Проклятое сокровище

Эта история произошла много лет назад.Я ее услышал впервые от своего деда,который в свою очередь слышал от своего.

Случилось это в ту пору,когда в лесах водились лешие,а в озерах-русалки.По деревням селились ведьмы,нагоняя на людей и скот порчу.

А люди, в свою очередь,губили свои души в поисках кладов...

...Жили в одной деревне,два брата-близнеца-Иван да Егор.Отец и мать у них померли давно,жили они у старого деда,приютившего их после смерти родителей.

Им было по 20 годков,когда не стало старика,оставив им в наследство полуразвалившуюся избу,да старую лодку,совсем иссохшую,но тем не менее еще кое как державшуюся на воде.

Иван,вернувшись с кладбища,сидел у окна,задумчиво подперев голову руками.В избе царил полумрак-последнии лучи заката едва пробивались сквозь затянутые паутиной окна.

Тишину нарушал лищь скрип старого пола под шагами вошедшего Егора.

-Ну что?Как жить будем Егор?-голос Ивана звучал глухо отот невыразимой тоски,будто каждое слово давалось ему с усилием.

Егор подошел к окну и приставив лавку, сел напротив Ивана.

— Ну что? Как жить будем, Егор? — голос Ивана звучал глухо от невыразимой тоски, будто каждое слово давалось ему с усилием.

Егор подошёл к окну и, приставив лавку, сел напротив Ивана. В его глазах мерцал недобрый огонёк, которого брат прежде не замечал.

— Иван, — Егор беспокойно забегал глазами, словно пытаясь ухватить ускользающую мысль, —

— Старые люди… — тихо, словно про себя, произнёс Иван, не отрывая взгляда от тёмного угла, где по‑прежнему шевелилась паутина.

— Старые люди- старые люди — тихо повторил Иван, отвернувшись к окну.

Во дворе, заросшем крапивой да чертополохом, рос клён. Иван любил этот клён — он посадил его шесть лет назад вместе с дедом. Теперь дерево разрослось: мощная крона раскинулась широко, а листья, освещённые заходящим солнцем, переливались всеми оттенками зелёного — от изумрудного до почти золотого.

Иван прижался лбом к прохладному стеклу. Вспомнил, как дед, сгорбившись, держал в руках саженец, а он, юный и полный сил, рыл лунку.

— Это не просто дерево, — шептал тогда старик, осторожно расправляя корешки. — Это память. Пока оно живёт — и мы живём.

Сейчас клён шумел листвой, будто что‑то пытался сказать. Ветер пробегал по ветвям, и казалось, будто дерево качает головой — то ли в упрёке, то ли в печали.

«Дед бы не одобрил, — подумал Иван. — Он бы сказал: жадность — первый шаг в пропасть».

— Иван, я прошу тебя, умоляю… — голос Егора дрожал, глаза лихорадочно блестели. — Только сегодня открываются «ведьмины сокровища». После этого момента ждать ещё десять лет. Десять лет!

Он шагнул ближе, схватил брата за рукав рубахи.

— Успокойся, — суровый голос Ивана на мгновенье заставил Егора умолкнуть.

Но лишь на миг. В глазах брата вновь вспыхнула отчаянная мольба, голос задрожал, срываясь на шёпот:

— Иван, Иван… Я… я знаю дорогу. Я… ходил к ворожке, — голос Егора дрогнул, словно он сам испугался сказанного.

Иван медленно повернулся. В полумраке избы его лицо казалось высеченным из камня — ни тени эмоции, лишь глаза, в которых тлел недобрый огонь.

— Что ты сделал? — тихо, почти шёпотом спросил он. — Ты… ходил к этой ведьме? Подумал ли ты о своей душе, грешник?

Голос его дрожал от ярости, но в глубине звучала боль — такая острая, что Егор невольно отступил на шаг.

— Что мне думать о душе, когда тело жаждет насыщения, — повторил Егор глухо, и в голосе его звучала не дерзость, а отчаянная, почти звериная тоска.

— Лукавый тебя попутал, — внезапно успокоившись, проговорил Иван. Голос его звучал ровно, почти бесстрастно, но в глубине глаз по‑прежнему тлел тревожный огонь.

— Ха‑ха‑ха! Да‑да! Лукавый! — Егор резко вскинул голову, смех его резанул тишину, как битое стекло. — Но я не намерен прозябать в этой… в этой халупе! Ты понял? Не намерен!

Он шагнул к Ивану, вцепившись пальцами в его рубаху:

— Этой ночью, ровно в полночь, я иду в лес. Если ты считаешь себя моим братом… ты пойдёшь со мной.

В его голосе слышалась ярость — горячая, обжигающая, — и одновременно мольба, тихая, почти детская, от которой у Ивана сжалось сердце.

Иван взглянул на него своими голубыми глазами — в них читалось не просто сожаление, а глубокая, почти физическая боль, будто он уже видел то, чего Егор ещё не мог разглядеть.

Егор не выдержал:

— Ну! — выкрикнул он, сжимая кулаки. — Что молчишь? Говори!

Тишина давила. Даже ветер за окном притих, словно прислушивался.

— Ты мой брат! Я иду с тобой… — слова вырвались словно сами собой, и в тот же миг Иван почувствовал: что‑то внутри надломилось.