою сторону.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые. Это было уже не обсуждение обороны. Это был заговор. И Хэлл, наконец, озвучил его цель.
– Они объявили войну не мне. Они объявили войну будущему, которое мы здесь строим. Будущему, в котором скоро живые будут завидовать мертвым. Население планеты растет, а людей становится все меньше из-за таких, как он. Мы не можем позволить этому будущему умереть. Значит… мы должны сместить того, кто его уничтожает.
Решение было принято. Не голосованием, а молчаливым, леденящим согласием. Отдавались приказы уже другого рода: тайные гонцы к единомышленникам в других герцогствах, активация сети недовольных аристократов и капиталистов, подготовка диверсий и пропаганды. «Гениальные мысли преследовали его, но он оказался быстрее», – с горькой иронией подумал Хэлл о Марселе, не ведавшем, какую бурю накликал своим пером.
Совет расходился, лица озабоченные, но решительные. Остались только Хэлл и Амелия. Она подошла к окну, её силуэт вырисовывался на фоне заката.
– Быть сильнейшим – страшнейшее проклятье, – тихо сказал Хэлл, глядя на её спину. – Если строишь что-то стоящее – это захотят отобрать. Так было и так будет.
Амелия обернулась. В её глазах не было бешенства, только холодная, абсолютная ясность.
– Так что теперь? Ты станешь королём?
Хэлл вздохнул и подошёл к ней, обняв за плечи. Он смотрел на свой город, на огни, что начинали зажигаться в окнах, на пар от МЭГ, на мирную жизнь, которой оставались считанные дни.
– Мне не нужна война, мне нужен мир. Желательно весь… Но ради благополучия моей семьи, я откажусь от этого мира. Пусть меня считаю тираном и ненавидят, но если я нужен тебе и остальным, то мне на это будет плевать, – прошептал он так тихо, что только её вампирский слух мог уловить.
Она прижалась к нему, и её ответ был таким же тихим и безжалостным.
– Хороший враг – это мёртвый враг.
– Да, согласен. К сожалению, всякое добро наказуемо, – произнес он. – И наше добро – этому городу, этим людям – теперь будут судить по страшной мере. Но выбора нет. Такова природа. Если я больше и сильнее, то сожру тебя, – Хэлл прошёлся глазами по телу Амелии, – либо сначала трахну, а потом сожру. – добавил он, улыбнувшись. Они хотят сожрать нас. Значит, мы должны быть теми, кто сделает это первым. Готовься, Амелия. Мы начинаем брать то, что нам нужно. Не только ради нас, а ради них всех. Ради наших подданых…
Он указал рукой на залитый сумеречным светом Кавайград. И в его глазах, отражавших первые звёзды, горела уже не ярость строителя, а холодная решимость завоевателя, принявшего свою судьбу.
– Кто бы мог подумать?.. Еще четырнадцать лет назад ту