Двор Опалённых Сердец

Глава 1

Больничный коридор пах антисептиком, разбитыми надеждами и переваренным кофе из автомата – идеальный букет для моего текущего существования. Костыли впивались в подмышки, напоминая, что карма существует и она мстительная сучка с хорошей памятью. Гипс на левой ноге весил как чугунная гиря правосудия, которой меня приговорили таскать ближайшие шесть недель.

Спасибо, Винни. Надеюсь, те файлы стоили того, что твои дружки решили поиграть в бейсбол, используя мою ногу вместо мяча.

Я ковыляла по пустому коридору, считая плитки – двадцать три, двадцать четыре – и смаковала свою обиду, как хорошее вино. В голове всё ещё крутились строки кода, данные, которые я успела скопировать до того, как встреча пошла наперекосяк. Банковские счета. Имена. Суммы с таким количеством нулей, что захотелось бы присвистнуть, если бы рёбра не напоминали о "дружеской беседе".

Три часа ночи. Больница спала. Я – нет. Сон и я развелись где-то на втором курсе университета, когда я поняла, что взлом чужих серверов куда интереснее лекций по высшей математике.

Двадцать пять. Двадцать шесть.

Я свернула за угол, уже мысленно репетируя, как буду объяснять ночной медсестре свою прогулку как вдруг врезалась.

Не просто столкнулась – впечаталась всем телом, всей своей жалкой конструкцией из костылей, гипса и плохих жизненных решений в нечто твёрдое, горячее и, судя по тактильным ощущениям, совершенно голое.

Время сжалось. Растянулось. Завязалось в узел и решило поиздеваться надо мной.

Первое, что зарегистрировал мой мозг – кожа. Много кожи. Слишком много кожи. Загорелой, будто её владелец только что вернулся с какого-то элитного курорта, а не шатался по больничным коридорам в три часа ночи. Горячей – температура обжигала мои ладони, когда я инстинктивно выбросила руки вперёд.

Второе – мышцы. Твёрдые. Рельефные. Словно какой-то одержимый скульптор решил высечь из мрамора учебник анатомии и забыл добавить одежду. Пресс под моими пальцами можно было использовать для стирки белья – и это была не метафора.

Третье…

О нет.

Моя правая рука, отчаянно цепляясь за что угодно, лишь бы не упасть, обхватила нечто тёплое, бархатистое и определённо не предназначенное для хватания в качестве опоры.

Я схватила незнакомца за член.

Сжимала его в кулаке, как поручень в метро.

Время остановилось.

Мой мозг завис, как древний компьютер при попытке открыть слишком много вкладок порнхаба одновременно. Костыль с грохотом рухнул на пол – звук эхом прокатился по коридору, – но я едва его слышала сквозь рёв крови в ушах.

Мужчина подо мной – надо мной? – застыл. Полностью. Каждая мышца окаменела, превратилась в натянутую струну. Я почувствовала, как он втянул воздух сквозь зубы – резко, шокированно, с тихим шипением, – и этот звук, этот грёбаный звук отдался где-то внизу живота предательским теплом.

Нет. Нет-нет-нет. Не сейчас. Не здесь. Не с голым незнакомцем в больничном коридоре.

Несколько секунд – вечность – мы оба просто стояли. Я – с его членом в руке. Он – в полном охренении от происходящего.

Потом его взгляд медленно, мучительно медленно, скользнул вниз. К моей руке. К тому, что она держала. Задержался там на мгновение, будто он пытался осознать реальность происходящего.

Затем поднялся обратно к моему лицу.

Я встретилась с глазами цвета расплавленного золота.

Охренеть.

Нет, серьёзно. Охренеть вслух, письменно и с нотариальным заверением.

Передо мной стоял – едва стоял, мышцы подрагивали от напряжения – мужчина, который не должен был существовать за пределами обложек любовных романов и особо смелых фантазий. Высокий, под метр девяносто минимум. Широкие плечи, узкие бёдра, пресс, достойный рекламы спортивного питания. Резкие скулы, способные резать стекло. Точёная челюсть с лёгкой щетиной. Полные губы, сейчас приоткрытые в немом изумлении.

И эти глаза. Эти невозможные золотые глаза, в которых плескалось нечто среднее между шоком, яростью и совершенным непониманием происходящего.

Одна его бровь медленно поползла вверх.

Вопрос без слов: "Серьёзно? Вот так мы знакомимся?"

Поздравляю, Кейт. Ты только что познакомилась с незнакомцем в обратном порядке. Сначала интимные части, потом, может, имя узнаем. Мать твою, где мои приоритеты?

Я всё ещё не отпускала.

Пальцы словно прилипли, отказываясь слушаться команд мозга. И – и, чёрт, – я чувствовала, как под моей ладонью он начинает твердеть, наливаться жаром, и моё лицо вспыхнуло так, что можно было жарить яичницу.

Кейт, ОТПУСТИ. ОТПУСТИ ПРЯМО СЕЙЧАС.

Но какая-то безумная, саморазрушительная часть меня – та же самая, что заставляла взламывать защищённые серверы и связываться с мафией – решила, что раз уж попала в неловкую ситуацию, то надо выходить из неё стильно.

Я провела рукой вверх.

Потом вниз.

Медленно. Оценивающе.

Раз уж схватилась – так схватилась. Какого хрена мелочиться.

Его глаза распахнулись. Зрачки расширились, поглощая золото радужки. Дыхание сбилось – я видела, как резко вздрогнула его грудная клетка. Губы приоткрылись шире, обнажая ровные белые зубы, и из его горла вырвался звук – низкий, гортанный, нечто среднее между стоном и рычанием.

Мышцы под его кожей заходили ходуном.

А я подняла взгляд и встретилась с его золотыми глазами.

И медленно, с самой наглой ухмылкой, на какую была способна, произнесла:

– Впечатляюще. – Я разжала пальцы, отпуская его, и добавила с издевательской интонацией: – Девять из десяти. Снимаю балл за отсутствие предупреждения. Обычно мужчины хотя бы ужин предлагают, прежде чем дать мне подержаться.

Он моргнул.

Один раз.

Второй.

Словно пытался перезагрузить мозг и осознать, что только что произошло.

Я оттолкнулась от него, пытаясь восстановить равновесие на одной ноге, но гипс потянул вниз, гравитация злорадно потирала руки.

Он поймал меня.

Двинулся молниеносно, несмотря на то, что секунду назад едва держался на ногах. Сильные руки обхватили мою талию – большие ладони легли на бёдра, пальцы впились в кожу даже сквозь тонкую ткань пижамы – и притянули к себе, удерживая с такой силой, что воздух вышибло из лёгких.

Снова оказалась прижата к его груди. Только теперь между нами не было вообще ничего – ни иллюзий, ни недопонимания. Он был горячим, твёрдым и возбуждённым. Я чувствовала это всем телом, каждым квадратным сантиметром кожи, и моё предательское тело откликнулось волной жара, которая прокатилась от затылка до пальцев ног.

Серьёзно? Вот сейчас? Предательница.

Он пах летом. Свежескошенной травой, нагретыми солнцем полевыми цветами, мёдом и чем-то пряным, дурманящим, что заставляло мой мозг делать очень глупые вещи. Например, хотеть придвинуться ближе и вдохнуть поглубже.

Он пахнет как чёртова реклама элитного парфюма. А я – больничным мылом и разочарованием. Идеальное сочетание.

Его руки всё ещё держали меня, пальцы обжигали кожу даже сквозь ткань. Мышцы под его загорелой кожей дрожали мелкой дрожью, как у загнанного зверя на грани истощения. Он дышал тяжело, грудь вздымалась и опускалась, прижимаясь к моей с каждым вдохом.

Я задрала голову – он был чертовски высоким – и приготовилась выдать что-то едкое, потому что язвительность была моей защитной реакцией на всё неловкое в жизни, а это определённо возглавляло чёртов список.

Но он заговорил первым.

Звук прокатился между нами – низкий, гортанный, мелодичный и совершенно, абсолютно непонятный. Слова текли как вода по камням, каждый слог был полон гласных, которые мой язык даже не мог воспроизвести. Это был не английский. Не французский. Не испанский, не немецкий, вообще ничто из того, что я слышала за свои двадцать пять лет.

Музыка. Это была скорее музыка, чем речь – тёмная, опасная, завораживающая. Воздух вокруг нас словно вибрировал в такт его словам, и волоски на моих руках встали дыбом.

И всё же…

Где-то глубоко внутри, в каком-то инстинктивном, первобытном уголке моего сознания, что-то откликнулось. Не слова. Не их значение. Скорее… намерение. Эмоция. Словно моё подсознание переводило не язык, а суть.

Где я? Что это за место?

Я моргнула, покачала головой. Это невозможно. Я просто додумываю.

– Ну извини, Красавчик, но я не говорю на… – Я махнула рукой, пытаясь подобрать слово. – …на Валирийском? Клингонском? Попробуй английский. Или хотя бы язык жестов. Хотя с жестами ты, похоже, и так неплох.

Его брови сошлись на переносице – резко, недовольно. Он снова заговорил – быстрее, резче, интонация стала требовательной, почти приказной. Пальцы на моей талии сжались, впились сильнее, и я поняла: он привык, что ему подчиняются.

И снова это странное эхо в голове, не слова, а смысл, проскальзывающий сквозь барьер непонимания:

Отвечай немедленно. Где я нахожусь?

– Слушай, приятель, – я упёрла ладони ему в грудь, пытаясь создать хоть немного личного пространства, и попыталась игнорировать странное ощущение, что я его понимаю. – Не знаю, откуда ты сбежал и какие вещества тебе кололи, но нам нужно разойтись прямо сейчас, пока…

Дверь в конце коридора хлопнула.

– …третий этаж! Проверьте все палаты!

Встревоженный крик охранника эхом прокатился по коридорам больницы.

– Код жёлтый! Повторяю, код жёлтый! Пациент сбежал из изолятора! Считается опасным!

Мужчина дёрнулся. Всё его тело напряглось, мышцы окаменели под моими ладонями. Его взгляд метнулся через моё плечо – к источнику звука, к голосам, – затем обратно ко мне. В золотых глазах вспыхнуло нечто дикое – чистая животная паника загнанного зверя, который знает, что если его поймают, ничем хорошим это не кончится.

Он не понимал, где находится. Не знал, что это за люди. Не знал вообще ничего.

И я только что стала свидетелем его побега.

Время сваливать из этой истории, Кейт. Крикнуть охране, сдать красавчика и вернуться к своей скучной жизни со сломанной ногой.

Я открыла рот, набирая воздух в лёгкие, готовясь заорать, но его рука метнулась к моему лицу, перекрывая любую возможность кричать. Вторая рука обхватила мою талию, прижала к себе так, что я не могла пошевелиться. И он рванул в сторону, распахивая ближайшую дверь – узкий чулан для уборочного инвентаря.

Он втащил нас внутрь.

Дверь захлопнулась с тихим щелчком.

Ну вот. Охрененно. Теперь я заложница голого психа в чулане.

Я начала бороться.

Яростно, отчаянно, используя локти, колени – всё, что могла. Попыталась укусить его ладонь, прикрывающую рот. Извернулась, пытаясь ударить гипсом по ноге – хоть какая-то польза от этой грёбаной штуки. Моё сердце колотилось как бешеное, адреналин взрывался в венах, и страх – настоящий, животный страх – впервые за эту ночь пробрался сквозь мой сарказм.

Но психопат был сильнее.

Намного сильнее.

Он развернул меня спиной к себе, прижал к стене – моя грудь уперлась в холодный кафель, его тело впечаталось в моё сзади, не оставляя ни миллиметра для манёвра. Рука всё ещё накрывала мой рот, другая легла на моё горло – не сжимая, не душа, просто удерживая. Предупреждая.

Он прижался губами к моему уху и заговорил – тихо, почти шёпотом, на своём невозможном языке. Слова скользили по моей коже, вибрировали в костях.

И снова, снова, это странное ощущение – будто где-то на краю сознания мой мозг расшифровывал не слова, а что-то более глубокое. Интонацию. Намерение.

Молчи. Или я заставлю тебя.

Угроза. И абсолютная уверенность в своём праве приказывать.

Что за херня творится с моей головой?

– Мммф! – Я попыталась вырваться снова, но его тело было как стена. Горячая, мускулистая, совершенно неподвижная стена.

Шаги снаружи приближались. Голоса охранников, треск рации.

– …проверить подсобки…

– …здесь был, я уверен…

Его дыхание участилось – горячее, рваное, скользило по моей шее. Пальцы на моём горле слегка сжались – не больно, но ощутимо, – и я поняла: он на грани. Загнанный зверь, который не знает, что делать, но готов на всё, лишь бы не вернуться туда, откуда сбежал.

Ну что ж, красавчик. Плохой выбор.

Моя правая рука медленно, миллиметр за миллиметром, скользнула вниз, к карману пижамных штанов. Пальцы нащупали знакомую форму – маленький электрошокер в форме брелока, который я носила с тех пор, как поняла, что взлом чужих секретов редко заканчивается комплиментами и часто – битой по ноге.

Лучшая покупка в моей жизни.

Мужчина опять что-то прошипел мне в ухо – коротко, зло, – его рука на моём горле дрогнула, словно он собирался сжать сильнее.

Я выхватила шокер, изогнулась как могла и ткнула его назад, в первое доступное место. Им оказались рёбра под его левой рукой

И нажала кнопку.

Пятьдесят тысяч вольт вежливости.

Электрический разряд с треском прошёл между нами. Его тело выгнулось дугой, мышцы сжались в конвульсии. Рука соскользнула с моего рта, и я рухнула вперёд, еле удержав равновесие на одной ноге.

Обернулась.

Он стоял, привалившись спиной к стеллажу, всё ещё дёргаясь от остаточных разрядов. Золотые глаза – широко распахнутые, полные шока и непонимания – смотрели на меня так, словно я только что предала его. Грудь вздымалась и опускалась, мышцы подрагивали, пальцы судорожно сжимались и разжимались.

– Извини, Псих, – я подняла шокер, демонстрируя его, и моя ухмылка была злой, торжествующей. – Но я не из тех девочек, которых можно затаскивать в чуланы без их согласия.

Он попытался сделать шаг вперёд – и рухнул.

Колени подогнулись, тело пошло вниз, увлекая за собой стеллаж с моющими средствами. Грохот был оглушительным. Бутылки с моющим средством посыпались градом, одна разбилась, заливая пол мыльной жидкостью.

Он осел на колени, опёрся ладонью о пол, пытаясь подняться. Мышцы дрожали, не слушались. Голова поникла, волосы упали на лицо.

А я стояла над ним, сжимая шокер до побелевших костяшек, и смотрела, как он борется с собственным телом.

Кто тут теперь загнанный зверь, а, красавчик?

Дверь за моей спиной распахнулась. Свет ударил по глазам, ослепив на мгновение.

– Он здесь! Мисс, отойдите немедленно!

Руки в перчатках схватили меня за плечи, оттащили в сторону. В чулан ворвались охранники окружив поверженного мужчину. Кто-то кричал команды, кто-то тащил смирительную рубашку, кто-то орал в рацию.

Его поднимали, выкручивали руки за спину. Он не сопротивлялся – не мог, мышцы всё ещё не слушались, – но когда его разворачивали к выходу, он обернулся.

Посмотрел на меня.

Золотые глаза встретились с моими – и в них не было злости. Не было угрозы.

Только изучение. Холодное, пристальное, как будто он запоминал каждую черту моего лица. Каждую деталь. Словно я была загадкой на иностранном языке, которую он собирался разгадать. При любых обстоятельствах.

Мороз пробежал по моему позвоночнику.

– Мисс? Мисс, вы ранены? – Кто-то тряс меня за плечо. Охранник, средних лет, с обеспокоенным лицом. – Он вас не тронул?

– Я… – Мой голос прозвучал хрипло. Я откашлялась, оторвала взгляд от золотых глаз, которые всё ещё смотрели на меня, даже когда его уводили в коридор. – Я в порядке. Всё нормально.

Всё нормально. Просто схватила голого незнакомца за член, почему-то начала его понимать на уровне подсознания, дала ему электрошокером и теперь чувствую, что моя жизнь только что свернула не туда.

– Вам повезло, – пробормотал охранник, провожая взглядом удаляющуюся процессию. Он покачал головой, явно всё ещё переваривая произошедшее. – Этот парень… Его нашли три месяца назад в лесах Северной Ирландии. Без одежды…

Я фыркнула.

– Да уж. Постоянство – признак мастерства. Хоть в чём-то он последователен.

Охранник не оценил моего юмора, продолжая серьёзным тоном:

– Всего изрезанного. Израненного. Как будто его пытали. Думали, не выживет – раны были… странные. Врачи говорили, что никогда такого не видели. Будто его жгли, резали чем-то необычным. – Он помолчал. – Три месяца в коме. Очнулся день назад. Был совершенно невменяемым – кричал, бился, говорил на каком-то языке. Еле успокоили, накачали седативными. Думали, пошёл на поправку, а сегодня…

– Решил сбежать, – закончила я за него, и шестерёнки в моей голове начали крутиться. Быстро. Методично.

Три месяца в коме. Без документов. Без прошлого. Без памяти, судя по всему.

– Ага. – Охранник потёр затылок. – Самое странное – у него нет отпечатков пальцев. Вообще. Ни в одной базе данных. Документов никаких. ДНК ни с кем не совпадает. Как будто он с неба свалился. Призрак.

Призрак.

Слово повисло в воздухе, и что-то щёлкнуло в моём мозгу.

Человек без прошлого. Без документов. Без следов в системе.

Табула раса.

Чистый лист.

Я медленно повернулась к охраннику, и моя улыбка стала совсем другой – расчётливой, хищной.

– А что с ним будет? – Я постаралась, чтобы мой голос звучал непринуждённо. – Я имею в виду… если у него нет документов, нет семьи… Куда его отправят после выписки?

Охранник пожал плечами.

– Понятия не имею. Обычно таких передают в социальную службу. Или депортируют, если докажут, что он нелегал. Но без отпечатков, без данных… – Он вздохнул. – Скорее всего, будет болтаться по системе годами. Приюты, психушки… Знаете, как это бывает.

– М-м-м, – я кивнула, уже не слушая.

Охранник ушёл, оставив меня наедине с мыслями, которые роились в голове, складываясь в странную, тревожную картину.

Я вернулась в свою палату и опустилась на кровать.

Три месяца в коме. Без прошлого. Без личности. Язык, которого не существует. Человек-загадка. Человек-аномалия.

И мой мозг, натренированный на поиск уязвимостей и возможностей, уже начал просчитывать варианты.

Потому что в моём мире всё имело цену.

Особенно – невозможное.

Я усмехнулась в темноту.

Извини, Красавчик. Но ты только что стал моим самым интересным проектом.

Глава 2

Взлом больничной системы занял четыре минуты. Слишком долго. Я отвлекалась.

Сосредоточься, Кейт. Это просто ещё одна работа. Ещё одна цель. Ещё один человек, которого нужно взломать.

Медицинские записи загрузились на экран.

Пациент №447. Джон Доу. Мужчина, приблизительно 28-32 года.

Я пробежалась по тексту, впитывая информацию как губка. Обнаружен в начале декабря в лесах Северной Ирландии. Без одежды. Множественные резаные раны. Ожоги третьей степени неизвестного происхождения. Три месяца в коме. Без документов. Без отпечатков пальцев. ДНК не совпадает ни с одной базой данных.

Я остановилась. Перечитала последнюю строчку.

Без отпечатков.

Не "не найдены в базе". А просто нет. Как будто их стёрли. Или как будто он родился без них.

И ДНК…

Я кликнула на вкладку с генетическим анализом. Прокрутила вниз. Застыла.

"Результаты анализа ДНК: несоответствие стандартной структуре Homo sapiens. Обнаружены аномальные хромосомные маркеры. Рекомендуется повторное тестирование".

Холодок пробежал по спине.

Это невозможно.

Даже если он иностранец, даже если он из самого отдалённого племени на планете – у всех людей есть базовые совпадения в геноме. Мы все произошли из одного источника. Все связаны.

Но у него… ничего.

Словно он вообще не человек.

Я сглотнула, горло пересохло. Пальцы дрожали, когда я открывала видеоархив.

Первая запись: его доставка в больницу. Носилки. Белая простынь, пропитанная кровью. Врачи суетятся, выкрикивают команды. Золотые волосы – длинные, почти до бедер, спутанные, слипшиеся от крови и грязи. Лицо бледное, губы посиневшие.

Я увеличила изображение.

Даже полумёртвый, он был красив. Неправильно красив. Слишком идеальные пропорции. Слишком резкие черты. Словно кто-то лепил его из мрамора, а не из плоти.

Волосы действительно были значительно длиннее – сейчас они едва касались плеч, значит, кто-то обрезал их во время лечения. Практично. Гигиенично. Но почему-то от этой мысли стало не по себе – как будто у него отняли что-то важное, даже не спросив.

Вторая запись: реанимация. Он неподвижен. Подключён к аппаратам. Врачи качают головами, их голоса звучат приглушённо через динамики компьютера. Один из них, пожилой мужчина с сединой на висках, произносит что-то, указывая на монитор. Другой кивает, записывает что-то в карту. С такими ранами удивительно, что сердце ещё бьётся, читаю я по губам одного из них.

Третья запись – и я замерла.

Дата: позавчера.

Он просыпается.

Я включила звук, придвинулась к экрану так близко, что видела пиксели.

Сначала – тишина. Писк мониторов. Ровное, механическое дыхание аппарата ИВЛ. Затем его пальцы дрогнули. Веки затрепетали. Приоткрылись.

И он закричал.

Звук был диким. Первобытным. Полным такой ярости и отчаяния, что у меня перехватило дыхание. Он рванулся вверх, срывая трубки, датчики, капельницы. Медсёстры бросились к нему, пытаясь удержать, но он боролся – яростно, отчаянно, каждая мышца его тела напряглась до предела.

И он кричал. Слова лились из его губ непрерывным потоком – певучие, странные, прекрасные и совершенно непонятные.

– Аэлирэн эй'тала! Нисса ар джилиэн!

Я узнала интонацию. Власть. Приказ. Требование немедленного подчинения.

Но медсёстры просто переглядывались, растерянные и испуганные.

Он дёрнулся, оттолкнул одну из женщин – она отлетела на метр, врезалась в стену – и попытался встать. Ноги подогнулись. Он рухнул на колени, и я увеличила изображение, поймав крупный план его лица. Унижение. Ярость. Шок. Он смотрел на свои руки, на свои ноги, словно они предали его. Словно тело отказывалось слушаться команд, которым всегда подчинялось.

Он попытался подняться снова. Упал. И на его лице промелькнула эмоция, которую я не ожидала увидеть: страх.

Врач вбежал в палату, замахал руками, заговорил громко и медленно, каждое слово произнося так, словно обращался к ребёнку или к человеку с тяжёлой контузией. Сэр, вы в больнице, вы в безопасности, понимаете?

Мужчина медленно повернул голову. Посмотрел на врача. И даже через экран, даже через размытые пиксели камеры, я почувствовала это.

Взгляд хищника на добычу. Монарха на слуг. Существа, стоящего настолько выше остальных, что слова врача казались жалким писком насекомого. Воздух в палате словно сгустился. Врач отступил на шаг, инстинктивно, не понимая почему.

Мужчина произнёс что-то – одно короткое слово. Каждый слог звучал как удар молота. Тишина. Затем он снова попытался встать – и медсёстры навалились на него всей толпой, с трудом усадив обратно на кровать.

Он перестал сопротивляться. Застыл. И медленно, очень медленно, поднял руки перед собой.

Я наклонилась ближе к экрану, не отрываясь.

Он смотрел на свои ладони так, словно видел их впервые в жизни. Поворачивал их то одной, то другой стороной. Растопыривал пальцы. Сжимал в кулаки. Разжимал. Движения были странными – слишком плавными, слишком точными, как будто каждый жест имел значение. Как будто он привык, что его руки делают больше, чем просто двигаются.

Затем он коснулся своего лица – медленно, осторожно провёл пальцами по скулам, по линии челюсти, по губам. Застыл.

Лицо его исказилось. Недоумение. Медленное, нарастающее осознание чего-то неправильного.

Руки метнулись к ушам.

Он коснулся их кончиками пальцев. Провёл по краю. Снова. И снова. Словно искал что-то, чего там больше не было. Дыхание участилось. Пальцы задрожали. Он провёл ими по ушам ещё раз – отчаянно, почти агрессивно, – и его лицо исказилось от чистого, неподдельного ужаса.

Он прошептал одно слово – тихо, надломленно:

– Эйлиан…

Затем резко вскинул руки перед собой.

Пальцы сложились в странный жест – сложный, точный, явно имеющий значение. Движение было текучим, почти танцующим, словно он делал это тысячу раз. Он щёлкнул пальцами. Раз. Два. Замер, ожидая. Ничего не произошло.

Я смотрела, не моргая, записывая каждую секунду.

Он повторил жест. Быстрее. Отчаяннее. Пальцы танцевали в воздухе, складываясь в узоры, которые явно что-то значили. Губы шептали слова на том певучем языке – быстро, лихорадочно, как молитву. Как заклинание. Щелчок. Жест. Толчок ладонью вперёд, словно он пытался раздвинуть невидимую завесу.

Снова ничего.

Он повторял движения снова и снова, всё более резкими, отчаянными. Руки дрожали. Лицо искажалось от непонимания и страха. Что бы он ни пытался сделать – оно не работало. И это открытие разрушало его на глазах.

Одна из медсестёр выдохнула, отступая: "Господи, что он делает?"Другая пробормотала что-то про галлюцинации, про бред после комы.

Но я видела его лицо. Видела осознание. Понимание. Это не был бред. Это было открытие.

Мужчина резко опустил руки. Посмотрел на них – долго, неотрывно. Затем снова коснулся ушей. И на его лице отразилась такая боль, такая глубокая, невыносимая потеря, что у меня перехватило дыхание.

Он прошептал – так тихо, что я едва расслышала даже с усиленным звуком:

– Тэлиа… тэлиа эн…

Врач рявкнул команду, и медсестра приготовила шприц. Седативное. Укол. Препарат вливается в вену. Мужчина дёрнулся, попытался оттолкнуть руку медсестры, но тело уже не слушалось. Мышцы размягчились. Веки отяжелели.

И в последний момент, прежде чем сознание покинуло его, он повернул голову. Посмотрел прямо в камеру. Прямо на меня.

Я замерла. Сердце остановилось.

Он не может меня видеть. Это просто совпадение. Он просто смотрит в ту сторону.

Но золотые глаза смотрели так, словно он знал. Словно видел меня сквозь экран, сквозь время, сквозь расстояние. И в них читалась мольба. Последняя надежда тонущего. Помоги.

Затем его глаза закрылись. Видео закончилось.

Я сидела, не в силах пошевелиться, уставившись в чёрный экран. Дыхание было рваным. Сердце колотилось. На коже мурашки.

Что за херня творится?

Я закрыла файл. Открыла медицинскую карту снова. Прокрутила вниз к разделу с особыми отметками. Там было написано: шрамы необычной формы на спине. Характер ран не соответствует известным видам оружия. Приложены фотографии.

Я кликнула. Фото загрузилось. И я застыла.

Его спина была изрезана шрамами – но не хаотично. Они складывались в узор. Симметричный. Сложный. Как руны. Как древние письмена, вырезанные в плоть. Каждая линия была слишком ровной, слишком точной, чтобы быть случайной. Кто-то намеренно это сделал. Кто-то пытал его. Медленно. Методично. Вырезая символы на коже.

***

Боль пришла во время обхода.

Доктор Пател – невысокая женщина с усталыми глазами и слишком яркой помадой – проверяла мою ногу, когда мир начал… смещаться. Сначала это было едва заметно: лёгкое головокружение, словно я слишком быстро встала. Потом – давление за глазами, тупое и навязчивое, как предчувствие мигрени.

А затем – звук.

Не совсем звук, если быть точной. Скорее ощущение звука. Как будто кто-то скрёб ногтями по самому краю моего сознания, там, где заканчивается реальность и начинается что-то другое. Шорох. Шёпот. Царапанье по границе миров, которой не должно существовать.

– Мисс Морроу? – Голос доктора Пател долетал откуда-то издалека, приглушённый, словно я слушала её через толщу воды. – Вы меня слышите?

Я моргнула, фокусируясь на её лице. Она нахмурилась, посветила мне в глаза маленьким фонариком. Яркий луч пронзил зрачок, и боль вспыхнула острее – как будто кто-то воткнул раскалённую иглу прямо в мозг.

– Зрачки в норме, – пробормотала она, убирая фонарик. – Но вы бледны. Тошнота? Головокружение?

– Нет, – я солгала, сжимая простыню так сильно, что костяшки побелели. – Просто не выспалась.

Она посмотрела на меня так, словно не верила ни единому слову, но устала спорить с пациентами, которые упорно отрицают очевидное.

– Попробуйте поспать после завтрака. И если симптомы усилятся – сразу зовите медсестру.

Я кивнула, не слушая. Потому что звук усиливался.

Шшшш-шшш-шшш…

Словно что-то огромное ползло по ту сторону стены, невидимое, голодное, почти здесь.

Доктор Пател вышла, и я осталась одна в палате, сжимая телефон в руке так сильно, что пластик скрипнул. На экране – прямая трансляция с камеры третьего этажа. Коридор. Дверь палаты №347. Охранник – грузный мужчина с лысиной и газетой на коленях – сидел на стуле напротив, время от времени зевая и потирая глаза.

Он не двигался уже два с половиной часа.

Ну же. Сходи в туалет. Выпей кофе. Хоть что-нибудь, чёрт возьми.

Звук нарастал – теперь это был не просто шёпот, а голоса. Множество. Сливающиеся в единый гул, полный злобы, голода и чего-то ещё. Чего-то древнего и жестокого.

Я зажмурилась, сжала виски пальцами.

Это стресс. Недосып. Слишком много дерьма случилось за последние сутки.

Но глубоко внутри – в той части меня, что всегда знала, когда ситуация вот-вот выйдет из-под контроля, – что-то холодное и тяжёлое осело в желудке.

Это было не просто переутомление.

Что-то было не так.

***

Я дотянула до завтрака силой воли и двух таблеток ибупрофена.

Столовая была заполнена наполовину: несколько пациентов в халатах уныло ковыряли тосты, медсестра у раздачи разливала чай, телевизор в углу бубнил что-то про пробки на дорогах. Всё было обычным. Скучным. Безопасным.

Но звук не уходил.

Он пульсировал где-то на краю слуха, настойчивый и липкий, словно паутина, которую невозможно стряхнуть. Я пыталась его игнорировать, пыталась сосредоточиться на овсянке, которая превратилась в серую клейкую массу, но с каждой минутой гул становился громче. Ближе. Голоднее.

Тревога ползла по позвоночнику – медленная, вязкая, иррациональная.

Я швырнула ложку в тарелку, схватила телефон.

На экране охранник поднялся со стула. Потянулся. Сказал что-то в рацию.

И пошёл прочь по коридору.

Сердце ёкнуло.

Вот оно.

Я схватила костыли и поднялась так резко, что стул опрокинулся с грохотом. Несколько голов повернулись в мою сторону.

– Мисс Морроу? – Медсестра нахмурилась. – Вам нужна помощь?

– Нет. Всё нормально. Просто… туалет, – я выдавила из себя подобие улыбки и, не дожидаясь ответа, заковыляла к выходу.

Коридор встретил меня тишиной и слишком ярким светом люминесцентных ламп. Звук стих – но не ушёл. Он притаился где-то за углом сознания, выжидая, словно хищник, готовящийся к прыжку.

Я двинулась к лестнице, опираясь на костыли, каждый шаг отдавался тупой болью в сломанной ноге. Адреналин помогал – заглушал дискомфорт, затуманивал страх, превращал меня в то, чем я была лучше всего: в человека, идущего туда, куда не стоит идти, ради вещей, которых не стоит хотеть.

Классическая Кейт. Всегда выбирает самый идиотский путь.

Третий этаж был пуст. Коридор тянулся передо мной – длинный, стерильный, пахнущий антисептиком и чем-то ещё. Чем-то металлическим и острым, как кровь.

Я остановилась перед дверью палаты №347.

Сердце колотилось так сильно, что в ушах звенело. Ладони вспотели на рукоятках костылей. Здравый смысл – та его жалкая часть, что ещё оставалась – орал, чтобы я развернулась и ушла. Прямо сейчас.

Но я не ушла.

Потому что когда я закрывала глаза, я видела его. Золотые глаза, полные потерянности и боли. Руки, державшие меня так, словно я была единственной точкой опоры в рушащемся мире.

Идиотка, – снова напомнил внутренний голос.

Я толкнула дверь.

***

Он сидел на кровати.

Спиной к стене, одна нога согнута в колене, другая свободно свисала. Правая рука была прикована наручником к спинке. Цепь длинная, давала свободу движения.

И он был голым.

Снова.

Снова, чёрт возьми.

Простыня небрежно прикрывала бёдра, но всё остальное – грудь, живот, руки – было открыто. Бронзовая кожа, чёткие линии мышц, шрамы на рёбрах и плечах. На левом предплечье я заметила родинку – маленькую, тёмную, чуть выше запястья. Почему-то эта деталь – такая человеческая, такая обычная – сделала его более реальным.

Я застыла в дверном проёме, уставившись.

Он медленно поднял голову.

И золотые глаза впились в меня с такой интенсивностью, что воздух загустел.

В тусклом свете они светились. Не метафорически – буквально. Слабое мерцание, как у кошки. Золото с вкраплениями янтаря, расходящееся от зрачков тонкими лучами. Неестественно яркое.

Я видела много взглядов в своей жизни. Голодных. Злых. Отчаянных.

Но этот был как удар. Как разряд электричества. Хищный и острый, полный холодной оценки и чего-то тёмного, что заставляло первобытную часть мозга шептать: беги.

Но я не из тех, кто бегает.

Его губы изогнулись в медленной, ленивой усмешке.

– Ты вернулась, – его голос был низким, хрипловатым, с акцентом, который делал каждое слово похожим на музыку. – Как предсказуемо.

Я моргнула.

Сердце пропустило удар.

– Что? Ты говоришь по-английски?

Усмешка стала шире. Он откинулся назад, прислонившись к стене, и движение было таким расслабленным, таким уверенным, что я на секунду забыла, что он прикован. Его пальцы легли на колено – небрежно, грациозно, слишком плавно.

– Говорю, – он произнёс это слово медленно, раскатисто, с отвращением, словно оно оставляло неприятное послевкусие. – На этом примитивном наречии. Этом жалком подобии языка. – Он провёл языком по нижней губе, и жест был настолько непристойным, что я почувствовала, как краснеют уши. – Изъясняться на нём – всё равно что мычать, как скот на бойне. Грубо. Неуклюже. Как если бы ты пыталась петь с камнями во рту. – Он пожал плечами, мышцы перекатились под кожей. – Но когда оказываешься в аду, приходится говорить на языке демонов.

Я захлопнула рот, который предательски приоткрылся.

– Ничего себе. А ты, оказывается, мудак.

Его улыбка не дрогнула. Напротив – стала ещё шире, обнажая слишком белые, слишком ровные зубы.

– Как и ты, судя по всему, – он наклонил голову набок, и движение было настолько грациозным, настолько нечеловеческим, что мурашки побежали по коже. – Иначе не пришла бы сюда. Не стала бы рисковать, пробираясь в палату заключённого. Не смотрела бы на меня так, словно оцениваешь, сколько я стою на рынке.

Точка для него.

Я оттолкнулась от двери, заковыляла ближе на костылях – медленно, держа его взгляд. Остановилась у края кровати, скрестила руки.

– Ладно, солнышко, – я выдержала паузу, наслаждаясь тем, как его бровь приподнялась. – Давай начистоту.

– Солнышко? – Он повторил слово медленно, пробуя на вкус, и в золотых глазах плясали искорки. – Это обращение? Или оскорбление?

– На твой выбор, – я пожала плечами. – Хотя, учитывая, что ты снова голый, я бы сказала – это наблюдение. – Я окинула его взглядом – демонстративно, цинично, от головы до простыни на бёдрах. – Это, типа, твой стиль жизни? Саботаж больничного дресс-кода? Или у тебя аллергия на ткань?

Что-то тёмное мелькнуло в его глазах. Раздражение. Но усмешка осталась.

– Ваша одежда отвратительна, – он произнёс это так, словно речь шла о пытке. – Ткань грубая, колючая, как мешковина. Швы впиваются в кожу. Запах… – Он поморщился. – Мёртвый. Неестественный. Как будто её пропитали какими-то ядовитыми снадобьями. – Он потянул цепь, указав на скомканную больничную рубашку в углу. – Я пытался терпеть. Но предпочёл наготу этому убожеству.

Я фыркнула.

– Убожеству. Ясно. Ну извини, ваше величество, что наша цивилизация не соответствует твоим высоким стандартам.

– Должна извиниться, – согласился он серьёзно, и я не сразу поняла, что он издевается. – Ваш мир – это оскорбление чувств. Воздух отравлен. Еда безвкусна. Свет мёртвый. Даже звёзды… – Его лицо потемнело. – Даже звёзды не те.

Что-то в его голосе – тоска, глубокая и древняя – заставило меня замолчать.

Я сглотнула.

– Слушай, я не пришла сюда обсуждать наш дресс-код, – я выпрямилась, встречая его взгляд. – Давай по делу. Ты странный. Твоя ДНК не совпадает ни с одной базой. У тебя нет отпечатков пальцев. Ты говоришь на языке, которого не существует. – Я сделала паузу. – И я хочу знать: кто заплатит больше всего за информацию о тебе? Военные? Частные лаборатории? Или есть кто-то ещё, кто готов выложить миллионы, чтобы найти тебя?

Его глаза сузились. Золото потемнело, как расплавленный металл.

– Корысть, – он произнёс это слово медленно, смакуя каждый слог, и в его голосе прозвучало что-то похожее на… одобрение? – Значит, не доброта сердца привела тебя сюда. Не жалость. Не героические порывы. – Он откинулся назад, и его губы изогнулись. – Какое облегчение. Я начал беспокоиться, что ты окажешься очередной скучной героиней, желающей спасти бедного потерянного принца.

– Доброта не оплачивает счета, – я пожала плечами, игнорируя то, как его взгляд скользнул по моей шее, задержался на пульсирующей вене. – А у меня их предостаточно. Так что да, корысть. Ты – аномалия. Загадка. А загадки можно продать дорого, если знать, кому предложить.

Он рассмеялся – низко, хрипло, и звук отозвался где-то глубоко в животе, заставил что-то тёплое и неуместное шевельнуться там.

Прекрати. Сосредоточься.

– Ты хочешь продать меня? – В его голосе звучало неприкрытое веселье. – Как смело. Как по-настоящему… – Он замолчал, подбирая слово, и его язык снова скользнул по губе. – …беспринципно. Мне нравится.

– Информацию о тебе, – уточнила я, стараясь не смотреть на его рот. – Есть разница.

– Ничтожная, – он потянул цепь, проверяя, и мышцы на его руках напряглись под бронзовой кожей. Но мне нравится твоя честность. Редкая черта среди твоего вида.

– Среди людей, ты хотел сказать?

– Среди смертных, – поправил он, и в его голосе прозвучало что-то холодное и древнее. Что-то, от чего волоски на затылке встали дыбом. – Жалких существ с короткими жизнями и ещё более короткой памятью. Мотыльков, живущих один день и считающих это вечностью.

Я присвистнула, игнорируя холодок.

– Ого. Ты действительно высокомерный засранец. Это у всех вас там – откуда ты родом – или тебе просто повезло?

Его губы дрогнули. Почти улыбка. Его взгляд стал теплее – на градус, может, два.

– У всех, – он наклонился вперёд, насколько позволяла цепь, и золотые глаза впились в мои. Расстояние сократилось. Я почувствовала запах – что-то лесное, земляное, хвойное с примесью чего-то тёплого и пряного. – Но я был королём. Так что у меня больше оснований, чем у других.

– Был, – я подчеркнула слово, подавшись вперёд, встречая его вызов. Наши лица оказались в опасной близости. Я видела золотые искорки в его зрачках, тонкую сеть более тёмных линий, расходящихся от радужки. – Прошедшее время. Сейчас ты прикован к стене в больнице для смертных, говоришь на примитивном языке и пахнешь антисептиком. Не слишком королевски, если честно.

Что-то тёмное мелькнуло в его глазах. Опасное. Зрачки расширились, золото потемнело почти до оранжевого.

Мышца дёрнулась на его челюсти.

Пальцы сжались в кулаки, костяшки побелели.

Когда он заговорил, голос был тише. Мягче. Но от этого только более угрожающим:

– Осторожнее, маленькая дерзость, – каждое слово прозвучало как предупреждение, обёрнутое в шёлк. – Даже прикованный, даже лишённый силы, я всё ещё опаснее, чем всё, с чем ты когда-либо сталкивалась. Помни об этом.

Я не отступила. Не моргнула. Просто держала его взгляд, пока воздух между нами густел, наполняясь чем-то электрическим и опасным.

– Опаснее людей Винни Кроу? – Я выгнула бровь, откидываясь назад, демонстративно расслабляясь. – Потому что они довольно убедительно дали мне понять, что я должна им кучу денег. Сломали мне ногу для наглядности. Избили для пущего эффекта. И я всё ещё здесь. Всё ещё дышу. Так что прости, ваше величество, но твои угрозы не впечатляют.

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я начала чувствовать себя неуютно. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на синяках под глазами, спустился к моей сломанной ноге.

Что-то изменилось в его выражении. Потемнело. Стало более сосредоточенным.

– Короче, хочешь помощи – плати, —выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Наличными. Вперёд. Или хотя бы гарантиями. Потому что твои обещания мне не интересны, солнышко.

Его глаза сузились. На секунду – на одну долю секунды – в них мелькнуло что-то опасное.

Потом он рассмеялся.

– Солнышко, – он повторил медленно, словно пробуя слово на вкус. – Ты уже второй раз называешь меня так. – Усмешка стала шире, более самодовольной. – И знаешь что? Ты попала в самую точку, маленькая дерзость. Прямо в самую суть. – Он откинулся назад, и в золотых глазах плясали искры веселья. – Я Оберон, Король Лета. Владыкой Солнца. Повелителем огня и света. Так что да. Солнышко подходит идеально.

Я уставилась на него.

– Король Лета. Ты издеваешься.

– Нет, – его голос стал холодным. – Я абсолютно серьёзен. Я был фейри. Бессмертным. Древним. Правителем королевства, которое существовало тысячи лет, пока твой вид ещё жил в пещерах.

– Фейри, – повторила я медленно, пробуя слово на вкус. Оно звучало нелепо. Как сказка. Как бред. – Ты… фейри. Как в… сказках? С крыльями и феями?

Его лицо исказилось от отвращения.

– Феи – это жалкие насекомые с крылышками из твоих детских книжек, – прорычал он. – Я – фейри. Бессмертный. Древний. Созданный из магии и силы земли.

Я уставилась на него, а потом рассмеялась.

Не потому что было смешно. А потому что альтернатива – поверить – была настолько безумной, настолько невозможной, что смех был единственной защитой.

– Ты не можешь говорить серьёзно.

Его глаза сузились.

– Я абсолютно серьёзен.

– Фейри, – я повторила, всё ещё хихикая, хотя звук был истеричным. – Фейри. Господи. Я думала, ты просто ненормальный. Или из секты. Или под наркотой. Но ты действительно веришь в это дерьмо.

– Я не верю, – его голос стал холодным, резким, как удар. – Я знаю. Потому что я им был. До того, как меня швырнули в этот гребаный мир. До того, как моё тело изменилось. – Его рука метнулась к голове, пальцы провели по ушам – по округлым, человеческим ушам. – Мои уши были острыми. Мои глаза видели в темноте. Моя кожа переливалась под солнечным светом. Моя сила… – Голос надломился. – Моя сила могла сровнять горы.

Я перестала смеяться.

Потому что в его голосе была боль. Настоящая, глубокая, всепоглощающая.

И в его глазах – отчаяние.

Я сглотнула, горло пересохло.

– Допустим – допустим – я тебе верю, – я подалась вперёд, держа его взгляд. – Какие гарантии, что ты не кинешь меня, как только освободишься?

Его губы изогнулись в подобии улыбки.

– Никаких.

Я моргнула.

– Что?

– Никаких гарантий, – повторил он спокойно. – Кроме одной. – Он поднял руку, показал запястье. На коже виднелись тонкие линии – шрамы, складывающиеся в узор. Как корона, окружённая языками пламени. – Я предлагаю тебе договор. Скреплённый кровью и магией. Нерушимый. Абсолютный.

Мурашки побежали по коже.

– Договор.

– Да, – его голос стал тише, более соблазнительным. – Ты становишься моим проводником. Помогаешь мне ориентироваться в этом мире. Находишь портал. Приводишь меня к границе между мирами. И взамен – когда я пересеку её, когда вернусь домой и восстановлю силу, – я дам тебе всё, что пожелаешь.

Я фыркнула.

– Когда пересечёшь. Когда вернёшься. Когда восстановишь силу. – Я медленно выгнула бровь. – Много условий для гарантии. Звучит как «когда рак на горе свистнет». Или как «чек в конверте, честное слово».

Его губы дрогнули – то ли от раздражения, то ли от сдерживаемой усмешки.

– Ты не веришь мне.

– Конечно, не верю, – я скрестила руки. – Ты буквально только что сказал, что у меня нет никаких гарантий. А теперь предлагаешь сделку, которая зависит от кучи «если» и «когда». – Я наклонила голову. – Так что давай конкретнее, Солнышко. Что я получу здесь и сейчас? Кроме риска и головной боли?

– Не доверяешь мне? – В его голосе звучала усмешка. – Умно. Не стоит. Но у тебя нет выбора, маленькая дерзость. Потому что я – единственный шанс, который у тебя есть.

– Откуда ты знаешь, что мне нужен шанс?

Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на синяках под глазами.

– Потому что ты здесь. Потому что ты рискуешь. – Он наклонил голову, и золотые глаза впились в мои. – Потому что вчера ты врезалась в меня в коридоре, когда я планировал сбежать. И вместо того, чтобы кричать, вместо того, чтобы звать на помощь, ты смотрела на меня так, словно оценивала. Словно думала – как я могу это использовать?

Я застыла.

Чёрт.

Его усмешка стала шире. Более хищной. Глаза заблестели золотом – ярким, насмешливым.

– Или, – он наклонил голову, и в его голосе прозвучало что-то тёмное, издевательское, – ты оценивала что-то другое?

Секунду я просто смотрела на него.

А потом расхохоталась.

Громко. Резко. От всей души.

– Серьёзно? – Я откинулась на спинку кровати, всё ещё давясь смехом. – Ты сейчас пытаешься меня смутить? Загнать в угол воспоминанием о том злополучном моменте в коридоре?

Его усмешка чуть дрогнула.

– Солнышко, – я вытерла слезинку, которая выступила от смеха, – мне двадцать пять. Я выросла в интернате. – Я скользнула взглядом вниз, потом обратно к его лицу, и моя улыбка была чистым ядом. – Видела я всякого. Твой? Семь из десяти. Может, восемь, если прищуриться и войти в положение. Вчера я, конечно, преувеличила – хотела быть вежливой. Но теперь вижу: вежливость ты принял за слабость.

Тишина.

Гробовая.

Его глаза сузились – золото потемнело, стало расплавленным.

– Семь, – повторил он медленно, и в голосе зазвучало нечто опасное.

– Щедро, – кивнула я, пожимая плечами. – Учитывая освещение и панику. Если честно? Это максимум средний менеджер среднего звена. Король? – Я фыркнула. – Переоцениваешь себя, приятель.

Его челюсть сжалась. Мышцы на руках напряглись.

– Ты… – начал он низким, рычащим голосом.

– Лгу? – перебила я невинно. – Может быть. А может, и нет. Но видела бы ты своё лицо сейчас. – Я наклонилась вперёд, уперев подбородок в ладонь. – Задело эго, а? Что смертная девчонка не упала в обморок от вида твоего величественного… – я сделала неопределённый жест рукой, – …королевского скипетра?

Тишина затянулась.

Он смотрел на меня – долго, пристально, – и я видела, как за золотом радужки крутятся мысли, пересчитываются варианты.

А потом его губы медленно изогнулись в улыбке.

Другой.

Заинтересованной.

– Ты не такая, как другие смертные, – произнёс он наконец, и в голосе звучало нечто похожее на удивление.

– Спасибо за новость, – я закатила глаза и поднялась с кровати, хватаясь за костыли. – А теперь слушай внимательно, Солнышко. Я решила с тобой не связываться. – Я встретила его взгляд – холодно, расчётливо. – Всё-таки продать инфу о тебе будет проще и быстрее, чем слушать весь этот бред про магию, договоры и королевства.

Его лицо вытянулось.

Усмешка исчезла.

– Что? – выдавил он, и золотые глаза потемнели, стали почти чёрными.

– Ты слышал, – я пожала плечами, разворачиваясь к двери. – Удачи с твоими врагами, Король Лета. Надеюсь, они заплатят больше, чем ты мог бы.

– Стой, – его голос был низким, опасным. – Ты не посмеешь…

Я обернулась через плечо, и моя улыбка была ядовитой.

– Посмотрим.

Я сделала шаг к двери.

И в этот момент звук вернулся.

Громче. Ближе.

Царапанье. Скрежет. Шёпот.

Он резко повернул голову к двери. Тело напряглось. Мышцы натянулись как струны.

– Гребаные гримы, – прошипел он. – Они здесь.

– Кто…?

БАХ!

Дверь содрогнулась.

Я вскрикнула, отшатнулась.

Он рывком дёрнул цепь, металл впился в кожу запястья.

– Освободи меня, – его голос был ледяным. Командным. – Сейчас. Или твоё перепуганное личико будет последним, что я увижу перед смертью. И честно? Я предпочту что-нибудь более приятное на прощание.

Ещё один удар.

Дерево треснуло.

И дверь распахнулась.

Глава 3

Я видела много странного дерьма в своей жизни.

Мафиози, которые коллекционировали фарфоровых единорогов. Хакера, который работал только под классическую музыку и в костюме викторианской эпохи. Клиента, который платил биткоинами за взлом базы данных ветеринарной клиники, потому что был уверен, что его хомяк – реинкарнация Наполеона.

Но то, что ввалилось в палату, переплюнуло всё.

Три существа. Каждое ростом с десятилетнего ребёнка, но сложенное как бодибилдер на стероидах. Серая кожа, покрытая бородавками и наростами. Длинные руки, почти до пола, с пальцами, заканчивающимися чёрными когтями. И лица…

Господи. Лица.

Плоские носы, почти как у летучих мышей. Рты, слишком широкие, полные игольчатых зубов, которые торчали под всеми углами. Глаза – маленькие, жёлтые, светящиеся тусклым больным светом – впились в меня с таким голодом, что желудок свело судорогой.

Они пахли. Гнилью. Разложением. Сточными водами, которые слишком долго жарились на солнце.

Время остановилось.

Мой мозг завис, пытаясь обработать невозможное.

Это не люди. Это НЕ люди.

Одно из существ шагнуло вперёд, и его когти щёлкнули о линолеум – резко, отчётливо, как удары метронома перед казнью. Голова наклонилась набок – слишком сильно, под неестественным углом – и широкий рот растянулся в подобии улыбки.

Оно заговорило.

Голос был хриплым, скрипучим, как ржавые петли. Слова – на том же певучем языке, что и у Оберона, но искажённые, испорченные, словно кто-то взял музыку и пропустил через мясорубку.

– Эйлар'тхе нисса джил…

– Смертная!

Рык Оберона вырвал меня из ступора.

Я дёрнулась, обернулась. Он рванулся вперёд, насколько позволяла цепь, мышцы натянулись до предела. Золотые глаза полыхали яростью.

– Освободи меня! СЕЙЧАС!

Моё тело двинулось раньше, чем мозг успел возразить.

Костыли грохнулись на пол. Я бросилась к кровати, пальцы нащупали наручник на его запястье. Металл был холодным, замок старомодный.

– Ключа нет! – выдохнула я, дёргая цепь. Проклятье!

– Тогда сломай! – Его голос был низким, командным, абсолютно уверенным, что я найду способ.

Один из гримов зашипел. Звук был мокрым, булькающим, как будто у него в горле плескалась жидкость. Он шагнул ближе. Потом ещё один шаг.

Мой взгляд метнулся по палате. Стул. Тумбочка. Капельница.

Там. У окна. Огнетушитель.

Я рванула к нему, волоча гипс за собой. Каждый шаг отдавался болью в ноге, но адреналин заглушал всё. Схватила красный баллон, сорвала его с креплений и развернулась.

Один из гримов был в двух метрах от меня.

Я увидела его глаза – жёлтые, горящие, полные голода – и что-то первобытное внутри меня заорало: беги.

Но бежать было некуда.

Я подняла огнетушитель и ударила.

Тяжёлый металл врезался в серую голову с мерзким хрустом. Существо пронзительно взвизгнуло, как ногти по стеклу и отшатнулось, прижимая лапы к морде.

Там, где огнетушитель коснулся кожи, плоть зашипела. Дым. Запах паленого мяса и серы ударил в нос. Кожа чернела, пузырилась, словно её жгли кислотой. Грим завыл, дёргаясь, тряся головой – чёрная жидкость брызнула из раны, забрызгала пол.

Не кровь. Что-то более густое. Вонючее. Дымящееся.

Я смотрела на огнетушитель в своих руках. На чёрную кровь. На дёргающееся тело.

Я только что убила живое существо.

Желудок свело. Руки тряслись. "Господи. Господи Иисусе. Что происходит с моей жизнью?"

– Семь из десяти, – послышался насмешливый голос Оберона.

Я медленно повернула голову.

– Что. Ты. Сказал? – Голос дрожал – от адреналина, шока, ярости.

– За технику исполнения. – Его золотые глаза сверкнули азартом, как у хищника в разгаре охоты. – Замах неплохой, но стойка подкачала. Слишком широко расставила ноги – потеряла баланс.

– Тебе сейчас прилетит этой штукой по-твоему шесть-из-десяти достоинству, – прошипела я, но руки всё ещё тряслись, и мы оба это видели. – Что с ним?

– Железо! – усмехнулся Оберон плотоядно, дёргая цепь так, что металл звенел. – Оно жжёт их! Жжёт всех тварей Иного мира! – Его золотые глаза полыхнули яростью и чем-то ещё – торжеством. – Теперь КО МНЕ! Освободи меня, и я покажу этим низшим, что значит охотиться на КОРОЛЯ!

Я развернулась и побежала – насколько можно бежать с гипсом, волоча ногу, зажав огнетушитель в руках как оружие.

Грим справа бросился наперерез.

Быстро. Слишком быстро. Длинные руки размахнулись, когти блеснули в тусклом свете.

– ВНИЗ!

Я упала, даже не думая. Гипс врезался в пол, боль взорвалась в колене, но я перекатилась – именно в тот момент, когда когти просвистели над моей головой, раздирая воздух там, где секунду назад была моя шея.

Оберон рванулся вперёд. Цепь натянулась до предела, металл скрипнул. Его свободная рука метнулась вперёд, схватила грима за горло и дёрнула на себя.

Существо взвизгнуло, задёргалось. Оберон притянул его ближе и его пальцы вонзились в серую кожу. Я услышала хруст. Мокрый. Отвратительный. Тело грима обмякло. Он швырнул его в сторону, как тряпичную куклу.

– Эту штуку! Железную! Давай сюда! – крикнул он, протягивая руку.

Я швырнула баллон. Он поймал его одной рукой – легко, словно вещь ничего не весила.

Третий грим набросился на него сзади, когти нацелились на спину.

Оберон развернулся – молниеносно, плавно, как танцор – и огнетушитель описал дугу в воздухе. Удар пришёлся прямо в челюсть. Грим отлетел на метр, врезался в стену, осел на пол.

Тишина.

Три тела на полу. Чёрная жидкость растекалась лужами, пропитывала линолеум.

Оберон стоял, тяжело дыша, огнетушитель всё ещё сжат в руке. Мышцы на его спине и плечах дрожали от напряжения. Цепь звенела с каждым вдохом.

Я поднялась на колени, ёжась от боли в ноге. Лёгкие горели. Сердце колотилось так, что в ушах звенело.

– Что… что за херня… – выдохнула я, глядя на тела. – Что это было?

Оберон бросил огнетушитель. Металл со звоном покатился по полу. Он повернулся ко мне, и в золотых глазах плескалось что-то тёмное.

– Гримы, – произнёс он, и голос звучал устало. – Низшие фейри. Твари, которые ползают в тенях и пожирают падаль. – Он посмотрел на мёртвые тела, и его губы изогнулись в презрительной усмешке. – Жалкие создания. Обычно их держат на привязи, как собак. Кто-то натравил их на меня.

– Кто-то… – Я оторвала взгляд от серых тел, посмотрела на него. – Кто?

Его челюсть сжалась.

– Те, кто не хочет, чтобы я вернулся домой, – он потянул цепь, металл впился в запястье. – А теперь, маленькая дерзость, может, всё-таки освободишь меня? Или предпочитаешь дождаться следующих гостей?

Я сглотнула, горло пересохло.

Следующих?

Он прав. Если эти твари нашли его – придут ещё.

Мой взгляд метнулся к двери. Коридор был пуст, но я слышала отдалённые крики, топот ног. Охрана. Медсёстры. Они бежали сюда.

Вариантов было два.

Остаться. Объяснять. Пытаться убедить людей, что в палату ворвались… что? Мутанты? Монстры? Гномы на стероидах?

Или бежать. С ним.

Я посмотрела на Оберона. Он смотрел на меня – спокойно, уверенно, словно знал, какой выбор я сделаю.

– Проклятье, – выдохнула я и схватила огнетушитель.

Два удара. Металл впился в замок, искры брызнули во все стороны. Третий удар – и наручник лопнул.

Оберон потёр запястье, где металл наручника оставил красные следы. Его грудь вздымалась от учащённого дыхания – адреналин битвы ещё не выветрился из крови. Три месяца комы давали о себе знать: руки слегка дрожали, в глазах мелькала усталость, которую он пытался скрыть.

Но он держался. Гордо. По-королевски.

И всё ещё был абсолютно голым.

– Одежда, – бросила я, указывая на скомканную больничную рубашку в углу. – Надень. Сейчас.

Его губы дрогнули.

– Я же говорил, эта тряпка…

– Надень, или клянусь, я оставлю тебя здесь с твоими монстрами и чувством собственного превосходства, – я встретила его взгляд. – Выбирай.

Он смотрел на меня долго. Затем усмехнулся – коротко, почти одобрительно.

– Как скажешь, маленькая дерзость.

Он натянул рубашку. Движения были медленными, неловкими – мышцы не слушались.

Я успела увидеть спину – изрезанную рунами, как полотно, исписанное болью. Те самые шрамы с больничных записей. Вживую они выглядели ещё хуже.

Он обернулся, поймал мой взгляд. Я быстро отвела глаза.

Штаны. Тоже с трудом. Я видела, как он морщится от прикосновения ткани к коже, но не жалуется.

– Довольна? – бросил он, застёгивая последнюю пуговицу.

– В восторге, – я схватила костыли, поднялась. – А теперь двигаем. Быстро.

Голоса в коридоре стали громче. Ближе.

– Третий этаж! Палата 347!

Оберон шагнул к двери, но ноги подогнулись. Он схватился за край кровати, удерживая равновесие.

Я видела, как его челюсть сжалась от унижения.

– Три месяца, – выдавил он сквозь зубы. – Три гребаных месяца без движения. Моё тело… – Он сжал кулаки. – …предаёт меня.

– Тогда держись за меня, – я подставила плечо под его руку. – Быстро. Нам нужно уходить.

Он колебался – секунду, не больше. Гордость боролась с необходимостью.

Необходимость победила.

Его рука легла на моё плечо – тяжело, жарко, пальцы впились в ткань больничной пижамы. Я почувствовала его вес, его тепло, запах – летний, пряный, совершенно неуместный среди антисептика и крови.

– Держись, – пробормотала я и двинулась к двери.

Мы вышли в коридор.

Пусто. Но ненадолго. Справа голоса, шаги. Охрана приближалась.

– Налево, – я потянула его в противоположную сторону. – К лестнице.

Мы двинулись – неловко, спотыкаясь. Я на костылях, он – едва держась на ногах, опираясь на меня. Гипс волочился по полу. Его дыхание было рваным, тяжёлым.

– Как ты планируешь… выбраться отсюда? – выдавил он сквозь стиснутые зубы.

– Импровизирую, – бросила я, толкая дверь в лестничный пролёт. – Как всегда.

Мы начали спускаться.

Ступенька. Ещё одна. Гипс стучал о бетон, эхо разносилось по узкой шахте. Оберон держался за перила, пальцы побелели от напряжения.

Второй этаж. Первый.

Внизу показалась дверь с надписью "Выход". Красная лампочка над ней мигала. Сигнализация.

Я толкнула створку. Резкий вой сирены пронзил тишину.

– Отлично, – пробормотал Оберон. – Очень незаметно.

– Заткнись и беги, – огрызнулась я.

Мы выскочили на улицу.

Холод ударил по лицу – резкий, мартовский, пахнущий дождём и выхлопными газами. Парковка. Несколько машин. Вдалеке – огни города, размытые туманом.

– Туда, – я указала на ряд машин. – Нужен транспорт.

– У тебя есть одна из этих… повозок? – Оберон прищурился, глядя на машины с плохо скрываемым отвращением.

– Повозок? – Я фыркнула. – Ты про машины? Нет. Но у меня есть кое-что получше.

Я подвела его к старому "Хонде Цивик"– серому, ржавому, с разбитой фарой. Достала из кармана пижамных штанов маленький набор отмычек.

Он уставился на инструменты, затем на меня.

– Ты собираешься… украсть?

– Угнать, – поправила я, уже возясь с замком. – Украсть – это когда не вернёшь. – Щелчок. Дверь открылась. – А я, может, верну. Если буду в настроении.

Я открыла пассажирскую дверь, впихнула его внутрь. Он сполз на сиденье – тяжело, неловко, как младенец, ещё не привыкший к своим конечностям. Я захлопнула дверь, обогнула машину, забралась за руль.

Провода под рулевой колонкой. Два быстрых движения. Искра. Двигатель взревел.

– Впечатляюще, – Оберон откинулся на спинку, тяжело дыша. Пот блестел на его лбу. – Для смертной.

– Для смертной, которая спасла твою бессмертную задницу, – бросила я, выруливая с парковки.

Шины взвизгнули. Машина рванула вперёд, выскочила на дорогу. В зеркале заднего вида я увидела, как из дверей больницы выбежали охранники. Кто-то кричал. Кто-то хватался за рацию.

Но мы уже свернули за угол.

Я вдавила педаль газа в пол.

***

Первые десять минут мы ехали в тишине.

Я сосредоточилась на дороге – мокрый асфальт, редкие машины, огни города, размытые дождём. Руки сжимали руль так сильно, что костяшки побелели. Адреналин начал спадать, оставляя после себя усталость и тупую, пульсирующую боль в ноге.

Оберон сидел неподвижно, глядя в окно. Лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию. Пальцы нервно сжимали край сиденья.

– Остановись, – сказал он внезапно.

– Что?

– Остановись. Сейчас. – Его голос был ровным, но в нём звучала плохо скрываемая паника.

Я съехала на обочину. Заглушила мотор.

Оберон распахнул дверь, выскочил наружу и его тут же вырвало.

Я смотрела, как он согнулся пополам, опираясь руками на колени, и его тело сотрясалось от спазмов. Дождь барабанил по крыше машины. Где-то вдали выла сирена.

Он выпрямился, вытер рот тыльной стороной ладони. Повернулся ко мне. Лицо было бледным, глаза тусклыми.

– Эта… повозка, – выдавил он с отвращением. – Она движется неестественно. Трясётся. Воняет. – Он поморщился. – Я ненавижу её.

Я фыркнула, не в силах сдержать усмешку.

– Добро пожаловать в двадцать первый век, Солнышко. Здесь всё трясётся и воняет.

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

– Ты наслаждаешься моими страданиями.

– Немного, – призналась я, заводя мотор. – Считай это местью за то, что ты назвал наш язык примитивным наречием.

Его губы дрогнули – почти улыбка.

Он забрался обратно в машину, захлопнул дверь. Я тронулась с места.

– Куда мы едем? – спросил он через минуту.

Хороший вопрос.

Моя квартира? Нет. Если больница засветила меня, полиция первым делом нагрянет туда.

Значит, нужно что-то временное. Безопасное.

– Знаю одно место, – сказала я наконец. – Мотель на окраине. Дешёвый. Грязный. Никто не задаёт вопросов, если платишь наличными. – Я скосила взгляд на него. – Проблема в том, что у меня нет наличных. Всё в квартире.

Оберон откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза. Волосы растрепались, золотые пряди упали на лоб и скулы, обрамляя изможденное лицо. Я невольно скользнула взглядом ниже – по напряжённой линии челюсти, по мышцам шеи, по широким плечам под тонкой больничной тканью.

Он дышал тяжело, неровно. Пальцы всё ещё сжимали край сиденья.

Я быстро отвернулась к окну.

– Значит, нам нужны деньги, – пробормотал он устало.

– Ага. Гениально подмечено.

– Тогда останови эту трясущуюся железную коробку у ближайшего… как вы это называете… хранилища денег.

Я моргнула.

– Ты имеешь в виду банкомат?

– Без понятия. – Он открыл один глаз, посмотрел на меня. – Место, где ваш народ хранит золото.

– Во-первых, мы не храним золото в банкоматах. Во-вторых, – я выгнула бровь, – ты собираешься ограбить его голыми руками?

Его губы изогнулись в ленивой усмешке.

– А разве ты не специалистка по взлому всяких… штук? – Он махнул рукой неопределённо. – Электронных коробок. Систем безопасности. Всего этого смертного мусора, которым вы так гордитесь.

Я уставилась на него.

– Откуда ты…

– Я видел тебя вчера, – перебил он, и в золотых глазах заплясали искорки. – Как ты смотрела на меня. Оценивала. Просчитывала варианты. – Он наклонил голову. – Ты не обычная девчонка со сломанной ногой, маленькая дерзость. Ты… – он замолчал, подбирая слово, – …хищница. Как и я. Только охотишься в другом мире.

Чёрт.

Он прочитал меня, как открытую книгу.

Я сжала руль, челюсть напряглась.

– Хорошо. Допустим, я могу взломать банкомат. Но мне нужен ноутбук. Оборудование. Время. – Я покосилась на него. – А у нас есть только угнанная машина, больничная одежда и монстры, которые, судя по всему, идут по нашему следу. Не самые лучшие условия для работы.

Оберон усмехнулся.

– Тогда нам нужно стать… как это вы говорите… креативными.

– Креативными, – повторила я. – Ты серьёзно?

– Абсолютно. – Он повернулся ко мне, и в золотых глазах заплясал огонь – азарт, вызов, нечто опасное и заразительное. – Ты спасла мне жизнь, маленькая дерзость. Теперь моя очередь доказать свою ценность. – Усмешка стала шире. – Покажи мне, как выживают в твоём мире. А я покажу тебе, на что способен даже падший король.

Я смотрела на него – на золотые глаза, полные безумной уверенности, на усмешку, которая обещала неприятности.

И почувствовала, как в груди что-то сдвинулось.

Это была ужасная идея.

Я только что сбежала из больницы. Угнала машину. Связалась с… с чем? С фейри? С сумасшедшим? С чем-то, что привлекало монстров?

Но когда я смотрела на него, на этот вызов в его взгляде…

Какого чёрта. Моя жизнь уже покатилась под откос. Почему бы не посмотреть, как глубоко кроличья нора?

– Хорошо, – выдохнула я и выжала газ. – Но если тебя снова вырвет в моей машине – это будет снято из твоей доли.

Его смех был низким, хриплым, заразительным.

– Договорились, маленькая дерзость.

Мы влились в ночной трафик, и город поглотил нас.

***

Двадцать минут спустя мы припарковались у круглосуточного магазина на окраине.

Неоновая вывеска мигала красным: "24/7". Грязные окна. Решётки на дверях. Идеальное место для того, чтобы не привлекать внимание.

Я заглушила мотор, посмотрела на Оберона.

– Нам нужна одежда. Нормальная. И еда. И… – я запнулась, глядя на его больничную робу, – …всё остальное, что сделает нас похожими на людей, а не на сбежавших пациентов психушки.

Он кивнул, разглядывая магазин с плохо скрываемым подозрением.

– Это… торговое место?

– Ага. Магазин. Там продают вещи за деньги.

– Которых у нас нет.

– Именно, – я открыла дверь, выбралась наружу. Холод обжёг лицо. – Поэтому импровизируем.

Мы вошли внутрь.

Магазин был пуст, если не считать сонного кассира – парня лет двадцати с выбеленными волосами и наушниками в ушах. Он даже не поднял взгляда, когда мы прошли мимо.

Я схватила корзину, двинулась между полками.

– Одежда там, – я указала на стеллаж с дешёвыми футболками и спортивными штанами. – Бери что-нибудь простое. Без надписей. Без ярких цветов.

Оберон поднял одну футболку – ярко-розовую, с надписью "I'm sexy and I know it".

– Эта подойдёт?

Я уставилась на него.

– Ты издеваешься?

Его губы дрогнули.

– Возможно.

– Бери чёрную. Или серую. Что-нибудь, что не кричит "посмотрите на меня".

Он бросил розовую футболку обратно, взял чёрную. Джинсы. Толстовку с капюшоном.

– Довольна?

– В восторге, – я швырнула в корзину упаковку печенья, две бутылки воды, дешёвый телефон с предоплаченной SIM-картой. – Теперь нам нужно выбраться отсюда, не заплатив.

Оберон поднял бровь.

– Воровство?

– Временное заимствование, – поправила я. – Как только вернусь за своими деньгами – верну всё с процентами.

Его усмешка стала шире.

– Ты постоянно находишь оправдания своим преступлениям. – Он задумчиво постучал пальцем по подбородку, золотые глаза сверкнули. – Восхитительно. Был у меня один знакомый… звали его Лис.

Он протянул руку, взял короткую прядь моих волос – осторожно, почти нежно – и пропустил между пальцами, разглядывая медный оттенок в свете фонарей.

– У него были точно такие же рыжие волосы, – произнёс он медленно, и в голосе прозвучало что-то задумчивое. – И такая же склонность к… творческой интерпретации правил. – Он поднял взгляд, встретился со мной глазами. – Вы случаем не родственники?

Я застыла, ощущая тепло его пальцев у виска.

– Боже упаси – резко выдохнула я, отстраняясь. – Заткнись и помоги мне, – я огляделась. Кассир всё ещё сидел, уткнувшись в телефон. – Отвлеки его. Любым способом.

– Отвлеки? – Оберон нахмурился. – Как?

– Не знаю. Упади в обморок. Спроси, как пройти к ближайшему… не знаю, замку фейри. Импровизируй.

Он посмотрел на меня долгим взглядом. Затем вздохнул – долго, страдальчески – и плавно двинулся к кассе.

Я наблюдала из-за стеллажа.

Оберон подошёл к прилавку, оперся на него локтем и заговорил – негромко, но я видела, как кассир поднял голову. Снял наушники. Нахмурился.

Оберон что-то сказал ещё. Жест рукой – широкий, театральный.

Кассир ответил, указывая на дверь.

Оберон покачал головой, наклонился ближе.

Я не стала ждать.

Схватила корзину и двинулась к запасному выходу в глубине магазина. Толкнула дверь – она поддалась с тихим скрипом. Холодный воздух ударил в лицо.

Я выскользнула наружу, прижимая корзину к груди. Задняя парковка была пуста. Мусорные баки. Лужи. Запах мокрого асфальта.

Секунд тридцать спустя дверь распахнулась снова, и Оберон вышел следом – быстро, почти бесшумно, несмотря на дрожь в ногах.

– Беги, – бросил он коротко.

– Что ты ему сказал?!

– Неважно. Беги!

Мы побежали – насколько можно бежать на костылях и ватных ногах. Огибая угол здания, я оглянулась и увидела, как из двери высунулся кассир, что-то крича и размахивая руками.

Мы добрались до машины. Я швырнула корзину на заднее сиденье, запрыгнула за руль. Оберон плюхнулся рядом. Двигатель завёлся с первого раза.

Шины взвизгнули, и мы рванули вперёд.

– Что ты ему сказал? – повторила я, выруливая на дорогу.

Оберон откинулся на спинку, тяжело дыша. На губах играла довольная усмешка.

– Сказал, что его левая почка пахнет страхом. И что мне это нравится. – Оберон пожал плечами. – Люди очень странно реагируют на правду.

Я уставилась на него.

– Ты… что?

– Ты сказала – импровизировать, – он пожал плечами. – Я импровизировал.

Несколько секунд я просто смотрела на него. Потом рассмеялась – хрипло, истерично, пока слёзы не выступили на глазах.

– Почка пахнет страхом, – выдавила я между приступами смеха. – Господи, бедный парень, наверное, он наложил в штаны.

– Абсолютно, – его губы дрогнули. – Он был весьма… восприимчив к моим словам.

Я вытерла слёзы тыльной стороной ладони, покачала головой.

– Ты больной ублюдок.

– Благодарю, – Оберон склонил голову с преувеличенной учтивостью. – Стараюсь соответствовать компании.

***

Мотель "Сосны"выглядел именно так, как я ожидала: облупившаяся штукатурка, неоновая вывеска с мигающей буквой "С", парковка, на которой стояли три машины – все видавшие виды.

Идеально.

Я припарковалась подальше от входа, заглушила мотор.

– Подожди здесь, – сказала я, хватая украденный телефон и несколько скомканных купюр, которые нашла в бардачке. – Схожу сниму номер.

Оберон кивнул, не открывая глаз. Он выглядел измученным – бледная кожа, синяки под глазами, дрожь в руках.

Я вышла из машины, поковыляла к стойке регистрации.

Администратор – мужчина лет пятидесяти с пивным животом и жирными усами – едва взглянул на меня. Я сунула ему деньги, назвалась вымышленным именем. Он протянул ключ от номера двенадцать.

– Wi-Fi есть? – спросила я.

– Платный. Пять баксов за ночь.

Я достала ещё одну купюру. Он записал пароль на клочке бумаги и вернулся к своему телевизору.

Номер двенадцать находился в дальнем конце здания – маленькая комната с двумя узкими кроватями, запахом затхлости и пятнами неизвестного происхождения на ковре.

Но было тепло. И безопасно. На данный момент этого хватало.

Я вернулась к машине. Оберон всё так же сидел неподвижно, голова откинута на спинку. Я постучала в окно. Он открыл глаза – медленно, с трудом.

– Пошли, – я открыла дверь. – Нужно поесть. Переодеться. Отдохнуть.

Он выбрался наружу, опираясь на дверцу. Пальцы дрожали. Я протянула руку – он колебался секунду, прежде чем её взять.

Мы дошли до номера вдвоём – медленно, неловко. Я открыла дверь, впустила его внутрь.

Оберон остановился посреди комнаты, оглядываясь – на облупленные обои, дешёвую мебель, мерцающую лампочку под потолком. На лице отразилось смешение отвращения и усталости.

– Это… жилище?

– Временное, – я захлопнула дверь, заперла на замок и задвинула цепочку. – Добро пожаловать в пятизвёздочный отель. Надеюсь, тебе понравится вид на парковку.

Он опустился на ближайшую кровать – тяжело, как старик. Матрас заскрипел под его весом.

Я швырнула ему пакет с одеждой.

– Переоденься. Я пойду… не знаю, что-нибудь придумаю.

Он поймал пакет, но не стал открывать. Просто сидел, глядя в пол. Руки лежали на коленях, пальцы сжаты в кулаки.

Тишина затянулась.

– Ты могла бросить меня, – произнёс он наконец, не поднимая взгляда. Голос звучал ровно, без эмоций. Констатация факта. – Но не бросила.

Я застыла у окна, не оборачиваясь.

– Ну… – я пожала плечами, стараясь говорить небрежно. – Ты вроде как спас меня от гримов. Было бы неправильно оставить тебя там.

– Это я привёл их к тебе, – он поднял голову, золотые глаза встретились с моими. – Ты это понимаешь? Они охотились на меня. А ты оказалась на пути.

Я повернулась к нему.

– Тогда считай, что мы квиты.

Его губы дрогнули – почти улыбка.

– Квиты, – повторил он, словно пробуя слово на вкус. – Интересная концепция. – Он замолчал, изучая меня долгим взглядом. – Как мне тебя называть, маленькая дерзость? Или ты предпочитаешь эту кличку?

Я фыркнула.

– Кейт. Меня зовут Кейт Морроу.

Он кивнул медленно.

– Кейт, – произнёс он, и моё имя в его устах прозвучало иначе. Мягче. Почти интимно. – Хорошо. – Он поднялся с кровати, всё ещё держа пакет. – Тогда знай, Кейт Морроу… – Пауза. – Я не забываю долгов.

Это не было благодарностью. Не было обещанием.

Это было признанием.

Между нами повисло что-то невысказанное – тяжёлое, важное.

Я сглотнула, отвела взгляд.

– Просто переоденься, Оберон. И давай придумаем, что делать дальше, пока нас не нашли.

Он усмехнулся – коротко, устало – и начал доставать одежду из пакета.

Я повернулась к окну, проверяя замок на раме. Потянулась, чтобы задвинуть щеколду повыше.

Резкая боль полоснула по плечу – жгучая, как удар раскалённым железом.

Я зашипела сквозь зубы, рука непроизвольно дёрнулась к плечу.

– Что? – Голос Оберона стал резким. – Что случилось?

Я медленно опустила руку, посмотрела на пальцы.

Они были мокрыми. Липкими.

Кровь.

– Ничего, – пробормотала я, но голос прозвучал неубедительно даже для меня. – Просто…

Он был рядом в два шага – быстро, несмотря на измождение. Развернул меня за плечо, взгляд упал на футболку. На тёмное мокрое пятно, расползающееся по ткани.

Улыбка исчезла.

– Укус, – произнёс он, и что-то холодное скользнуло в голосе. – Грим укусил тебя.

– Царапина, – я попыталась отмахнуться, но рука онемела, не слушалась. – Переживу.

– Нет, – он покачал головой, взор потемнел. – Не переживёшь. Укусы гримов ядовиты. Медленно, но верно яд разъедает плоть, проникает в кровь… – Он замолчал, скулы напряглись. – Если не обработать правильно…

– Умру? – Моя попытка пошутить прозвучала слабо.

Он не ответил.

Просто смотрел на меня – долго, пристально – и в его взгляде было что-то новое. Что-то похожее на беспокойство.

– Мы должны найти травника, – сказал он наконец. – Кого-то, кто знает о фейри. Кто может приготовить противоядие. – Пауза. – И быстро.

Я сглотнула, и в горле пересохло.

– А где я найду чёртова травника, который лечит укусы мифических тварей? В Гугле забью «противоядие от грима рядом со мной»?

Его губы дрогнули – почти улыбка.

– Ведьма, – произнёс он. – Нам нужна ведьма.

– Конечно. – Я закрыла глаза, откинувшись на стену. – Ведьма. Почему бы и нет. Сегодня и так уже творится полная хрень.

Глава 4

Боль пришла волнами.

Сначала тупая, ноющая – как синяк, который только начинает наливаться цветом. Потом острая, жгучая, словно кто-то выжигал рану раскалённым железом. Я сжала зубы так сильно, что челюсть заныла, но стон всё равно вырвался – низкий, непроизвольный.

Оберон застыл, глядя на меня с выражением, которое я не могла расшифровать. Что-то между беспокойством и… виной?

– Сними рубашку, – его голос был ровным, командным, но в золотых глазах плескалось что-то тёмное.

Я моргнула.

– Что?

– Рубашку. Снимай. – Он уже двигался к ванной, распахивая дверь. Звук льющейся воды. – Мне нужно осмотреть рану. Обработать её хотя бы водой, пока… Пока не стало хуже.

Я хотела возразить. Сказать что-то едкое, циничное, защититься сарказмом, как всегда. Но боль накатывала снова – резче, глубже – и слова застряли в горле.

Пальцы дрожали, когда я потянулась к краю футболки. Ткань прилипла к ране, и когда я попыталась её стянуть, острая боль пронзила плечо, как удар ножом. Я зашипела, и мир на секунду затуманился.

– Стой, – Оберон вернулся, держа в руках мокрое полотенце. – Не дёргай. Ткань пропиталась кровью – если резко потянешь, откроешь рану ещё сильнее.

Он опустился на колени передо мной – плавно, несмотря на дрожь в ногах – и его лицо оказалось на уровне моего. Янтарный взгляд встретился с моим, и в нём читалось напряжение, которого я не видела раньше. Не страх. Скорее… сосредоточенность хищника, который знает: одно неверное движение, и добыча ускользнёт.

Только я не была добычей.

Или была?

– Это будет больно, – предупредил он, поднимая руку с полотенцем.

– Ты думаешь, я не в курсе? – огрызнулась я, но голос прозвучал слабее, чем хотелось.

Его губы дрогнули – почти улыбка. Потом он прижал мокрое полотенце к краю футболки, там, где ткань слиплась с кожей.

Холод обжёг. Я втянула воздух сквозь зубы, пальцы вцепились в край кровати.

Оберон работал молча, неспешно отмачивая ткань, сантиметр за сантиметром. Его пальцы были удивительно нежными – лёгкие прикосновения, почти невесомые, но каждое отзывалось вспышкой боли в плече. Я чувствовала тепло его дыхания на своей коже, запах – лесной, земляной, с примесью чего-то пряного, что заставляло мой мозг путаться.

Сосредоточься на боли. Не на нём. Не на том, как близко он сидит. Не на том, как его пальцы скользят по твоей коже…

– Почти, – пробормотал он, и голос прозвучал хрипло. – Ещё немного.

Последний рывок – и футболка соскользнула с плеча.

Я посмотрела вниз.

И пожалела.

Рана зияла на плече – неровные края, словно её не резали, а рвали. Кожа вокруг почернела, вздулась, покрылась тонкой сеткой тёмных вен, расходящихся от центра, как корни мёртвого дерева. Из глубины сочилась не кровь – что-то более густое, тёмное, с маслянистым блеском. И запах…

Господи. Запах.

Гниль. Разложение. Что-то химическое и едкое, что заставляло глаза слезиться.

Желудок свело. Я отвернулась, зажав рот ладонью.

– Не смотри, – Оберон перехватил моё лицо, развернул к себе. Его ладонь легла на мою щеку – большая, горячая, шершавая от мозолей. – Смотри на меня. Только на меня.

Его взгляд впился в мой – яркий, немигающий, как у хищника, который не отпустит, пока жертва не успокоится.

Я сглотнула, кивнула.

Он убрал руку, вернулся к ране.

Полотенце снова и снова – вода смывала тёмную жидкость, но она продолжала сочиться, как будто что-то внутри раны отказывалось останавливаться. Оберон работал молча, губы сжаты в тонкую линию. Видела напряжение в его скулах, в линии челюсти. Пальцы дрожали – едва заметно, но я замечала.

– Это плохо? – спросила я, и голос прозвучал глуше, чем хотелось.

Он не ответил сразу. Просто продолжал промывать рану, снова и снова. Потом выдохнул – долго, устало.

– Да, – произнёс он наконец. – Это плохо.

Молчание легло между нами – тяжёлое, давящее.

– Сколько у меня времени? – Я заставила себя говорить ровно, будто обсуждали погоду, а не мою смерть.

Оберон поднял взгляд. В золотых глазах плескалось что-то тёмное.

– День. Может, два. Яд гримов медленный, но неумолимый. Сначала жжение. Потом жар. Галлюцинации. – Он замолчал, и мышца дёрнулась на его челюсти. – Потом плоть начинает гнить изнутри. Ты будешь чувствовать, как она разлагается. Как отваливается кусками. И будешь в сознании до самого конца.

Мороз пробежал по позвоночнику.

– Прекрасно, – выдавила я, стараясь сохранить голос ровным. – Просто чертовски прекрасно.

Его рука легла на моё колено – тяжело, уверенно.

– Мы найдём ведьму, – сказал он, и в голосе не было сомнений. Только холодная, абсолютная уверенность. – Я не дам тебе умереть, Кейт Морроу.

Что-то сжалось в груди.

Я посмотрела на него – на янтарный взор, полный решимости, на сжатую челюсть, на руку, всё ещё лежащую на моём колене. Тёплую. Тяжёлую. Реальную.

– Почему? – вырвалось прежде, чем я успела остановиться. – Ты едва меня знаешь. Я… я просто смертная девчонка, которая схватила тебя за член в коридоре и дала электрошокером. Не самое впечатляющее знакомство.

Его губы дрогнули.

– Ты спасла мне жизнь, – произнёс он просто. – Вытащила меня из клетки. Защитила от гримов. Украла для меня машину и одежду. – Пауза. Золотые глаза сверкнули чем-то опасным. – И ты единственная, кто не смотрел на меня, как на сломанную вещь. Как на жалкого падшего короля. Ты смотрела на меня, как на равного.

Безмолвие затянулось.

Я не знала, что ответить.

Его рука скользнула с моего колена, и он поднялся – осторожно, с трудом. Пошатнулся. Я инстинктивно протянула руку, поймала его за запястье.

– Эй. Ты в порядке?

Он посмотрел на мою руку, потом на моё лицо. И усмехнулся – устало, почти горько.

– Нет, – признался он. – Я падший король без силы, без магии, в мире, который я не понимаю. Моё тело предаёт меня с каждым вдохом. Меня преследуют твари, которые хотят убить меня. – Он замолчал, и в его глазах мелькнуло что-то сырое, незащищённое. – Но я всё ещё жив. Пока. – Его взгляд задержался на моём. – И ты тоже.

Что-то тёплое разлилось в груди.

Я кивнула, отпуская его руку.

– Ладно. Тогда давай останемся живыми вместе. – Я поднялась с кровати, пошатнулась, и гипс напомнил о себе тупой болью. – Но для этого нам нужна твоя чёртова ведьма. – Я повернулась к нему, встречая его взгляд. – И побыстрее.

Он кивнул.

– Тогда нам нужно выйти на улицу. Найти… – Он запнулся, подбирая слово. – …места силы. Узлы, где границы между мирами истончаются. Ведьмы всегда селятся рядом с ними.

Я уставилась на него.

– Места силы. Узлы. – Я потёрла лицо ладонью. – Как я, блядь, должна это искать? У меня нет магического GPS.

Его губы изогнулись.

– А у тебя есть этот… как вы его называете… – Он махнул рукой. – …интернет.

***

Двадцать минут спустя я сидела на кровати, уставившись в экран дешёвого телефона.

Пальцы порхали по клавиатуре – быстро, методично. Годы взлома чужих серверов научили меня находить информацию в самых неожиданных местах.

– Окей, – пробормотала я, прокручивая результаты поиска. – Ведьмы. Маги. Оккультные магазины. – Я фыркнула. – Половина из них – шарлатаны, продающие ароматические свечи туристам. Но есть пара мест, которые выглядят… интересно.

Оберон сидел на противоположной кровати, натягивая украденные джинсы. Движения были неловкими, осторожными – мышцы всё ещё отказывались полностью слушаться. Я старалась не смотреть на то, как ткань облегала его бёдра, как мышцы на животе перекатывались под бронзовой кожей.

Сосредоточься, Кейт. Умирающая. Ты умирающая. Сейчас не время пялиться.

– Что ты нашла? – спросил он, натягивая чёрную футболку через голову.

– Магазин на окраине. "Лунный свет и тени". – Я открыла вкладку с отзывами. – Владелица – женщина по имени Морриган Блэквуд. Судя по комментариям, она… – Я замолчала, читая. – …цитирую: "психованная старая карга, которая выгнала меня из магазина за то, что я попросил любовное зелье".

Оберон усмехнулся.

– Звучит многообещающе.

– Другой отзыв: "Она назвала меня идиотом и сказала, что мои чакры забиты дерьмом. Никогда больше туда не пойду". – Я подняла взгляд. – Определённо она. Или просто мизантроп с плохим характером.

– Мизан… что?

– Человеконенавистник, – пояснила я, не отрывая взгляда от экрана. – Тот, кто терпеть не может людей.

Пауза.

– Как ты, в общем, – добавила я с невинной улыбкой.

Его глаза сверкнули.

– Я не ненавижу смертных. Я просто признаю очевидное – вы слабы, недолговечны и чрезмерно эмоциональны. – Пауза. – Это не презрение. Это факт.

– Ага, – я захлопнула телефон, – значит, у вас с этой ведьмой уже что-то общее. Может, подружитесь.

– Восхитительная перспектива, – проворчал он, натягивая футболку.

– В нашей ситуации, – я поднялась с кровати, схватив куртку, – я возьму любого человеконенавистника, который хотя бы притворяется, что знает магию. Даже если у него характер похуже твоего.

Боль в плече вспыхнула острее, и я зашипела сквозь зубы.

Оберон был рядом в секунду – рука легла на мою здоровую руку, удерживая.

– Ты не можешь вести машину, – проговорил он ровно. – Тебе больно. Руки дрожат.

– Ты не умеешь водить, – возразила я.

– Научусь.

Я уставилась на него.

– Ты серьёзно?

Его взгляд сверкнул.

– Абсолютно. Ты сказала – это просто железная коробка, которая движется, когда нажимаешь на педали. – Он пожал плечами. – Я управлял боевыми конями, драконами, грифонами. Справлюсь с вашей примитивной повозкой.

Я открыла рот. Закрыла. Покачала головой.

– Господи, помоги мне. Ладно. Но если ты убьёшь нас обоих, я вернусь призраком и буду вечно портить тебе все оргазмы.

Его губы дрогнули.

– Договорились.

***

Оказалось, что управлять "примитивной повозкой"было не так просто, как он думал.

Первые пять минут я провела, вцепившись в ручку над дверью, наблюдая, как Оберон пытается понять разницу между газом и тормозом.

Машина дёргалась. Глохла. Взревела так громко, что я была уверена – мотор сейчас взорвётся.

– Мягче! – заорала я, когда мы чуть не врезались в мусорный бак. – Педаль нажимается МЯГЧЕ!

– Она не слушается! – рявкнул он в ответ, выкручивая руль. Машина резко свернула, шины взвизгнули. – Эта тварь живёт своей жизнью!

– Потому что ты давишь на газ, как будто пытаешься её убить!

– Может, я и пытаюсь! Она заслужила!

Я закрыла глаза, прижав ладонь ко лбу.

Я умру. Не от яда. От автокатастрофы, которую устроит бессмертный идиот.

Но постепенно – очень, очень постепенно – он начал понимать. Движения стали плавнее. Машина перестала дёргаться. Мы выехали на главную дорогу, и он даже умудрился влиться в поток, не вызвав аварию.

Я осторожно разжала пальцы на ручке.

– Неплохо, – призналась я. – Для первого раза.

Его губы изогнулись в довольной усмешке.

– Я же говорил. Грифоны куда сложнее.

Я фыркнула, но не стала спорить.

Город плыл за окном – тусклые огни, мокрые улицы, редкие прохожие под зонтами. Дождь барабанил по крыше машины, монотонный и успокаивающий. Я откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза.

Боль пульсировала в плече – глубокая, жгучая, с каждым ударом сердца накатывающая сильнее. Чувствовала жар, растекающийся по руке, ползущий к груди. Тошнота подступила к горлу.

Не сейчас. Только не сейчас. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

– Кейт.

Голос Оберона вырвал меня из забытья.

Я открыла глаза. Мы остановились перед небольшим зданием – старый дом, переделанный под магазин. Вывеска над дверью: "Лунный свет и тени". Витрина затянута тёмными шторами. Внутри тускло мерцал свет.

– Мы здесь, – бросил он, глядя на меня. – Ты можешь идти?

Я кивнула, хотя голова кружилась.

– Конечно.

Он не поверил – я видела это в его взгляде. Но не стал спорить.

Мы вышли из машины. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвил. Я сделала шаг, пошатнулась. Оберон поймал меня за локоть – крепко, уверенно.

– Держись за меня, – приказал он.

– Ты сам едва стоишь на ногах, – возразила я, но рука всё равно легла на его плечо.

Мы дошли до двери вдвоём – не торопясь, опираясь друг на друга. Два раненых идиота, которые отказывались сдаваться.

Я толкнула дверь.

Колокольчик над входом звякнул – резко, пронзительно.

Внутри пахло травами. Сушёной лавандой, шалфеем, чем-то терпким и горьким, что щекотало ноздри. Полки тянулись вдоль стен, заставленные банками, бутылками, связками сушёных растений. Свечи мерцали в углах, отбрасывая танцующие тени на потолок.

И в центре, за прилавком, сидела женщина.

Пожилая – лет шестьдесят, может, больше. Седые волосы, заплетённые в толстую косу. Острые черты лица, глубокие морщины у глаз. Глаза – тёмные, почти чёрные, холодные, как зимний лёд.

Она подняла взгляд, когда мы вошли.

И застыла.

Видела, как что-то изменилось в её лице. Мышцы напряглись. Губы сжались в тонкую линию. Взгляд скользнул по мне – быстро, оценивающе – потом переместился на Оберона.

И остановился.

Безмолвие затянулось.

Женщина плавно поднялась со стула. Движения были осторожными, как у хищника, который оценивает угрозу.

– Нет, – сказала она. Голос был низким, хриплым, полным холодной ярости. – Убирайтесь. Сейчас же.

Я моргнула.

– Что? Мы только…

– Я сказала – убирайтесь! – Она шагнула вперёд, и воздух вокруг неё словно сгустился, стал тяжелее. – Я не обслуживаю фейри. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Оберон напрягся рядом со мной. Почувствовала, как его рука сжалась на моём плече.

– Мы пришли не для…

– Мне плевать, зачем вы пришли! – Её голос стал громче, резче. Глаза полыхнули яростью. – Ты – фейри. Я чувствую твою вонь за километр. Запах летнего двора. Запах лжи, крови и предательства. – Она сплюнула на пол. – Убирайся из моего дома.

Молчание упало, как топор.

Почувствовала, как Оберон окаменел рядом. Мышцы под моей рукой натянулись, как струны. Дыхание стало размеренным, контролируемым – слишком контролируемым.

– Послушайте, – я шагнула вперёд, оказываясь между ним и ведьмой. – Я понимаю, что у вас… история. Но мне нужна помощь. Меня укусил грим. – Я сдернула куртку с плеча, обнажая почерневшую, вздувшуюся рану. – Яд уже в крови. Если вы не поможете, я умру. Через день. Может, меньше.

Женщина посмотрела на рану. Видела, как её взгляд задержался на почерневшей коже, на тёмных венах, расходящихся от центра.

Что-то дрогнуло в её лице.

Потом снова окаменело.

– Не моя проблема, – бросила она холодно. – Ты связалась с фейри – сама виновата. Умри с ним. Может, хоть так мир станет чище.

Ярость вспыхнула во мне – горячая, ослепляющая.

– Да пошла ты! – рявкнула я, шагая вперёд. – Я не просила вязаться во всё это дерьмо! Я просто оказалась не в том месте не в то время! – Голос сорвался, задрожал. – Я не хочу умирать. Не так. Не от чёртова яда, который сжирает меня изнутри!

Молчание.

Женщина смотрела на меня – долго, пристально. Видела, как в её глазах боролись эмоции. Гнев. Презрение. И что-то ещё. Что-то похожее на… жалость?

– Пожалуйста, – прошептала я, и последние остатки гордости рухнули. – Я умоляю. Помогите мне. Мне всего двадцать пять. Я не хочу гнить заживо.

Безмолвие затянулось. Вечность.

Потом женщина выдохнула – долго, устало.

– Чёрт, – пробормотала она, потирая переносицу. – Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Она повернулась к полкам, начала доставать банки – быстро, резко, со злостью, которая читалась в каждом движении.

– Я помогу тебе, – бросила она через плечо. – Но не ему. – Она ткнула пальцем в сторону Оберона, не оборачиваясь. – Он остаётся за порогом. Если зайдёт хоть на шаг дальше – клянусь, я спущу на него всё, что у меня есть. А у меня, поверь, девочка, есть чем его угостить.

Я обернулась к Оберону.

Он стоял неподвижно, лицо окаменело. Янтарные глаза были холодными, пустыми. Но видела напряжение в скулах, в сжатых кулаках.

– Оберон… – начала я.

– Иди, – его голос был ровным, безэмоциональным. – Вылечись. Я подожду снаружи.

– Но…

– Иди, Кейт. – Он встретился со мной взглядом, и в золотых глазах мелькнуло что-то сырое, болезненное. – Ты нужна мне живой. Не мёртвой.

Что-то сжалось в груди.

Я кивнула, не в силах говорить.

Он развернулся и вышел. Дверь за ним тихо захлопнулась. Колокольчик жалобно звякнул.

Морриган Блэквуд повернулась ко мне, держа в руках несколько банок и связку сушёных трав.

– Раздевайся, – приказала она. – До пояса. И садись вон туда. – Она указала на старое кресло в углу.

Я повиновалась – неловко стаскивая футболку. Холод обжёг кожу. Я опустилась в кресло, и старая кожа заскрипела подо мной.

Морриган подошла ближе, опустилась на колени рядом. Её пальцы – холодные, жёсткие – коснулись края раны, обвели почерневшую кожу.

– Обычная мазь не поможет, – выдохнула она, и в голосе звучала мрачная решимость. – Яд грима – это не просто отрава. Это проклятие. Живая тьма, которая пожирает плоть и душу. – Она посмотрела мне в глаза. – Его нужно выжечь. Вырвать. Заставить покинуть твоё тело.

Холод пробежал по позвоночнику.

– Как?

Она не ответила. Просто поднялась и начала расставлять свечи вокруг кресла – чёрные, толстые, пахнущие чем-то горьким и дымным. Зажгла их одну за другой. Пламя вспыхнуло – слишком ярко, слишком высоко, неестественного зеленоватого оттенка.

Потом достала нож.

Длинное изогнутое лезвие, покрытое рунами, которые пульсировали тусклым светом.

Моё сердце бешено забилось.

– Что ты собираешься делать? – Голос прозвучал выше, чем хотелось.

Морриган начала растирать травы в ступке – резко, яростно. Запах усилился, стал удушающим. Она добавила что-то тёмное и маслянистое из бутылки без этикетки. Жидкость зашипела, задымилась.

– Яд нужно вызвать, – объяснила она, не поднимая глаз. – Дать ему форму. Материализовать. А потом – вырезать.

Желудок свело.

– Ты… ты хочешь вырезать его из меня?

– Я хочу спасти тебе жизнь, девочка. – Её чёрные глаза впились в мои. – Но если ты слишком труслива, чтобы вынести боль – дверь вон там. Иди и сдохни в канаве. Мне всё равно.

Ярость вспыхнула, перекрывая страх.

– Делай, – прошипела я сквозь зубы. – Давай, старая карга. Делай своё дерьмо.

Её губы дрогнули – почти улыбка.

– Вот и хорошо.

Она обмакнула пальцы в дымящуюся пасту и нанесла её на рану.

Жжение началось мгновенно – острое, саднящее, как будто в плоть втирали битое стекло. Я зашипела, вцепилась в подлокотники.

Морриган начала шептать.

Слова были незнакомыми – древними, гортанными, полными силы, от которой воздух вокруг сгустился, стал тяжёлым. Свечи вспыхнули ярче, пламя заплясало, отбрасывая безумные тени на стены.

И боль усилилась.

Не просто жжение. Это было… глубже. Словно что-то живое шевелилось под кожей, скребло когтями изнутри, пыталось вырваться. Я почувствовала, как яд отзывается на заклинание – пульсирует, извивается, борется.

– Что… что ты делаешь?! – задохнулась я.

– Вызываю его, – прошипела Морриган, не прерывая шёпота. – Заставляю проявиться.

Она подняла нож.

Лезвие сверкнуло в свете свечей.

И опустилось.

Резкий, точный разрез – прямо через центр раны.

Боль взорвалась.

Белая. Ослепляющая. Всепоглощающая.

Я закричала – долго, пронзительно, не в силах остановиться. Весь мир сжался до этой боли, до ощущения, будто меня режут, рвут, выворачивают наизнанку.

Из раны полезло что-то чёрное.

Видела это сквозь пелену слёз – тёмная, маслянистая субстанция, которая двигалась сама по себе. Извивалась. Как живая. Как змея, выползающая из плоти.

Тошнота накрыла волной.

Дверь с грохотом распахнулась.

Оберон.

Он ворвался в комнату – бледный, с безумным взглядом, пошатываясь, но движущийся с яростной решимостью. Морриган обернулась, начала что-то кричать, но он не слушал.

Он был рядом в секунду.

Его рука схватила мою – крепко, до боли. Пальцы сплелись с моими, сжались так, что я почувствовала каждую косточку, каждую мозоль.

– Я здесь, – выдохнул он хрипло, опускаясь на колени рядом. Янтарные глаза впились в мои – яркие, немигающие, полные чего-то сырого и отчаянного. – Я здесь, Кейт. Смотри на меня. Только на меня.

– Вон отсюда, фейри! – зарычала Морриган. – Ты всё испортишь!

– Чтоб тебя гоблины утащили, – бросил он, не отрывая взгляда от моего лица. – Я не уйду.

Ведьма зашипела что-то гневное, но вернулась к работе. Нож снова опустился, режа глубже, и я закричала опять.

Рука Оберона сжалась сильнее.

– Слушай меня, Кейт— его голос был низким, напряжённым, но твёрдым. – Слушай мою историю. – Он провёл большим пальцем по моим костяшкам – нежно, успокаивающе. – Я расскажу тебе, как чуть не развязал войну с Весенним двором из-за павлина.

Сквозь пелену боли я моргнула.

– Что?

– Павлина, – повторил он, и губы дрогнули в подобии улыбки. – Королева Верена прислала его мне в подарок. Редкая птица из смертных земель, с оперением цвета весенних цветов и золота. Она сказала, что это символ мира между нашими дворами.

Морриган резала глубже. Чёрная субстанция сочилась, и ведьма шептала заклинания, вытягивая её, заставляя покинуть моё тело. Боль пульсировала волнами.

– И что ты сделал? – выдавила я, цепляясь за его голос, как за спасательный круг.

– Я… – Он замолчал, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на смущение. – Я его съел.

Я уставилась на него.

– Ты… что?

– В моё оправдание скажу – я был пьян. – Его пальцы продолжали поглаживать мои. – Летние вина коварны. Особенно после трёх дней пиршества в честь солнцестояния. И эта проклятая птица не заткнулась. Кричала всю ночь под моими окнами. Я вышел, чтобы приказать слугам убрать её. Но она… набросилась на меня.

Несмотря на боль, я почувствовала, как губы дёргаются.

– Павлин напал на Короля Лета?

– Эта тварь была одержима, – усмехнулся он мрачно. – Клевала, била крыльями, целилась прямо в глаза. Так что я… отреагировал инстинктивно. – Пауза. – Сломал ей шею. А потом приказал поварам приготовить.

– Ты… – Смех вырвался сквозь боль, истеричный, задыхающийся. – Ты сожрал дипломатический подарок?

– К утру от неё остались только перья, – признался он. – Прекрасный вкус, между прочим. Нежное мясо.

Морриган что-то пробормотала – то ли ругательство, то ли заклинание. Нож двигался, вырезал, вытягивал яд. Я кричала, но сквозь крик прорывался смех – безумный, надломленный.

– Королева Верена объявила это оскорблением, – продолжал Оберон, голос стал мягче, интимнее. – Потребовала публичных извинений. Компенсации. Моей головы на блюде. – Его большой палец чертил круги на моей ладони. – Я отправил ей перья. Все до единого. В золотой шкатулке. С запиской: "Спасибо за ужин".

– Идиот, – выдохнула я, и слёзы текли по щекам – от боли, от смеха, от всего сразу. – Ты полный идиот.

– Абсолютный, – согласился он, и янтарный взор потеплел. – Потребовалось двадцать лет переговоров и три магических артефакта, чтобы уладить конфликт. – Он наклонился ближе, лоб почти коснулся моего. – Но, знаешь что? Оно того стоило. Лучший ужин в моей жизни.

Морриган откинулась назад, вытирая окровавленные руки о тряпку. На полу у её ног лежало что-то чёрное и скрученное – остатки яда, материализованного и вырванного. Оно ещё шевелилось, извивалось, как умирающая змея.

Ведьма посмотрела на него с отвращением, пробормотала что-то резкое на незнакомом языке. Чёрная масса вспыхнула зелёным пламенем и рассыпалась пеплом.

– Готово, – сказала она хрипло, и в голосе звучала усталость. – Яд извлечён. Рана чистая. Заживёт за пару дней. – Она поднялась с колен, суставы хрустнули. – Но шрам останется. Всегда остаётся.

Я кивнула, не в силах говорить. Горло пересохло, губы потрескались. Тело было как чужое – тяжёлое, измотанное.

Оберон всё ещё держал мою руку. Не отпускал. Просто смотрел на меня – долго, пристально, с чем-то невысказанным в глазах.

Морриган подошла к раковине. Вода зашумела. Она молча мыла руки – долго, методично, смывая кровь и остатки магии. Обернулась вполоборота, бросила через плечо:

– Кстати, зелье подействует на весь организм. – Взгляд скользнул на мой гипс – быстро, почти незаметно. – К утру кость тоже срастётся. Сможешь снять эту штуку.

Я моргнула, не сразу поняв.

– То есть… нога?

– Нога, – подтвердила она равнодушно, как будто говорила о погоде. – Магия не выбирает, что лечить. Она восстановит всё повреждённое. – Морриган указала на дверь. – А теперь убирайтесь. И больше не возвращайтесь. Чем дольше вы здесь, тем больше неприятностей накликаете.

Что-то тёплое разлилось в груди – облегчение, невероятное и внезапное.

Я попыталась встать. Ноги подкосились – слабость после боли, после ритуала. Оберон поймал меня, подхватил под локоть.

– Осторожнее, – пробормотал он.

Я кивнула, опираясь на него. Мы двинулись к выходу, но Оберон вдруг остановился.

– Подожди, – произнёс он тихо.

Морриган замерла. Обернулась не торопясь. В чёрных глазах вспыхнуло раздражение.

– Что ещё?

Оберон отпустил меня – осторожно, убедившись, что я стою твёрдо. Шагнул вперёд. Выпрямился – несмотря на слабость, несмотря на бледность. В нём проснулось что-то… королевское. Властное.

– Я хочу заключить сделку, – произнёс он ровно.

Безмолвие упало, как лезвие гильотины.

Морриган уставилась на него. Потом расхохоталась – резко, без тени веселья.

– Сделку? С тобой? – Она покачала головой. – Ты ничто, мальчик. Смертный. Бессильный. У тебя нет ничего, что я бы захотела.

– У меня есть слово, – ответил он, и голос стал тише, опаснее. – Слово Короля Лета. Клятва, данная согласно Древним Законам Подгорья.

Морриган перестала смеяться. Глаза сузились.

– Ты больше не король.

– Но я им был, – оборвал он. – И законы фейри не отменяются печатями изгнания. Моё слово всё ещё связывает. Моя клятва всё ещё имеет силу перед любым судом Подгорья. – Он сделал шаг ближе. – Одна услуга. Любая. В обмен на информацию.

Я почувствовала, как что-то изменилось в воздухе. Он сгустился. Потяжелел. Как будто сама реальность прислушалась.

Морриган смотрела на него долгим взглядом. В чёрных глазах плескалось что-то острое, расчётливое.

– Любая услуга, – повторила она неспешно, взвешивая каждое слово. – От Короля Лета. Даже падшего. – Усмешка тронула губы. – Это… щедрое предложение. Неслыханно щедрое. Глупое даже. Только дурак отказался бы.

– Тогда не отказывайся, – сказал он твёрдо.

Молчание затянулось. Видела, как Морриган думает, взвешивает. Пальцы её постукивали по дверному косяку – раз, два, три.

– Формулируй точнее, – бросила она наконец, и голос стал жёстче. – Фейри скользкие создания. Особенно короли. Особенно те, кому нечего терять. Мне нужны детали. Ограничения. Условия.

Оберон кивнул. Я увидела, как что-то вспыхнуло в его взгляде – уважение к её осторожности.

– Одну услугу, – начал он размеренно, отчеканивая каждое слово, как будто читал древний договор. – Которую я, Оберон, Король Летнего Двора Подгорья, исполню лично, когда ты, Морриган Блэквуд, её потребуешь.

Любая услуга, находящаяся в пределах моих возможностей – физических, ментальных или магических, если я верну свою силу. – Пауза. – Не требующая от меня предательства моего народа, убийства невинного, нарушения Древних Законов или отречения от моей истинной природы.

Услуга, ограниченная сроком исполнения в один лунный месяц по исчислению Подгорья с момента требования. После исполнения – долг погашен полностью, связь разорвана безвозвратно, никаких дополнительных обязательств не остаётся.

Морриган слушала, не отрывая взгляда. Когда он замолчал, она прищурилась.

– А если ты умрёшь до того, как я потребую услугу?

– Тогда долг переходит к моему законному наследнику, если таковой имеется, – ответил он без колебаний. – Если наследника нет – обязательство считается аннулированным. Я не связываю никого, кроме себя и своей крови.

– А если ты не вернёшь силу? Останешься человеком навсегда?

– Тогда я исполню то, что способен исполнить смертный, – проговорил он ровно. – Но клятва останется в силе. Моё слово не зависит от моей магии.

Морриган плавно обошла его – как хищник, изучающий добычу. Остановилась перед ним лицом к лицу, посмотрела прямо в глаза.

– И за это, – выдохнула она тихо, – ты хочешь…?

Оберон не моргнул. Держал её взгляд.

– Информацию о том, кто меня изгнал. Чьи печати на моей спине. Как их снять. И как мне вернуться в Подгорье.

Морриган усмехнулась.

– Четыре вопроса за одну услугу? Жадный.

– Это один путь, – парировал он. – Информация связана. Ответ на один вопрос даёт ответ на остальные. Я не прошу у тебя секретов всего Подгорья. Только знание о том, что со мной сделали и как это исправить.

Она изучала его лицо – долго, пристально. Видела, как что-то меняется в её взгляде. Расчёт. Любопытство. И… что-то ещё. Может, уважение?

– Хорошо, – сказала она наконец, и голос стал формальным, ритуальным. – Я, Морриган Блэквуд, ведьма сумеречных земель, принимаю клятву. Одна услуга от Оберона, Короля Летнего Двора Подгорья, на условиях, им озвученных, в обмен на знание, которым я владею о его изгнании, природе печатей на его плоти, способе их снятия и пути возвращения в мир фейри. – Пауза. – Связь заключена. Долг признан. Пусть магия засвидетельствует.

Воздух вспыхнул.

Я увидела это – тонкую нить света, протянувшуюся между ними. Золотую с его стороны, чёрную с её. Они сплелись в воздухе, завязались сложным узлом, вспыхнули ярким пламенем, а потом исчезли, впитавшись в их кожу – в его правое запястье, в её левое.

На секунду я увидела символ, выжженный светом на их коже – круг, переплетённый с руной, которую я не узнала. Потом он погас, растворился.

Оберон выдохнул – медленно, контролируемо. Пошатнулся. Я инстинктивно шагнула к нему, но он поднял руку, остановил меня.

– Я в порядке, – проговорил он хрипло.

Морриган тоже выглядела бледнее. Провела рукой по лицу, вздохнула.

– Что ж, – пробормотала она. – Сделка есть сделка. Давно не заключала клятв с фейри. Забыла, как это… истощает. – Она посмотрела на него серьёзно. – Задавай вопросы, мальчик. Выполню свою часть. Но готовься к ответам. Они тебе не понравятся.

Оберон кивнул. Выпрямился. Стянул футболку через голову одним движением, обнажая спину.

– Посмотри на руны, – сказал он тихо, поворачиваясь спиной к ней. – Скажи, чей это почерк. Чьи печати сделали меня смертным.

И я снова увидела его спину.

Руны.

Десятки рун, вырезанных в кожу – глубокие, неровные. Они покрывали всю спину, от плеч до поясницы, сплетались в сложный, пугающий узор. Некоторые светились тусклым красным, как угли. Другие были чёрными, мёртвыми, как будто высасывали свет.

Морриган подошла ближе. Изучала спину долго, молча. Пальцы провели по воздуху рядом с рунами, не касаясь кожи, и я увидела, как они слегка дрожат.

– Господи, – выдохнула она наконец. – Это…

Она замолчала. Лицо побледнело ещё больше.

– Что? – Голос Оберона был напряжённым, контролируемым. – Что ты видишь?

Морриган отступила на шаг. Достала из кармана что-то – маленькое зеркальце в потемневшей оправе. Поднесла к его спине, всматриваясь в отражение рун.

– Печати изгнания, – выдохнула она хрипло. – Древние. Запретные. Я видела упоминания о такой магии лишь в книгах, которые не должны были сохраниться. – Она провела зеркалом вдоль позвоночника, и лицо её мрачнело с каждой секундой. – Их накладывают не просто чтобы изгнать. Чтобы стереть. Сделать так, будто существа никогда не было.

– Кто их наложил? – прорычал Оберон, мышцы напряглись под изрезанной кожей.

Морриган покачала головой, не отрывая взгляда от зеркала.

– Я не вижу подписи. Маг замаскировал свой след. Искусно. Профессионально. – Она убрала зеркало, посмотрела ему в глаза. – Но сила… сила огромна. Кто-то из Высших фейри. Или… – Голос упал до шёпота. – …или несколько магов, работающих вместе. Ритуал такой сложности не под силу одному, даже самому могущественному.

Холод пробежал по моему позвоночнику.

– Ты должен был умереть в первые дни, мальчик. Печати должны были съесть твою память, твою сущность, растворить тебя изнутри. Превратить в пустую оболочку. Почему ты выжил…

– Загадка, – закончил он тихо.

– Или чудо. – Морриган направилась к полкам, достала старую книгу – кожаный переплёт, страницы пожелтели от времени. Раскрыла на нужной странице, изучила текст. – Печати можно снять. Теоретически.

Оберон натянул футболку обратно, развернулся к ней.

– Как?

Она провела пальцем по строкам, испещрённым рунами.

– Нужны три артефакта, – произнесла она размеренно. – Связанные с природой печатей. Они… резонируют с магией изгнания. Можно использовать их, чтобы разорвать связь, ослабить руны настолько, чтобы я смогла их стереть.

– Какие артефакта? – Я шагнула ближе, всматриваясь в книгу.

Морриган перевернула страницу. Там были рисунки – грубые, но детальные. Три предмета, изображённые чёрными чернилами.

– Первый – Осколок Ночного Стекла, – она ткнула пальцем в изображение чёрного кристалла неправильной формы. – Камень, который поглощает и хранит магию. Редкий. Опасный.

– Где он? – спросил Оберон резко.

Морриган задумалась, взгляд стал отстранённым.

– Этот… возможно, в нашем мире. – Она провела рукой по лицу. – Слышала от одного торговца, с которым иногда имею дело – он говорил, что видел нечто похожее у коллекционера."Богач, скупает всякую оккультную дрянь. – Пауза. – Маркус Холлоуэй, кажется. Но где он живёт, что за дом… – Она пожала плечами. – Понятия не имею. Я не слежу за смертными коллекционерами. Мне это не нужно.

Я кивнула. Имя – уже хорошо.

– Второй? – Голос Оберона был напряжённым.

Морриган перевернула страницу, указала на изображение кинжала с изогнутым лезвием.

– Клинок Рассечённой Тени. Лезвие из материала, который не существует ни в вашем мире, ни в Подгорье. Он может резать не плоть, а саму магию. Путы. Печати. Проклятья. – Она покачала головой. – Но где он сейчас – понятия не имею. Эти вещи переходят из рук в руки. Чёрный рынок, частные коллекции, аукционы для тех, кто знает. Я не слежу за артефактами в мире смертных. Вам придётся искать самим.

Я сглотнула. Отлично. Ищи иголку в стоге сена.

– А третий? – Мой голос прозвучал тише, чем хотелось.

Морриган посмотрела на Оберона долгим, тяжёлым взглядом.

– Корона Солнечного Света, – выдохнула она. – Твоя корона, мальчик. Та, что была на тебе, когда ты правил Летним двором.

Безмолвие упало, абсолютное.

Оберон застыл. В его глазах бушевала буря.

– Моя корона, – повторил он тихо, и в голосе звучало что-то опасное.

– Её забрал тот, кто тебя предал, – продолжала Морриган, не отводя взгляда. – Как трофей. Или как ключ. Корона связана с твоей сущностью, с твоей силой. Без неё печати не снять полностью. Она… часть тебя.

– Где она? – прорычал он.

– Вероятно там, где оставил, в Подгорье. – Морриган скрестила руки на груди. – Может, в Летнем дворе. Может, спрятана. Может, тот, кто её украл, носит её как издевательство. – Пауза. – Тебе придётся вернуться туда. Найти её. Забрать.

Оберон провёл рукой по лицу. Видела, как пальцы дрожат – от ярости, от бессилия.

– Как? – выдохнул он.

Морриган вздохнула.

– Я могу открыть проход, – сказала она устало. – Старая магия. Рискованная. Но возможная. – Она подошла ближе, посмотрела ему прямо в глаза. – Но учти: ты войдёшь туда человеком. Слабым. Медленным. Если твои враги почуют тебя, если поймут, что ты вернулся…

– Я знаю, – оборвал он.

Молчание затянулось.

Я смотрела на него – на напряжённые плечи, сжатые кулаки. Что-то треснуло в груди.

– Подожди, – сказала я. – Даже если мы найдём все три артефакта… что с ними делать? Просто принести к тебе?

Морриган покачала головой.

– Не просто принести. Нужен ритуал. – Она вернулась к книге, пролистала несколько страниц. – Три артефакта должны быть активированы одновременно, в определённом месте, в определённое время. Осколок поглотит магию печатей. Клинок разрежет их связь. Корона… – Она замолчала. – …корона вернёт ему то, что было украдено. Его истинную природу.

Оберон кивнул не торопясь.

Почувствовала, как тяжесть этого знания навалилась на плечи. Три артефакта. Два где-то в человеческом мире – надо искать с нуля. Третий – в Подгорье, у того, кто его предал.

– Сколько времени у нас есть? – спросила я тихо.

Морриган посмотрела на меня.

– Не знаю. – Голос был честным, жёстким. – Печати продолжают работать. Постепенно съедают то, что от него осталось. Может, у тебя месяцы. Может, недели. – Взгляд скользнул на Оберона. – Но чем дольше тянешь, тем меньше шансов, что останется что-то, к чему можно вернуть силу.

Оберон выпрямился. В его глазах вспыхнула холодная решимость.

– Тогда мы не будем тянуть.

Морриган кивнула.

– Ищите Осколок. Если он действительно у Холлоуэя, начните с него. – Она захлопнула книгу. – Клинок найдёте через чёрный рынок. Там всё всплывает рано или поздно. А корону… – Она замолчала. – …оставьте напоследок. Это будет самым опасным.

Она подошла к двери, распахнула её шире. Холодный ветер ворвался внутрь. Где-то вдали прозвучал вой – протяжный, нечеловеческий.

Морриган замерла. Голова дёрнулась в сторону звука.

– Уходите, – выдохнула она тихо, и впервые я услышала в её голосе… страх? – Немедленно.

– Что это было? – Спросила я.

– Охотники, – бросила она. – Они почуяли магию. Ритуал был слишком мощным. – Она схватила меня за руку, впихнула что-то в ладонь – маленький камешек, тёплый на ощупь. – Если всё пойдёт к чертям – раздави его. Он перенесёт вас в безопасное место. Один раз. Используй с умом.

Я сжала камень.

– Спасибо…

– Не благодари. Беги. – Морриган толкнула нас к выходу. – И не возвращайтесь, пока не найдёте хотя бы один артефакт. Каждый раз, когда вы здесь, след усиливается. Они найдут меня. А я не собираюсь умирать за чужие грехи.

Мы выскочили на улицу. Дверь захлопнулась за нами, и я услышала, как щёлкнули замки – один, второй, третий. Магические барьеры вспыхнули вокруг лавки, делая её почти невидимой в ночи.

***

Оберон схватил меня за руку и бросил через плечо одно слово:

– К машине. Быстро.

Мы ринулись по тротуару, и мой гипс стучал по асфальту в бешеном ритме. Рука пульсировала болью от свежей раны, нога ныла под гипсом – зелье ещё не подействовало. Но адреналин заглушал всё: боль, страх, здравый смысл.

Вой прорезал ночь, протяжный и нечеловеческий, от которого кожа покрылась мурашками. Он звучал намного ближе, чем должен был, и это пугало больше всего.

Я обернулась на бегу и увидела их. Тени, движущиеся между фонарями, скользящие по краю света и тьмы. Это были не гримы. Что-то другое. Что-то выше, длиннее, с конечностями, которые изгибались под неправильными углами, и глазами, горевшими красным в темноте, словно раскалённые угли.

– Не смотри! – прорычал Оберон, дёргая меня вперёд с такой силой, что я едва не споткнулась. – Беги!

Машина маячила впереди, тёмный силуэт под уличным фонарём, там, где мы её оставили. Пятьдесят метров. Сорок. Тридцать. Каждый шаг казался слишком медленным, будто я бежала через густую воду.

Вой разнёсся эхом с разных сторон, окружая нас со всех направлений. Они загоняли нас, как стая волков загоняет оленя.

Двадцать метров до машины.

Тень метнулась из переулка слева. Огромная, волчья по форме, но неправильная во всём остальном. Она загородила нам путь, и надежда на спасение рухнула.

Оберон резко затормозил, выставив руку и закрывая меня своим телом. Услышала его рычание – низкое, утробное. Это был звук, который не должен был исходить из человеческого горла, но который, судя по всему, жил у него в крови.

Тварь ответила, и от его рыка волосы встали дыбом, а в груди что-то сжалось от первобытного страха. Она осторожно двинулась вперёд, красные глаза впились в нас с голодом и злобой.

– Назад, – прошипел Оберон, не отрывая взгляда от чудовища. – Не торопясь. Не беги.

Мы начали пятиться, шаг за шагом, стараясь не делать резких движений. Каждый мускул в моём теле кричал, чтобы я развернулась и побежала, но я заставила себя двигаться так, как он велел.

Вторая тварь выступила из тени позади нас, отрезая путь к отступлению. Мы оказались в ловушке между двумя охотниками, которые плавно сужали кольцо, готовясь к атаке.

Я стиснула камень Морриган так сильно, что острые края впились в ладонь, и почувствовала, как тёплая влага скользнула между пальцев. Кровь. Одно использование. Один шанс. И я даже не была уверена, сработает ли он.

– Оберон… – прошептала я, и голос дрожал.

– Знаю, – выдохнул он, не отрывая взгляда от тварей, которые неумолимо приближались.

Первый охотник присел, готовясь к прыжку. Мышцы напряглись под чёрной шкурой, и я поняла – у нас осталось секунды две, не больше.

– Сейчас, – прорычал Оберон. – Камень. Используй его!

Я разжала ладонь, подняла руку с камнем…

И замерла.

Потому что между нами и тварями вдруг появилась фигура.

Высокая. Одетая в тёмный плащ с капюшоном. В руках – лук. Длинный, изящный, будто выточенный из чёрного дерева и света одновременно.

Твари отпрянули. Зарычали – но в рыке теперь звучала… осторожность? Страх?

Фигура взмахнула рукой – и в пальцах материализовалась стрела. Золотая. Светящаяся.

Один выстрел.

Стрела со свистом пронзила воздух – слишком быстро для человеческого глаза – и вонзилась в грудь первого охотника.

Чудовище взвыло – высоко, нечеловечески – и рассыпалось в пепел. Просто… исчезло, будто его никогда не было.

Второй охотник развернулся и попытался убежать.

Вторая стрела. Золотая вспышка в ночи.

Пепел.

Третья тварь выпрыгнула из тени слева – быстрая, отчаянная.

Третья стрела перехватила её в воздухе. Ещё один взрыв золотого света, ещё одна куча пепла на мокром асфальте, а потом – безмолвие.

Абсолютное. Давящее.

Только ветер шелестел, разнося пепел по улице.

Фигура опустила лук. Стрелы исчезли, растворившись в воздухе, и она плавно повернулась к нам.

Я не дышала. Рядом Оберон напрягся, как хищник перед прыжком.

Фигура подняла руки – неспешно, осторожно – и откинула капюшон.

Лицо.

Я увидела лицо.

И поняла.

Это был не человек.

Это был самый настоящий фейри.

Глава 5

Фейри был мужчиной.

Нет – не мужчиной. Существом, которое притворялось мужчиной. Я видела две версии одновременно, и это раскалывало мозг.

Слой первый: полицейский. Лет тридцати пяти, крепкого телосложения, в тёмно-синей форме. Обычное лицо. Каштановые волосы. Усталые карие глаза. Значок на груди.

Слой второй: правда.

Кожа цвета лунного камня, почти светящаяся в темноте переулка. Глаза – не карие, а серебряные, как жидкая ртуть, холодные и бездонные. Волосы длинные, серебристо-белые, стянутые в хвост на затылке. Уши заострённые, изящные. Скулы слишком острые, слишком идеальные.

Лёгкая серебряная броня под полицейской формой – я видела, как она мерцала сквозь иллюзию, покрытая рунами.

Два образа накладывались друг на друга, дрожали, сливались и расходились, как плохо настроенный телевизор.

Это невозможно.

Мой мозг судорожно пытался выбрать одну версию, отбросить другую как глюк, ошибку восприятия – но обе цеплялись за реальность когтями, отказываясь исчезнуть.

От этого двоения желудок скрутило узлом. Я сглотнула кислоту, поднимавшуюся к горлу, зажмурилась – но даже с закрытыми глазами я _видела_ его. Оба образа пульсировали под веками красными вспышками, раскалывая череп изнутри.

Оберон резко напрягся. Я почувствовала это всем телом – как изменилось его дыхание, как сжались мышцы под кожей, как воздух вокруг него стал плотнее. Он замер, будто хищник, готовый к прыжку или бегству.

А потом наклонился ко мне. Совсем близко. Губы почти касались моего уха, дыхание обжигало кожу.

– Не смотри на его уши, – прошептал он так тихо, что я едва расслышала сквозь шум дождя. – Он под гламуром. Для обычных людей он выглядит как человек. Делай вид, что видишь именно это. Мы просто гуляли. Ничего не видели. Понятно?

Я моргнула. Один раз. Второй.

Что, блять?

Гламур? Я вижу сквозь магию?

– Кейт, – повторил он чуть жёстче, пальцы сжали моё плечо. – Понятно?

Я кивнула. Медленно. Мысли метались хаотично, но я заставила себя сосредоточиться. Играй роль. Не пялься на уши. Обычный человек. Обычный.

Незнакомец сделал шаг вперёд. Движение было плавным, бесшумным, будто он скользил по земле. Лук в его руках исчез – просто растворился в воздухе, как дым. Дождь барабанил по его плечам, стекал по плащу тёмными ручейками. Серебряные глаза скользнули по мне – быстро, оценивающе, – а потом переместились на Оберона и задержались.

– Вы в порядке? – спросил он.

Голос был глубоким, спокойным, с лёгким акцентом, который я не могла определить. Он звучал почти по-человечески.

Оберон выпрямился. Лицо стало непроницаемым, каменным. Он сделал шаг вперёд, слегка заслоняя меня собой.

– Да, – ответил он коротко. – Всё в порядке.

Незнакомец кивнул. Взгляд скользнул по переулку, по тёмным углам, откуда только что выскочили те… твари. Охотники. Или как там их называют.

– Бродячие собаки в этом районе стали проблемой, – сказал он, возвращая взгляд к нам. – Агрессивные, особенно стаями. Вам повезло, что я патрулировал неподалёку.

Я моргнула.

Собаки? Те монстры с зубами как лезвия и светящимися глазами?

– Обычно они не выходят так далеко в город, – продолжил он, изучая Оберона. – Что-то их привлекло.

Пауза. Тяжёлая.

Я почувствовала, как Оберон напрягся ещё сильнее.

– Мы просто гуляли, – выдавил он ровным тоном.

– Ага, – добавила я, и голос предательски дрожал. Не пришлось даже притворяться. – Огромные. Мы испугались. Думали, нападут. А потом вы… – Я запнулась, изображая замешательство. – Вы их прогнали? Это был… перцовый баллончик? Или петарды?

Незнакомец моргнул. Серебряные глаза сузились, изучая моё лицо.

– Что-то вроде того, – ответил он медленно. – Специальное средство. Для отпугивания… агрессивных животных.

– А, – я кивнула, изображая облегчение. – Понятно. Спасибо вам. Серьёзно. Мы бы не справились.

Он продолжал смотреть на меня. Долго. Слишком долго. Я чувствовала, как его взгляд сканирует моё лицо, ищет что-то.

Не пялься на уши. Обычный человек. Обычный.

– Холодно сегодня, правда? – выпалила я, изображая нервную болтовню. – Для марта как-то особенно. И дождь. Хотели устроить романтическую прогулку, а тут такое.

Я потянулась к Оберону и погладила его по руке – медленно, нежно, как делают влюблённые девушки, пытаясь успокоить своего мужчину. Его мышцы под моей ладонью были каменными от напряжения, но я продолжала поглаживать, изображая заботу.

– Да, милый? – Я посмотрела на него снизу вверх, пытаясь придать взгляду мягкость, преданность. – В следующий раз лучше в кино пойдём, правда?

Потом, не отрывая взгляда от его лица, я подняла руку выше и провела пальцами по его скуле. Нежно. Интимно. Так, как прикасаются только очень близкие люди.

Оберон замер на долю секунды. Я видела, как что-то мелькнуло в его глазах – удивление, может быть, или понимание игры. А потом его лицо расслабилось, стало мягче. Он накрыл мою руку своей, прижимая к своему лицу, и в уголках его губ появилась лёгкая улыбка.

– Конечно, маленькая дерзость, – произнёс он так естественно, что я чуть не поперхнулась. – Что угодно, только без этих чёртовых собак.

Незнакомец проследил за нашим обменом. Лицо его чуть расслабилось. Плечи опустились.

Оберон повернулся ко мне полностью, всё ещё держа мою руку у своей щеки. Большой палец медленно провёл по моему запястью – едва ощутимое прикосновение, но от него по коже побежали мурашки.

– Тебе холодно, – констатировал он негромко, глядя мне в глаза. – Нам действительно пора домой.

Я кивнула, не отводя взгляда. Это было странно – смотреть в его золотистые глаза и видеть в них не высокомерие, к которому я привыкла, а… заботу? Игру? Я не могла понять.

Незнакомец откашлялся.

– Вы уверены, что всё в порядке? – повторил он, но голос звучал уже не так настороженно. – Не ранены?

– Абсолютно, – ответил Оберон, не отпуская мою руку. – Просто напуганы. Хотим только домой. Согреться.

Он обнял меня за плечи, притягивая ближе. Я прислонилась к его боку, чувствуя тепло его тела сквозь мокрую одежду. Это было… неожиданно естественно. Будто мы действительно делали это сотни раз.

Незнакомец кивнул. Медленно.

– Конечно, – согласился он. – Это разумно.

А потом поднял руку.

Плавно. Изящно. Ладонь раскрылась, пальцы развернулись, и я увидела, как в воздухе закружилась золотая пыльца. Она сверкала под светом уличных фонарей, будто крошечные звёзды, и медленно плыла к нам.

Что за…

Оберон напрягся так сильно, что я почувствовала это всем телом. Его рука на моём плече сжалась.

– Это просто поможет вам успокоиться, – пояснил незнакомец мягко, почти убаюкивающе. – Снять стресс. Вы лучше выспитесь.

Пыльца коснулась моего лица. Тёплая. Сладкая. Она таяла на коже, впитывалась в поры, ползла по лицу живыми искрами. Пахла лесом, цветами и чем-то ещё – летним мёдом и забытыми снами. Чем-то древним, диким, что заставляло инстинкты кричать: опасно.

Я вдохнула.

И мой разум… дрогнул.

Ненадолго. На секунду. Мысли стали вязкими, как патока, медленными, будто я пыталась думать сквозь толщу воды. Края реальности размылись, потекли. Я моргнула, и всё вокруг показалось… мягче. Безопаснее. Будто кто-то накрыл мир тёплым пледом.

Что я здесь делаю?

Гуляла. Да. С парнем. Холодно. Хочется домой.

Я посмотрела на незнакомца. Обычный мужчина. Полицейский. Обычное лицо.

Уши?

Какие уши?

Обычные. Человеческие.

Рядом Оберон моргнул. Лицо его стало расслабленным, пустым. Взгляд рассеянным.

Незнакомец сделал шаг ближе. Голос звучал тепло, успокаивающе.

– Вы ничего необычного не видели, – сказал он тихо. – Просто гуляли. Было холодно. Замёрзли. Решили вернуться домой. Всё в порядке. Вы в безопасности.

Я кивнула. Медленно. Голова казалась тяжёлой.

– Холодно, – повторила я. Голос звучал отстранённо. – Очень холодно сегодня.

Оберон тоже кивнул. Движения медленные, механические.

– Нам пора, – пробормотал он. – Домой. Согреться.

Незнакомец отступил на шаг.

– Идите, – сказал он мягко. – Согрейтесь. Хорошего вечера.

Мы развернулись. Я шла, держась Оберона за руку, чувствуя, как холод пробирает до костей. Дождь лил. Асфальт блестел под фонарями. Машины проезжали мимо, обдавая брызгами.

Обычная ночь. Обычный город.

Ничего не произошло.

Мы дошли до машины. Оберон открыл дверь пассажирской стороны. Я послушно села. Он обошёл машину, сел за руль. Дверь захлопнулась с глухим стуком.

Тишина.

Дождь барабанил по крыше. Вода стекала по лобовому стеклу.

Я смотрела прямо перед собой. На размытые огни города. На мокрый асфальт.

Гуляли. Холодно. Домой.

И вдруг.

Уши.

Я видела уши.

Заострённые. Фейри. Он был фейри.

Мысли вернулись – резко, словно кто-то включил свет в тёмной комнате и одновременно вылил на голову ведро ледяной воды. Болезненно. Ослепляюще. Реальность врезалась в сознание с силой удара.

Я задохнулась, хватая ртом воздух. Сердце забилось так сильно, что я услышала пульс в ушах – гулкий, оглушающий.

Я резко обернулась к Оберону.

– Что, – выдохнула я, и голос сорвался, – какого хрена только что произошло?!

Он смотрел в зеркало заднего вида. Лицо жёсткое, челюсть напряжена. Пальцы сжимали руль так сильно, что костяшки побелели.

– Гламур, – ответил он тихо. – Магия иллюзий. Он пытался стереть нашу память. Заставить забыть, что мы видели.

– Ничего себе, – я провела ладонью по лицу, размазывая капли дождя. – Как в "Людях в чёрном"? Серьёзно?

Оберон молчал, не сводя глаз с дороги.

Несколько секунд я пыталась переварить информацию, но что-то не сходилось. Я сжала подлокотник, чувствуя, как внутри нарастает паника.

– Погоди. – Я резко повернулась к нему. – И?! Почему я всё помню?! Почему я видела его… его настоящего и ничего не забыла?!

Он завёл двигатель. Машина ожила, фары осветили пустую улицу впереди.

– Потому что ты Видящая, – сказал он, не глядя на меня. – Ты видишь сквозь магию. Сквозь гламур. Видишь то, что скрыто от обычных людей.

– Видящая?! – Голос взлетел выше. – Что за…

– Позже, – оборвал он резко. – Нам нужно уехать. Сейчас.

Он выжал газ. Машина рванула вперёд, колёса завизжали по мокрому асфальту.

Я обернулась, глядя в заднее стекло.

Сквозь дождь и тьму я увидела фигуру.

Незнакомец стоял посреди переулка. Неподвижный. Серебряные глаза светились в темноте, как у волка.

Он смотрел нам вслед.

Долго.

Пристально.

И даже на расстоянии я видела, как напряглись его плечи, как наклонилась голова, словно он что-то обдумывал.

Что-то его насторожило.

Что-то не так.

Машина свернула за угол, и фигура исчезла из виду.

Оберон петлял по узким улицам Белфаста – мимо закрытых пабов с потемневшими витринами, мимо викторианских зданий из красного кирпича, почерневших от времени и дождей. Фонари отбрасывали жёлтые пятна на мокрый булыжник. Где-то вдалеке взвыла сирена – полиция или скорая, не разобрать.

Город спал. Но я чувствовала – что-то в нём бодрствовало. Что-то древнее, притаившееся в тенях между домами.

Но ощущение не прошло.

Холодное. Тяжёлое. Будто за нами следили. Будто мы не обманули его до конца.

Я развернулась к Оберону. Мысли метались хаотично, складываясь в одну кричащую реализацию.

– Видящая?! – выпалила я, и голос сорвался на крик. – Ты говоришь мне, что я какая-то гребаная Видящая, и ты, блять, сейчас мне об этом сообщаешь?!

Оберон не ответил. Смотрел прямо на дорогу, руки сжимали руль, челюсть напряжена так сильно, что я видела, как ходят желваки.

– Оберон! – рявкнула я. – Ты вообще слышишь меня?!

– Слышу, – выдавил он сквозь зубы.

– И?! Что значит "Видящая"?! Как ты вообще это понял?! И почему, чёрт возьми, ты не сказал мне раньше?!

Он выдохнул. Долго. С трудом. Провёл рукой по лицу, потёр переносицу, и я увидела, как дрожат его пальцы.

– Во-первых, – начал он устало, – в больнице. Когда я говорил на эльфийском. Ты меня поняла.

Я моргнула.

– Я… что?

– Ты поняла меня, – повторил он, бросая на меня быстрый взгляд. – Ты прислушивалась. Ты слышала и это изумление читалось в твоих глазах. Смертные не понимают наш язык. Никогда. Если только не изучали его годами. – Пауза. – Ты поняла инстинктивно.

Я открыла рот. Закрыла. Слова застряли в горле.

Я поняла его. В больнице. Я действительно поняла.

– Во-вторых, – продолжил он, возвращая взгляд на дорогу, – ты увидела гримов. Все фейри без исключения ходят под гламуром в вашем мире. Либо вообще не показываются. Смертные нас не видят. Они видят обычных людей, животных, тени. Что угодно, только не правду. – Он сжал руль сильнее. – Но ты видела.

Я нахмурилась, перебивая его:

– Может, они просто хотели, чтобы я их увидела? Сделали исключение, чтобы напугать. Или это было частью плана – показаться во всей красе, чтобы я обосралась от страха.

Оберон покачал головой.

– Гламур так не работает. Ты не можешь «выключить» его для одного конкретного человека, оставив для остальных. Это не прицельное оружие. Либо ты под гламуром для всех людей вокруг, либо ни для кого. – Он бросил на меня быстрый взгляд.

– Разум людей отказался бы верить. Переписал бы реальность. Кто-то увидел бы крупных собак. Кто-то – пьяных хулиганов. Кто-то вообще ничего не заметил бы, потому что мозг просто удалил бы невозможное из картинки. – Пауза. – Но ты, Кейт, видела монстров. Именно такими, какие они есть. Это значит, что с твоим восприятием что-то не так. Или очень даже так, в зависимости от точки зрения.

Я сглотнула, чувствуя, как холод ползёт по спине, обвивается вокруг рёбер, сдавливает лёгкие. Дышать стало труднее.

– То есть я… особенная? – Сарказм прозвучал слабее, чем хотелось.

– Или проклятая, – парировал он с усмешкой. – Зависит от того, как на это смотреть. И это называется "Видящая".

– Охренеть, – выдохнула я. – Просто… охренеть.

Оберон ничего не сказал. Вёл машину молча, взгляд сосредоточен на дороге.

Я откинулась на спинку сиденья. Закрыла глаза. Попыталась дышать ровно.

Видящая. Я Видящая.

Я вижу то, что другие не видят.

Я вижу монстров. Фейри. Магию.

Господи.

– И ты, – начала я, открывая глаза и снова глядя на него, – ты не мог сказать мне об этом раньше?!

– Не было времени, – бросил он резко.

– Не было времени?! – Я рассмеялась. Истерично. – У нас был целый день! День! Ты мог бы упомянуть: "Кстати, Кейт, ты Видящая, это значит, что ты в опасности, и все фейри захотят тебя либо убить, либо использовать!"Это было бы неплохо знать!

Оберон резко вывернул руль, свернул на обочину и остановил машину. Двигатель заглох. Тишина.

Он развернулся ко мне. Глаза тёмные, лицо жёсткое.

– Ты хотела знать? – спросил он тихо. Опасно тихо. – Хорошо. Вот правда. Видящие – редкость. Один на миллион. Может, реже. Они видят сквозь гламур, сквозь иллюзии, сквозь ложь. Они видят истинную природу вещей.

Пауза.

Я не дышала. Буквально. Лёгкие застыли на полувдохе, отказываясь работать.

Он продолжил, и голос стал жёстче, безжалостнее:

– И именно поэтому на них охотятся. Одни Дворы убивают их. Другие – порабощают. Дикие фейри используют как инструмент. Потому что Видящая – это глаза, которые нельзя обмануть. Это угроза. Для всех.

Кровь застыла в жилах.

– То есть…

– То есть, – оборвал он, – теперь, когда ты знаешь, что ты Видящая, твоя жизнь стала ещё опаснее. Поздравляю.

Я смотрела на него. На жёсткое лицо, сжатые челюсти, тёмные глаза, в которых плескалось что-то похожее на… вину?

– Стоп, – я резко развернулась к нему. – Стоп. Почему сейчас? Почему я вижу это только сейчас? Мне двадцать пять лет, Оберон! Двадцать пять! Если я Видящая, то где были все эти монстры и фейри раньше? Почему я их не замечала? Почему только сейчас всё полетело к чертям?!

Оберон не ответил сразу.

– Не знаю, – выдавил он наконец.

– Как это "не знаешь"?!

– Именно так! – огрызнулся он, бросая на меня взгляд. – Я не знаю! Видящие обычно проявляются рано. В детстве. Подростковом возрасте. Но иногда… иногда дар остаётся спящим. До определённого момента. До толчка.

– Толчок, – повторила я тупо.

– События, которое его пробуждает, – пояснил он. – Травма. Близость к смерти. Контакт с сильной магией. – Взгляд стал тяжелее. – Или контакт с фейри.

Молчание легло, между нами, как удар.

– Ты, – прошептала я, и голос прозвучал глухо, пусто. – Это из-за тебя.

Он не ответил. Не отрицал.

– Из-за того, что я встретила тебя. Из-за того, что ты… рядом. – Внутри что-то хрустнуло. Не от боли. От ярости. От осознания. – Ты разбудил это во мне. И даже не предупредил.

Грудь сжалась так сильно, что я едва могла дышать. Хотелось ударить его. Или разрыдаться. Или и то, и другое.

Я наклонилась вперёд – резко, импульсивно, – и пространство между нами сократилось до считанных сантиметров. Я видела каждую золотую искру в его радужках, каждую тень под скулами. Чувствовала тепло его тела в холодном салоне машины.

– Ты разрушил мою жизнь, – прошептала я, и слова прозвучали почти интимно в тишине. – Ты понимаешь это?

Он не отстранился. Не отвёл взгляда. Смотрел в упор, и в этих золотых глазах плескалось что-то первобытное, опасное.

– Возможно, —выдохнул он, и его дыхание коснулось моих губ. Тёплое. – Я не уверен. Но да, это… вероятно.

Слишком близко. Слишком много воздуха между нами и одновременно слишком мало.

Я резко откинулась назад, разрывая момент.

– Холмы Кейв-Хилл, – пробормотала я, глядя на тёмный силуэт на горизонте. – Там тоже… они есть?

Оберон проследил за моим взглядом.

– Везде, где есть старые места. Холмы. Леса. Камни. –Пауза. – Белфаст построен на костях древнего мира, Кейт. Фейри здесь были задолго до людей.

– Ладно, – сказала я после долгой паузы. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. – Хорошо. Теперь я знаю. Что дальше?

Он посмотрел на меня долго, изучающе. А потом завёл двигатель.

– Дальше, – сказал он, выруливая обратно на дорогу, – мы возвращаемся на постоялый двор. Отдыхаемся. А потом ты помогаешь мне найти два из трёх артефактов в твоём мире, и за это, как я и обещал, получишь горы золота.

– Золото, – я фыркнула. – Да. Потому что золото решит все мои проблемы. Особенно ту, где на меня теперь будут охотиться все фейри в радиусе… сколько? Всей Ирландии? Европы? Мира?

– Кейт…

– Нет, серьёзно, – перебила я, разворачиваясь к нему. Адреналин отступил, оставив за собой не страх, а что-то другое. Злость. Сарказм. Моя зона комфорта. – Ты только что сказал, что я ходячая мишень для всех существ из твоего мира. И твоё решение – дать мне золото и сказать "удачи"?

Оберон сжал челюсть.

– Я не…

– Так что вот что я хочу, – продолжила я, не давая ему закончить. – Помимо золота. Во-первых, ты меня защищаешь. Лично.

Я ткнула пальцем ему в грудь – резко, акцентируя каждое слово. Мышцы под тонкой тканью рубашки были каменными, напряжёнными.

– Лично, – повторила я, не убирая руку. – Это значит, ты рядом. Всегда. Пока это дерьмо не закончится. Пока твои артефакты не будут найдены, и ты не свалишь обратно в своё Подгорье. Согласен?

Его взгляд скользнул вниз – на мою руку на его груди, – потом вернулся к моему лицу. Что-то тёмное мелькнуло в золотых глазах.

– Согласен, – выдавил он, и голос прозвучал хрипловато.

Я медленно убрала руку, но ощущение твёрдых мышц под пальцами осталось. Впечаталось в кожу.

– Отлично. Во-вторых, – я выставила второй палец, – ты учишь меня. Как работает магия. Как работают фейри. Их правила, слабости, всё, что мне нужно знать, чтобы не сдохнуть в ближайшие сутки. Потому что я не собираюсь полагаться только на тебя.

Он бросил на меня быстрый взгляд. Что-то мелькнуло в золотых глазах. Уважение?

– Хорошо, – кивнул он. – Что ещё?

– В-третьих, – я усмехнулась, – когда всё это закончится, ты находишь способ выключить этот гребаный дар. Или хотя бы приглушить. Потому что я не собираюсь всю жизнь видеть монстров на каждом углу и жить с мишенью на спине.

Оберон задумался. Пальцы постукивали по рулю.

– Не уверен, что это возможно, – произнёс он медленно. – Дар Видящей – это часть тебя. Магия не работает так просто.

– Тогда найди способ, – отрезала я. – Ты же был королём, верно? У тебя должны быть связи. Знания. Что-то.

Он выдохнул.

– Попробую, – согласился он наконец. – Но не обещаю.

– Хорошо.

Я откинулась на сиденье, чувствуя, как напряжение медленно стекает с плеч. Кожаная обивка прилипала к мокрой спине, от одежды тянуло сыростью и чем-то металлическим – кровью, наверное. Дождь всё так же барабанил по крыше – монотонно, почти успокаивающе, – дворники скрипели, счищая воду. За окном мелькали размытые оранжевые пятна уличных фонарей, отражаясь в лужах на асфальте.

Я вдохнула глубже, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. В машине стало тихо – слишком тихо. Тишина давила, требуя заполнить её хоть чем-то.

– Почему ты не сказал ему? – спросила я, наблюдая за игрой света и тени на его профиле. – Тому фейри. Кто ты на самом деле. Он мог бы помочь, разве нет?

Оберон усмехнулся – коротко, резко, звук вышел почти как рык.

– Идиот, – бросил он, и я моргнула, не сразу поняв, о ком он. Пальцы его сжались на руле так сильно, что костяшки побелели. – Есть кучка фейри, которые называют себя… – он поморщился, будто само слово оставляло горький привкус во рту, – Стражами Грани. Играют в благородных защитников, держат баланс между мирами. Выслеживают диких фейри, которые нарушают границы. Не дают им бесчинствовать в вашем мире.

Я прислушалась к его голосу – низкому, с едва уловимой хрипотцой, которая появлялась, когда он злился. Интересно.

– Звучит… благородно? – устало протянула я.

– Звучит как самонадеянная чушь, – отрезал он, и в машине словно стало холоднее. Воздух сгустился, задрожал от невысказанной ярости. – Они не подчиняются ни одному Двору. Считают себя выше политики, выше законов Подгорья. – Мышцы на его челюсти напряглись, желваки заходили ходуном. – Я слышал о них. Никогда не встречался лично. Они держатся в тени, действуют по собственным правилам. И именно поэтому я им не доверяю.

– Но он же спас нас.

– Но это не значит, что он на нашей стороне, Кейт. Если бы он узнал, кто я, он мог бы решить, что свергнутый Король Лета – такая же угроза балансу. Или хуже – сдать меня тем, кто заплатит больше.

Во рту пересохло. Я облизнула губы, чувствуя солёный привкус пота.

– Получается, что доверять фейри – последняя глупость, – пробормотала я.

– Именно. – Он вернулся к дороге, и я увидела, как дёрнулась мышца на его скуле. – Пока я не знаю, кто стоит за тем, что меня выкинуло в мир смертных, я не могу доверять никому. Особенно фейри. Даже тем, кто прикрывается благородными целями.

Что-то холодное и скользкое шевельнулось в животе.

– Ты думаешь, он что-то заподозрил?

Оберон выдохнул – долго, с усилием, будто сдерживал что-то внутри.

– Не знаю. Печати забрали магию. Но фейри чувствуют друг друга. Даже без магии. – Пауза. Скрип кожи руля. – Это как… запах. Вкус в воздухе. Инстинкт. Он мог почувствовать что-то неправильное во мне.

Его голос упал ниже, стал хрипловатым.

– Вот почему я не могу рисковать. Один неверный шаг, и весть о том, что Король Лета жив и беспомощен, разнесётся по всему Подгорью быстрее лесного пожара. И тогда за мной придут не гримы.

Сердце ухнуло вниз.

– А кто?

Он посмотрел на меня. Долго. И в его глазах было столько тьмы, что я почувствовала – она затягивает, как трясина.

– Все, – прошептал он. – Абсолютно все, кто хочет моей смерти. А таких, поверь мне, немало.

Когда мы добрались до мотеля, я еле держалась на ногах. Каждый шаг давался с трудом, ноги подкашивались. Оберон помог мне выбраться из машины, подхватив под руку, когда я споткнулась о бордюр. Его прикосновение было твёрдым, надёжным – единственной реальной вещью в этом перевернувшемся мире.

Мы поднялись в номер. Он открыл дверь. Я прошла внутрь, стянула мокрую куртку, бросила её на стул и рухнула на кровать, даже не раздеваясь.

Последнее, что я почувствовала перед тем, как провалиться в темноту, – как Оберон накрывает меня одеялом. Осторожно. Почти нежно.

А потом – ничего.

Сон накрыл меня, как волна. Тяжёлый, чёрный, безжалостный.***

Я проснулась от тихого ритмичного звука – как будто кто-то считал про себя. Несколько секунд я пыталась сообразить, где нахожусь: потолок с жёлтым пятном от старой протечки, запах затхлости и дешёвого освежителя воздуха, жёсткий матрас под спиной.

Мотель. Побег. Гримы. Ведьма.

Память вернулась резко, как пощёчина. Моя рука метнулась к левому плечу – там, где грим вонзил свои мерзкие зубы. Под тонкой футболкой я нащупала гладкую кожу. Никаких следов укуса. Даже шрама не осталось.

Магия, чёрт возьми. Настоящая магия.

– Тридцать семь… тридцать восемь…

Я повернула голову на звук. Оберон отжимался от пола в двух метрах от моей кровати, спиной ко мне. Медленно, размеренно, с таким контролем, что казалось – он мог бы продолжать до бесконечности. Он был без футболки, только в тех украденных джинсах, и при дневном свете…

Господи.

Спина его была испещрена шрамами-рунами. Вчера в больнице и в полутьме лавки ведьмы они казались просто отметинами, но сейчас, когда серый мартовский свет пробивался сквозь дешёвые занавески, я разглядела их по-настоящему. Тёмные линии вились по лопаткам, спускались к пояснице, переплетались в сложные узоры, которые пульсировали чернотой при каждом движении.

Печати Изгнания. Запретная магия, превратившая короля фейри в смертного.

– …сорок девять… пятьдесят.

Мышцы на спине перекатывались под кожей – плечи, широчайшие, косые… Я залипла. Не могла отвести взгляд. Каждая линия его фигуры говорила о веках тренировок, о теле, созданном для боя, для власти, для…

Прекрати, Кейт. Он фейри. Бывший фейри. Временный союзник. И судя по-вчерашнему, полный засранец.

Но засранец с невероятно соблазнительной спиной, покрытой древними рунами, который сейчас медленно опускался вниз, замирая в нижней точке. Мышцы напряглись до предела, руны словно налились чёрной кровью, и…

– Пятьдесят один… пятьдесят два…

Я сглотнула, чувствуя предательское тепло внизу живота. Это просто несправедливо.

– Полюбовалась достаточно, или мне стоит перевернуться?

Его голос был ровным, без намёка на одышку, несмотря на нагрузку. Он даже не обернулся, продолжая отжиматься.

– Хотя вчера ты уже оценила мои достоинства на твёрдую семёрку, так что вид спереди тебя вряд ли впечатлит.

Я почувствовала, как краска заливает лицо. Чёрт. Он знал, что я проснулась. Конечно, знал. Слух у бывшего фейри, наверное, как у чёртовых летучих мышей.

– Я не любовалась, – огрызнулась я, приподнимаясь на локте. Гипс на ноге неприятно потянул, но боли почти не было. Странно. – Просто думала, насколько неудобно должно быть отжиматься с такой резьбой на спине. – Пауза. – Тебе было больно? Когда их наносили?

Оберон замер в верхней точке, потом плавно поднялся на ноги и обернулся.

И вот тогда я поняла, что спина – это ещё цветочки.

Грудь у него была широкая, рельефная, с россыпью старых шрамов. Да, я уже видела всё это в больнице. Дважды, если быть точной. Но тогда было легче – он был чужаком, аномалией, задачей. Теперь же, когда мы застряли вместе в этом гребаном мотеле, когда он стоял так близко, полуобнажённый и явно не смущённый, моему мозгу было труднее оставаться профессиональным. Мышцы пресса, низ живота, узкие бёдра в джинсах… или как капля пота медленно стекает по…

Стоп. Хватит.

Кейт, блять, возьми себя в руки.

Его волосы растрепались – для бывшего короля он выглядел удивительно по-человечески потрёпанным. На лбу блестела испарина. Золотистые глаза смотрели с лёгким прищуром. Он явно не поверил ни единому моему слову.

– Не знаю, – ответил он неожиданно тихо. – Не помню.

Я моргнула.

– Что?

Оберон потянулся за футболкой на стуле, но не надел её. Просто держал в руках, глядя на ткань так, словно видел что-то ещё.

– Я не помню, как мне наносили Печати. Не помню боли. – Он поднял взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, затерянное. – Последнее, что я помню перед больницей – это Пограничье.

– Пограничье? – переспросила я, медленно садясь на кровати.

– Земли между дворами. – Его пальцы сжали ткань сильнее. – Я был там… по делу. Пришёл… разобраться.

– Разобраться, – повторила я. – Это эвфемизм для "надрать задницу"?

Краешек его губ дёрнулся в почти-улыбке.

– Можно и так сказать. Был бой. Я помню клинки, кровь, магию… – Он замолчал, нахмурившись. – А потом темнота. Провал. Ничего. Следующее воспоминание – я просыпаюсь у ваших лекарей, в слабом теле, без магии, и какая-то дерзкая смертная девчонка оценивает меня на семёрку.

Я фыркнула, но внутри что-то сжалось. В его голосе звучала такая потерянность, такая… уязвимость. Король, который не помнил, как потерял свою корону.

– Значит, ты не знаешь, кто это сделал? – уточнила я.

– Нет. – Он наконец натянул футболку через голову, скрывая руны. – Морриган сказала, что для таких Печатей нужны минимум три мощных мага. Запретная магия, древние знания, сложный ритуал. Это не то, что делается на скорую руку в разгар битвы.

– То есть это было спланировано.

– Да. – Его голос стал жёстче. – Кто-то знал, где я буду. Кто-то подготовился. Возможно, правитель Зимнего Двора это сотворил. Или… – он запнулся, – …или кто-то из моих собственных людей предал меня.

– Кто-то из твоего Двора?

– Не знаю. – Оберон провёл рукой по лицу. – Я не знаю, Кейт. У меня провал в памяти длиной в три месяца. Я не знаю, кто наложил Печати. Не знаю, как оказался в лесах Ирландии. Не знаю, что происходит в Подгорье сейчас. – Его взгляд метнулся к окну, где за грязными занавесками виднелось серое мартовское небо. – Я даже не знаю, ищут ли меня. Или радуются, что я исчез.

Несколько секунд я молчала. Потом поднялась с кровати – осторожно, гипс всё ещё мешал – и подошла к нему.

– Можно посмотреть? – спросила я тихо. – На руны. Поближе.

Оберон посмотрел на меня удивлённо. Потом медленно кивнул, стянул футболку обратно и развернулся спиной.

Я коснулась кончиками пальцев его лопатки.

Кожа была тёплой, почти горячей после тренировки. Гладкой, если не считать шрамов. Я провела пальцем по одной из рун – линия была слегка приподнята, жёсткая, словно выжженная раскалённым клеймом. Узор шёл по диагонали от правого плеча к левому боку, пересекаясь с другими символами, формируя сложную сеть.

– Не похоже на обычные шрамы, – пробормотала я, ведя ладонью по его спине. – Они… живые. Как будто всё ещё работают.

– Потому что работают, – ответил Оберон глухо. – Морриган сказала, что Печати – это не просто блокировка магии. Это постоянное заклинание, вплетённое в плоть. Они держат меня смертным, пока кто-то не снимет их. Или пока я не умру.

Я провела пальцами между его лопаток, почувствовала, как мышцы напряглись под моим прикосновением.

– Мы снимем их, – сказала я. Не знаю, откуда взялась эта уверенность. Может, от того, как он стоял передо мной – гордый король, превращённый в беглеца, но всё ещё не сломленный. Может, от упрямства, которое всегда было моей слабостью. – Найдём артефакты, проведём ритуал, вернём тебе твою магию.

Оберон повернул голову, глядя на меня через плечо. В профиль он выглядел почти неземным: точёные черты, прямой нос, жёсткая линия челюсти.

– Ты не обязана…

– Заткнись, – перебила я. – Мы партнёры. Сделка есть сделка.

Пауза.

Потом он медленно развернулся ко мне. Лицом к лицу. Слишком близко. Я чувствовала тепло его тела, видела золотые искры в его глазах.

– Так, – сказала я слишком громко, отступая на шаг и присаживаясь обратно на кровать. – Хватит сентиментальностей. У нас есть работа.

Оберон усмехнулся – лёгкая, понимающая усмешка.

– Работа. Верно. – Он натянул футболку обратно. – Твоя нога. Как она?

Я посмотрела на гипс. Вчера он был тяжёлым, неудобным, нога ныла с каждым движением. Сейчас…

– Странно, – призналась я. – Почти не болит.

– Зелье Морриган. – Оберон подошёл ближе, опустился на корточки рядом со мной. Его лицо оказалось на уровне моего. – Она сказала, что кости срастутся за ночь. Могу снять гипс, если хочешь.

Я уставилась на него.

– Ты умеешь?

Усмешка тронула его губы.

– Я участвовал в битвах, где кости ломались как тростник. Я лечил раны, которые свели бы с ума ваших лекарей. Думаю, справлюсь с куском этого… – он поморщился, подбирая слово, – …искусственного камня.

Он достал из кармана джинсов украденный из магазина складной нож – маленький, дешёвый, но достаточно острый.

– Эй, подожди, – я отодвинулась. – Ты собираешься резать гипс ножом?

– А как ещё? – Оберон поднял бровь.

Я уставилась на нож, потом на свою ногу.

– А ты уверен, что не отрежешь мне что-нибудь важное?

Его губы дёрнулись в усмешке.

– Кейт, снять это —проще, чем вытащить стрелу из плеча, не задев артерию. – Он наклонил голову. – Доверься мне.

Я посмотрела ему в глаза – золотистые, искрящиеся, слишком серьёзные для шутки.

– Если отрежешь мне ногу, я убью тебя, – предупредила я.

– Справедливо.

Он осторожно взял мою ногу в гипсе, положил на своё колено. Его руки были тёплыми, сильными, но прикосновение – на удивление нежным. Он нащупал шов на гипсе, вставил кончик ножа и начал аккуратно резать.

Я наблюдала, затаив дыхание. Нож скользил по пластику медленно, методично, ни разу не соскользнув. Оберон работал сосредоточенно, склонив голову, растрепанные волосы падали на лоб. Его пальцы придерживали мою лодыжку, большой палец бессознательно поглаживал кожу над краем гипса.

Не думай об этом, Кейт. Не думай, какие у него тёплые руки. Не думай, как он касается твоей ноги. Не думай…

– Готово, – объявил Оберон, разрезав гипс.

Он осторожно раздвинул края и снял обе половины, обнажив мою ногу. Она выглядела бледной, слегка сморщенной, с красными отметинами.

– Пошевели пальцами, – велел он.

Я послушалась. Пальцы двигались легко, без боли.

– Теперь согни в колене.

Я согнула. Всё работало.

– Магия, – выдохнула я. – Чёртова магия.

– Привыкай, – ответил Оберон, поднимаясь. – Теперь это часть твоей жизни. – Он протянул мне руку. – И первый урок о мире фейри: магия имеет цену. Всегда. Зелье сработало, потому что ты заплатила кровью. В нашем мире ничего не даётся даром.

Я взялась за его ладонь – тёплую, сухую, сильную – и осторожно спустила обе ноги на пол.

Холодный линолеум неприятно обжёг босые ступни. Я оперлась на его руку и медленно встала.

Первая секунда – нормально. Вторая – тоже. Я перенесла вес на исцелённую ногу…

И мир качнулся.

Ноги подкосились. Мир накренился, и я врезалась в него – в твёрдую стену мышц и горячей кожи.

Запах обрушился первым. Сосны и дождь, земля после грозы и что-то дикое, первобытное – как если бы лес обрёл плоть и кровь. Под ухом гулко стучало его сердце. Быстро. Слишком быстро для того, кто всегда держал лицо невозмутимым.

– Осторожнее, – голос прокатился низкой вибрацией по груди, проник мне под рёбра. – Зелье исцелило кость, но мышцы ещё не окрепли.

Я подняла голову – и застыла.

Несколько сантиметров. Между нами было всего несколько чёртовых сантиметров.

Его взгляд упал на мои губы. Задержался. Секунда растянулась в вечность – тягучую, плотную, как мёд. Пальцы на моей талии впились сильнее, оставляя жгучие отпечатки даже сквозь ткань. Другая рука скользнула выше по спине – медленно, осторожно, почти к затылку…

Воздух сгустился. Потяжелел.

Я резко уперлась ладонью ему в грудь – твёрдую, горячую.

– Убери. Руки. Сейчас же.

Золото его глаз вспыхнуло. Зрачки расширились – тёмные провалы в расплавленном янтаре. Взгляд метнулся от моих губ к глазам, и между бровей легла складка – недоумения или раздражения.

– Или что?

– Или откушу тебе нос, – я толкнула сильнее, чувствуя, как под ладонью перекатываются мышцы. – А может, что-нибудь ниже. На твой выбор, Солнышко.

Пальцы на моей талии разжались. Медленно. Слишком медленно – словно он наслаждался каждой секундой, отпуская меня по миллиметру. Усмешка скользнула по его губам – хищная, насмешливая, невыносимая.

– Что, думал, напряжёшь пресс, сверкнёшь мускулами, и я растекусь лужицей к твоим ногам? – Я покачнулась, хватаясь за спинку кровати.– Наверное, в твоём Подгорье с каждой прокатывало.

– Прокатывало, – согласился он, и в голосе звучало чистое, бесстыжее удовольствие.

Он скрестил руки на груди – демонстративно, медленно, чтобы мышцы перекатились под кожей. Сволочь знал, что делает.

– Но ты можешь выдохнуть, маленькая дерзость.

Шаг назад. Взгляд скользнул по мне – оценивающий, холодный, почти… скучающий.

– Я и не собирался тебя целовать.

Что-то горячее вспыхнуло под рёбрами.

– Ну конечно, – я фыркнула, игнорируя жар, заливший шею. – А твой взгляд на моих губах – это что было? Случайность?

– Любопытство, – он пожал одним плечом – движение слишком грациозное, слишком текучее. – Интересно, сколько яда вытечет, если их открыть.

– Ах ты…

– У меня было тысячи лет, Кейт, – голос стал ледяным, режущим. – И бесчисленное количество любовниц. Фейри с кожей, сияющей лунным светом. Нимфы, чьи стоны звучали как песни. Смертные, которые умоляли меня остаться хотя бы на одну ночь. – Золотые глаза скользнули по мне от макушки до пят с убийственным безразличием. – Красивее. Опытнее. Покладистее.

Пауза.

– Так что не льсти себе, смертная. Ты нужна мне для артефактов. Не для постели.

Что-то острое впилось в грудь – злость, унижение, ярость – смесь такая ядовитая, что горло перехватило.

– Отлично, – процедила я сквозь зубы. – Потому что ты мне тоже на хрен не нужен. Мы партнёры. Союзники. Сделка.

– Именно, – кивок – короткий, окончательный. – Так что прекрати фантазировать, как трахаешься с королём фейри, и займись работой. Холлоуэя нужно найти до заката.

– Я. Не. Фантазировала!

– Конечно, – усмешка стала шире, обнажив белые зубы. – Тогда почему твоё сердце до сих пор бьётся как у загнанной лани?

Он повернулся к окну – широкие плечи, узкая талия, линия спины, исчезающая под поясом джинсов.

Разговор окончен.

Я уставилась на его затылок, мысленно показав двойной фак.

Высокомерный. Самодовольный. Невыносимый ублюдок.

– Для протокола, – бросила я, не глядя на него, сосредоточившись на телефоне, – твои мускулы переоценены. Видела и получше.

Тишина.

Затем – низкий смех, тёмный и бархатный, скользнул по коже.

– Конечно видела, – в голосе слышалась чистая, неприкрытая издёвка. – Потому и не могла оторвать взгляд сегодня утром.

Я сжала телефон так сильно, что пластик треснул.

Гореть ему в аду.

– Ладно, хватит, – процедила я, отшвыривая телефон на кровать. – Мне нужно домой. За ноутбуком и оборудованием. Без них твоего коллекционера не найти.

Оберон обернулся – медленно, как хищник, учуявший добычу.

– Где дом?

– Недалеко.

– На машине?

– Машину придётся бросить, – я походила, проверяя ногу. Мышцы ныли тупой болью, но держали. Зелье сработало. – Мы её вчера угнали, или ты уже забыл? Скорее всего ищут. Поедем на автобусе.

Золотые глаза сузились.

– Что такое автобус?

Я фыркнула, натягивая куртку.

– Железная повозка. Больше машины. В неё набиваются смертные, ненавидящие свою жизнь, и едут на работу, которую ненавидят ещё сильнее.

– Звучит восхитительно, – в голосе прозвучало столько яда, что можно было травить армию.

– Добро пожаловать в реальный мир, ваше величество, – я застегнула молнию рывком. – Здесь нет золотых карет и прислуги. Здесь есть общественный транспорт и вонь чужого пота.

Желудок предательски заурчал – громко, жалобно. Когда я последний раз ела? Вчера утром в больнице?

– Голодна? – спросил Оберон, и в голосе прозвучало нечто похожее на… беспокойство.

– Выживу. Дома поедим. Пошли.

Его взгляд скользнул по мне – оценивающий, слишком внимательный.

– Ты бледная.

– Спасибо за наблюдение, доктор Очевидность.

– И шатаешься.

– Потому что вчера сбежала из больницы, убила грима и чуть не сдохла от укуса дикого фейри, – огрызнулась я, направляясь к двери. – Прости, что не соответствую стандартам бодрости.

Он догнал меня у порога – движение было быстрым, текучим, бесшумным.

– Ты мне нужна живой, Кейт, – голос стал низким, почти мягким. – Мёртвая ты мне не поможешь.

– Какая трогательная забота, – я толкнула дверь. – Прямо слёзы наворачиваются.

– Это не забота, – поправил он холодно. – Это практичность. Сделка работает только если обе стороны дышат.

Конечно. Сделка.

– Рада, что ты расставил приоритеты, – бросила я через плечо.

Мы вышли из мотеля. Краденая машина стояла на парковке – серая, невзрачная, с царапиной на капоте. Улика на колёсах.

– Оставляем, – сказала я, проходя мимо. – Если повезёт, найдут через пару дней.

Оберон натянул капюшон, пряча золотые волосы и слишком красивое лицо.

– А если не повезёт?

– Тогда будем убегать. Опять.

Усмешка скользнула по его губам – короткая, хищная, обнажившая белые зубы.

– Мне нравится, как ты мыслишь.

– Рада стараться, – пробормотала я, сунув руки в карманы.

Мы двинулись к остановке. Утро встретило нас серостью и сыростью – типичный белфастский март, когда небо сливается с асфальтом в одно грязное пятно. Город просыпался медленно, нехотя: редкие машины ползли по мокрым улицам, магазины зияли тёмными витринами, воздух пах дождём, выхлопными газами и холодным морем с залива Белфаст-Лох.

Оберон шёл рядом – бесшумно, настороженно, оглядывая город так, словно тот мог напасть в любую секунду.

– Это всегда так выглядит? – спросил он, кивнув на серое небо.

– Что, уныло? – Я пожала плечами. – Добро пожаловать в Белфаст. Здесь три погоды: дождь, морось и "сейчас начнётся дождь".

Он поморщился, глядя на лужи.

– Ваш мир отвратителен.

– Ты уже говорил. Вчера. – Я остановилась у светофора, проверяя телефон. – Может, запишешь жалобу в книгу предложений? Адресуй Богу. Или эволюции. Кому там фейри молятся.

– Мы не молимся, – холодно ответил он. – Мы требуем.

Конечно требуют.

Самовлюблённые. Высокомерные. Невыносимые.

Светофор переключился. Я шагнула на дорогу, игнорируя ноющую ногу и голодное урчание в животе.

Ещё пара часов. Ноутбук. Еда. Может, душ, если повезёт.

А потом – работа.

Найти коллекционера. Получить артефакт. Избавиться от короля.

Простой план.

Желудок заурчал снова – громче, настойчивее.

Оберон усмехнулся.

– Твой живот не согласен с твоей выдержкой.

– Заткнись, – процедила я.

Усмешка стала шире.

Гореть. Ему. В. Аду.

***

Автобус прибыл через десять минут – старый, ржавый, с выцветшей надписью "Glider"на боку и запахом, который можно было описать только как "мокрая одежда, смешанная с отчаянием и дешёвым кофе".

Я купила два билета у водителя – угрюмого мужика с лицом человека, похоронившего все надежды и мечты, и мы забрались внутрь.

Салон встретил нас полумраком и сырым теплом. Пара пенсионеров дремала на передних сиденьях, студент уставился в телефон, наушники забиты в уши, женщина качала коляску механическими движениями.

Оберон замер на пороге.

Огляделся.

Выражение его лица – смесь отвращения, недоумения и чистого, неприкрытого ужаса – было таким, словно его затащили в средневековую темницу. Или на казнь.

– Почему здесь так пахнет? – прошептал он, морщась так, будто воздух физически причинял боль.

– Это называется "общественный транспорт", – прошипела я, хватая его за рукав и толкая к заднему сиденью. – Привыкай, Солнышко. Это твоя новая реальность.

Он опустился на сиденье – осторожно, как на трон из ржавых гвоздей, – и поморщился ещё сильнее, почувствовав липкую обивку под пальцами.

– Это…

– Не говори. Просто не говори.

Автобус рванул с места. Резко. Жёстко. Так, что мою голову откинуло назад.

Оберон схватился за поручень – костяшки побелели, мышцы рук напряглись, и чуть не упал мне на колени.

– Это безопасно? – выдохнул он, глядя в окно на проносящиеся мимо дома, размытые дождём в серые пятна.

– Относительно, – ответила я, стараясь не улыбаться. – Главное – не вставать, когда он едет, и не смотреть водителю в глаза. Они чувствуют страх.

Золотые глаза метнулись ко мне.

– Ты шутишь?

– Может быть, – я пожала плечами, пряча усмешку. – А может, нет.

Автобус резко затормозил на светофоре – визг тормозов, запах жжёной резины. Оберон качнулся вперёд, выругался на эльфийском – низко, гортанно, что-то про "железных чудовищ", "смертных, потерявших рассудок"и "пытку, недостойную даже гримов".

Студент в наушниках покосился на нас. Женщина с коляской поспешно отвернулась.

– Веди себя тише, – прошипела я, пихая его локтем. – Люди смотрят.

– Потому что эта штука пытается меня убить, – прошипел он в ответ, вцепившись в поручень так, что металл погнулся. – Она живая? Это проклятие? Месть?

– Это просто автобус!

– Это орудие пытки!

Смех вырвался раньше, чем я успела его остановить – короткий, задушенный, но смех. Настоящий. Впервые за два дня.

Король фейри. Владыка Солнца. Повелитель огня и света, переживший тысячи лет и бесчисленные битвы. Боялся городского автобуса.

– Что смешного? – Он сузил глаза, глядя на меня так, словно я совершила государственную измену.

– Ты, – выдохнула я сквозь смех, вытирая слезинку. – Ты просто бесценен, ваше величество. Трое гримов – не проблема. Побег из больницы – легко. Но автобус? Автобус – это слишком.

Его челюсть напряглась. Мышца дёрнулась на скуле.

Он демонстративно отвернулся к окну, по-королевски, – но я видела.

Краешек усмешки.

Еле заметный. Быстрый. Но настоящий.

Что-то тёплое шевельнулось в груди – странное, непрошенное, опасное.

Я задавила это чувство и отвернулась к своему окну, глядя на серые улицы Белфаста.

Автобус дёргался на кочках. Дождь барабанил по крыше. Студент зевнул. Пенсионеры всё ещё дремали.

А я сидела рядом с королём фейри в общественном транспорте и думала, что жизнь – это чёртов абсурд.

И почему-то – впервые за долгое время – это было почти… хорошо.

***

Мы вышли на остановке возле моего квартала.

Дождь почти прекратился, но воздух всё ещё давил – влажный, тяжёлый, пропитанный сыростью и выхлопами. Серые панельки окружали нас со всех сторон, как бетонные стены тюрьмы – типичная окраина Белфаста, где никто не задавал лишних вопросов. Где можно было исчезнуть. Раствориться. Умереть.

И никто не заметит.

– Вот здесь, – кивнула я на пятиэтажку с облупившейся штукатуркой, ржавыми балконами и разбитым окном на первом этаже. – Третий этаж.

Оберон окинул здание взглядом – долгим, оценивающим, полным молчаливого осуждения.

– Очаровательно, – пробормотал он.

– Заткнись, – буркнула я, направляясь к подъезду.

Мы поднялись по лестнице. Бетонные ступени, исцарапанные стены, лампочка мигала на втором этаже. Пахло сыростью, чьей-то стряпнёй и мочой. На втором этаже орала музыка – тяжёлый рэп, бас бил в стены так, что вибрация отдавалась в груди.

Оберон поморщился, прикрыв нос рукой.

– У вас всегда так?

– Добро пожаловать в человеческий улей, – пробормотала я, доставая ключи.

Пальцы дрожали. Почему дрожали? Усталость. Голод. Адреналин.

Дверь моей квартиры была приоткрыта.

Я замерла.

Мир сузился до этой щели – узкой, тёмной, неправильной.

Сердце пропустило удар.

Нет.

Нет.

– Кейт? – Голос Оберона стал низким, настороженным. Он шагнул ближе, загораживая меня собой. – Что не так?

– Дверь, – прошептала я, не отрывая взгляда от щели. – Я закрывала её. Точно закрывала.

Всегда закрываю. Это рефлекс. Инстинкт. Выживание.

Может, забыла?

Нет. Я никогда не забываю.

Оберон коснулся моего плеча – тепло его ладони обожгло даже сквозь куртку – и мягко отодвинул меня назад. Лицо стало жёстким, каменным. Золотые глаза сузились, зрачки расширились – тёмные провалы в янтаре.

Хищник. Готовый к атаке.

Он бесшумно толкнул дверь ногой.

Она распахнулась с протяжным скрипом – громким, как крик в тишине.

Внутри горел свет.

Мягкий. Жёлтый. Чужой.

Я шагнула вперёд, но пальцы сжали мой локоть – сильно, почти до боли.

– Подожди, – прошептал Оберон.

Мы вошли вместе.

Квартира встретила тишиной – плотной, давящей, неправильной. Прихожая. Маленькая кухня слева. Гостиная впереди. Всё на месте. Вроде бы. Но воздух… воздух был чужим. Пах табаком, дорогим одеколоном и чем-то металлическим.

Опасностью.

Я сделала ещё шаг…

И увидела их.

В гостиной, на моём диване, сидели трое мужчин.

Время замерло.

Тот, что посередине, был мне знаком. Слишком знаком.

Костюм дорогой, тёмно-синий, без единой складки – сшитый на заказ, идеально сидящий на широких плечах. Лицо мясистое, с тяжёлыми щеками и холодными карими глазами – цвета грязи, цвета могилы. Короткая стрижка, аккуратная борода с проседью. Перстень на безымянном пальце – массивный, золотой, с гравировкой в виде вороны.

Винни Кроу.

Желудок камнем рухнул вниз, провалился куда-то к пяткам.

Нет.

Он медленно поднялся с дивана – движение неторопливое, отрепетированное, полное холодной уверенности, – разгладил несуществующие складки на брюках и улыбнулся.

Широко. Почти дружелюбно.

Если не считать глаз. Мертвенно-холодных. Пустых.

– Кейт, – произнёс он мягко, делая шаг вперёд. Голос был низким, бархатным, как у змеи перед броском. – Давненько не виделись, дорогая.

Пауза.

Улыбка стала шире, обнажив белые ровные зубы.

– Пора платить по долгам.

Воздух сгустился. Потяжелел. Я не могла вдохнуть.

Винни наклонил голову – почти сочувственно, – и цокнул языком.

– А если денег нет… – Ещё один шаг. Ещё один. – Что ж. Продажа твоих органов покроет долг полностью. Почки, печень, сердце… – Он развёл руками, словно предлагая щедрый подарок. – Чёрный рынок щедро платит за свежий товар.

Мир качнулся.

Сердце билось где-то в горле – бешено, больно, слишком громко.

Винни щёлкнул пальцами.

Резко. Окончательно.

– Схватить её.

Двое мужчин сорвались с дивана.

Оберон шагнул вперёд – быстро, текуче, смертельно, – загораживая меня собой.

– Только через мой труп, – прорычал он.

Винни усмехнулся.

– Это можно устроить.

Глава 6

Время сжалось, как пружина перед выстрелом.

Двое головорезов Винни двинулись одновременно – слева и справа, отработанным движением, которое говорило: делали это сотни раз. Лица пустые, мёртвые, как у машин. Один – лысый, со шрамом через всю щеку. Второй – широкоплечий, с татуировкой паука на шее. Оба крупнее Оберона. Оба тяжелее.

Но Оберона это не остановило.

Он метнулся вправо – взрывом, молнией, хищной грацией, которая не должна была принадлежать смертному телу. Его кулак впечатался в челюсть Шрама с таким хрустом,