Экстрасенс в СССР
Пролог
Я, потомственный экстрасенс Иннокентий Белый, выйдя на центр сцены, едва не ослеп от ярких софитов. Протянув руку, схватил кубок победителя «Бойни экстрасенсов», вскинул его над головой. Тут же телевизионная студия взорвалась бурными аплодисментами.
– Победитель! Чемпион! Провидец! Лучший экстрасенс страны! – оглушительные выкрики ведущего били по ушам, словно взрывы фейерверка.
– Поздравляю, – сквозь зубы прошипела черноокая цыганская ведьма Земфира, целуя меня в щёку.
При этом её губы оставались холодными, как могильный камень.
– Спасибо, – ответил я и широко улыбнулся.
Надеюсь, это взбесит проигравшую конкурентку сильнее, чем пощёчина.
Если честно, никогда не верил ни в кармы, ни в ауры, ни во всю прочую эзотерическую чушь. Я всегда верил в деньги. И понимаю, что теперь они потекут ко мне рекой.
А надо было просто подкупить осветителя перед проверкой дара. Тот кашлянул, когда я подошёл к машине с человеком в багажнике. А ещё телевизионный монтажёр получил конверт с пачкой долларов и выделил в эфире мои лучшие моменты, слегка подрезав выступления соперников. И в качестве вишенки на торте мы с агентом вбросили пару сенсационных «разоблачений» в жёлтую прессу…
Правда, в самый ответственный момент я действительно угадал. В финале удалось назвать, от чего умерла мать той звёздной истерички. Конечно, чистая случайность. Но какой эффект!
В холле перед выходом на улицу, где толпа фанатов уже несколько минут скандировала моё имя, ко мне подскочил мой седоволосый импресарио Соломон Моисеевич Шпак.
– Кеша, ты даже не представляешь, что произошло! – шёпотом выпалил он с таким восторгом, будто объявлял о появлении манны небесной. – Настал твой звёздный час! Семь тысяч долларов за пятнадцатиминутную консультацию! И это минимум из того, что предлагают. Телефоны агентства разрываются. Очередь из богатых лохов уже расписана до следующего лета!
Едва сдерживаю алчную ухмылку. Деньги потекли рекой, как и ожидалось. Причём настоящие деньги, а не прежние копейки.
Я уже видел себя на яхте у берегов Ривьеры с парой моделей в джакузи. Ещё пригрезился особняк в Майами, где я буду принимать ванну, наполненную дорогим шампанским. Далее по списку – частный самолёт, готовый лететь в любой конец света. Главное, рядом больше не будет всяких навязчивых нищебродов – почитателей моего фальшивого таланта – и копеечных подачек.
Вдруг ведущий шоу предложил выпить шампанского за победителя. Тут же словно чёртик из табакерки появился официант с серебряным подносом, уставленным хрустальными бокалами.
Мои конкуренты сразу расхватали шампанское. Цыганка Земфира с колодой замызганных карт, седобородый колдун Баян в одеянии, расписанном славянскими рунами, а также молодой позёр Марк в плаще чёрного мага и с серебряными перстнями. Вся компания в сборе. Все смотрят на меня с лютой ненавистью, натянув на лица лицемерные улыбки. Неудачники! Рядом стоит съёмочная группа, которой дела нет до наших разборок. Они просто рады окончанию выматывающего марафона.
– Друзья, – поднимаю бокал. – Давайте выпьем за единственного настоящего экстрасенса из присутствующих здесь!
Я надеялся, что, услышав издевку, коллеги-шарлатаны разобьют фужеры и устроят грандиозный скандал. Но они почему-то проглотили оскорбление и, пригубив напиток, продолжили улыбаться. Причём как-то слишком натужно. А ещё нервно.
– За победителя! – заорали телевизионщики.
Пить не хотелось. Но съёмочная группа ждала. Работала камера. Зрители, заглядывающие в окна, аплодировали в предвкушении.
Поднеся бокал к губам, я почувствовал горьковатый запах, а на языке появился привкус миндаля.
Не может быть! Сделав всего глоток, стараюсь сохранить радостное выражение лица. Ставлю бокал на поднос и поворачиваюсь к дверям. Их тут же услужливо распахнули.
Когда я вышел на улицу, толпа фанатов продолжила скандировала моё имя:
– Ин-но-кен-тий! Ин-но-кен-тий!
Я помахал рукой, улыбнулся и воздел к небу хрустальный кубок в виде глаза, вызвав многоголосый рёв толпы.
Вдруг меня повело, ноги подкосились, а в глазах потемнело.
Далее моё тело рухнуло на мраморные ступеньки. Последнее, что я увидел перед тем, как провалиться в пустоту, – внимательные взгляды тройки конкурентов. Твари!
Глава 1. Танцплощадка
5 июня 1979 года.
Городской парк культуры и отдыха.
Голова раскалывается. В висках будто стучат молотки, а из носа теплой струйкой течёт кровь. Пытаюсь подняться, оперевшись на прохладный асфальт. Вокруг гремит музыка. Что-то древнее и ритмичное, слышанное последний раз в далёком детстве:
– Не надо печалиться, вся жизнь впереди. Вся жизнь впереди, надейся и жди.
Только голос певца незнакомый. И судя по звуку, песню исполняет реальный инструментальный ансамбль. Но откуда он здесь? В 2025 году песню группы «Пламя» можно встретить разве что на дискотеках семидесятых и других десятилетий жизни СССР.
Подняв голову, наблюдаю, как за деревянной обрешёткой мелькают ноги танцующих. Десятки людей в брюках-клёш и туфлях на платформе. У девушек мини-юбки в складку, яркие блузки, пышные причёски. Парни в расстёгнутых рубашках с большими воротниками. Промелькнул редкий обладатель джинсов. Все отплясывают и кружатся, часто не попадая в ритм. Ещё движения какие-то странные.
Танцплощадка?
Оглянувшись, я сразу узнал место. Да, это открытая танцплощадка в нашем парке. Та самая, из моего детства. Ещё её называли «пятак». Только не развалившаяся и заросшая бурьяном, как в девяностые, а восстановленная в первозданном виде. Здесь всё яркое, живое.
Разноцветные лампочки цветомузыки весело перемигивались над огороженным танцполом, похожим на увеличенную деревянную беседку детского сада.
Из колонок гремели звуки настоящих инструментов, колотил по ударным шустрый барабанщик. А на скамейках вокруг сидели парочки, смеясь и перешёптываясь. Некоторые смотрел на меня.
– Ну что, Сокол, очухался? – раздался насмешливый голос, заставивший задрать голову, чтобы разглядеть говорившего.
Трое крепких парней, рубахи заправлены в штаны. Тот, что по центру, щеголяет расклешёнными джинсами и кепкой. Коренастый, с квадратной челюстью, чем-то неуловимо знакомый. Он стоял, широко расставив ноги, и, явно рисуясь, разминал кулаки.
Только сейчас я окончательно понял, что сижу на асфальте. Положение не самое удобное. И меня, по ходу, собираются бить.
– Алёша, тебе ещё добавить? Или хватит?
«Что за Алёша?» – в голове возник вопрос, и тут же всплыли обрывки чужих воспоминаний. Алексей Соколов дембельнулся год назад. Далее узнал, что его не дождалась девушка Людка. Она не только встречается с другим, но и готовится выйти замуж. По горячим следам Лёхе не позволила объясниться с предательницей её многочисленная родня. В результате он всех послал, вроде бы смирившись. Но каждый раз после приёма ста грамм вспоминал обиду, пытаясь найти бывшую девушку.
И вот впервые он наконец-то пересёкся с Людкой на танцах, будучи в нужной кондиции. Подошёл, попытался предъявить претензию, но нарвался на нового ухажёра. После чего дружки жениха вывели его с танцплощадки и без разговоров дали в нос.
Откуда я всё это знаю?
– Колян, смотри, как Сокол косяка давит, явно на добавку нарывается. Давай я его немного отрихтую? – ухмыляясь, предложил парень, стоявший в центре.
Внезапно пришло понимание, что он намеревается делать. При попытке встать хохотун ударит меня по левой скуле, а потом закончит прямым в разбитый нос. А ещё мне откуда-то известно о наличии свинчатки в левой руке козлины. Значит, нос сто процентов сломают.
Не задумываясь, начинаю реагировать, дабы избежать побоев. Отклоняюсь от первого удара и, поднырнув под второй, бью дружка жениха в челюсть.
– Ах ты, сука! – зашипел тот, хватаясь за лицо.
Время будто замерло, и я заметил длинноногую девушку в короткой юбке. Она стояла в сторонке, выглядывая из-за дерева. Бледная, с широко раскрытыми глазами.
Вот и предательница собственной персоной! Не нужно большого ума, чтобы понять очевидное.
«Беги!» – в голову пришла новая команда.
Увернувшись от рук сорвавшегося с места Людкиного ухажёра, ныряю из-под света уличного фонаря в кустарник. Прорвавшись через обильную растительность, бегу в сторону освещённой аллеи. Она пересекает весь парк. За спиной слышатся крики преследователей. Но я уже проскользнул между деревьями, перепрыгнул через скамейку и снова скрылся в темноте.
Бегу, не разбирая дороги, а за спиной продолжает раздаваться заводной припев:
– Не надо печалиться, вся жизнь впереди. Вся жизнь впереди, надейся и жди!
Тело пошатывает, но двигаюсь на автомате. Ведь я знаю здесь каждое дерево и тропинку. Между тем в голове путаются мысли.
Что произошло после финала «Бойни экстрасенсов»? Как я здесь оказался? Почему мне известны факты из жизни какого-то Алексея Соколова?
Остановился, опёрся о дерево и попытался отдышаться. В кармане нащупал платок с вышитыми инициалами «А.С.». Всё страньше и страньше. Вытер кровь с лица.
Ладно. Разберёмся, но потом. Сейчас надо выбираться отсюда. Главное – я знаю, где оказался. Это мой родной город Яньково, расположенный в трехстах пятидесяти километрах от Москвы. Правда, выглядит он странно.
Впереди, за деревьями, виднелись огни летнего кафе. Рядом стоит тир. Дальше несколько советских аттракционов, которые даже в моём детстве толком не работали. Потом их вовсе порезали на металлолом.
Всё это когда-то было, но давно исчезло! Неужели я так долго здесь не был, что нашёлся меценат, восстановивший советское старьё в первозданном виде?
Отмахнувшись от несвоевременных мыслей, медленно направляюсь к выходу из парка.
Снаружи город выглядел так, будто его вытащили из моего семейного фотоальбома. Хоть и неровные, но чистые тротуары. Мимо проезжают редкие машины – «Жигули», «Москвичи», «Запорожцы» и «Волги».
Над дорогой висят растяжки: «Слава КПСС!» и «Миру – мир!». Около перекрёста стоит закрытая на замок жёлтая бочка с надписью «Квас». Остановился, уставившись на прилепленную к ней изолентой бумажку:
«Стакан – три копейки.
Бокал – шесть.
Литр – двенадцать.
Бидончик – тридцать шесть».
Видимо, под влиянием влитого в меня спиртного, я нервно хохотнул.
– Да откуда вы такие цены берёте? – бурчу под нос и ускоряюсь для выветривания паров алкоголя.
Пробежав через дорогу, упираюсь в гастроном № 52. Тот самый, который я помнил с детства. В витринах выставлены пенопластовые бублики, буханки, батоны, колбаса, сосиски, сыр с маслом и треугольные пакеты молока.
Боже! Окружающая реальность и правда похожа на СССР. Невозможно подделать всё так убедительно. Может, у меня такие глюки? Только уж слишком они реалистичные.
Вытерев кровь из-под носа, направляюсь в сторону дома, где когда-то жили родители. Позже мы ютились там с тёткой и старшей сестрой. В голове всплыл адрес Соколова: улица Гагарина, дом 12, квартира 14. Кстати, он полностью совпадал с адресом коммунальной квартиры родителей. Или это мои собственные воспоминания, а не Алексея? Какой бред!
Стараюсь не обращать внимания на киоск «Союзпечать» или невзрачную табличку «Сберегательная касса». Спешащие мимо редкие прохожие тоже пугают непонятной одеждой.
После лабиринта дворов наконец показался тот самый сталинский дом, где я рос до четырнадцати лет. Только сейчас он почему-то не облезлый, а свежеокрашенный, с аккуратными цветущими клумбами у подъездов.
Поднявшись на второй этаж, нащупываю в кармане связку ключей и открываю знакомую дверь коммунальной квартиры.
Внутри, как и раньше, пахнет борщом, тройным одеколоном и старыми газетами. Длинный коридор с десятком дверей. На стенах у комнат висит всё что угодно. Велосипеды, санки, тазы… Кроме этого проход сужают запертые на замки ящики, служащие для хранения картошки, банок с соленьями и всякого хлама. Квадратных метров в коммуналке не хватает.
Я машинально направился к своей бывшей комнате. Попробовал открыть её жёлтеньким ключом со связки, но не получилось.
В процессе за дверью послышался шум, и она распахнулась.
– Соколов, ты чего к нам ломишься в десять вечера? Лёша, иди лучше домой и проспись!
Это сказал мой отец. Тот самый, с чёрно-белых фотографий. Я его не знал живым. Но он каким-то непостижимым образом стоял прямо сейчас передо мной. Папа молод, лет тридцать не больше. В тапочках, домашней майке и полосатых брюках с подтяжками он выглядел забавно. Только мне не смешно. К горлу подкатил комок.
– Ты… – пытаюсь сказать, как рад его видеть, но не могу.
– Лёша, ты опять напился и ошибся дверью, – наставительно, как это умеют делать только учителя, объяснил отец. – Сейчас же иди к себе в комнату и ложись спать. Иначе завтра на работу не проснёшься. Вот помяни моё слово, уволят тебя с завода однажды.
После этого дверь захлопнулась, оставив меня в состоянии полного оцепенения.
Я стоял в коридоре, чувствуя, как земля уходит из-под ног. На стене висело треснувшее зеркало. Подошёл к нему и увидел вроде знакомое, но чужое лицо.
Русоволосый симпатичный парень. На вид чуть больше двадцати лет. Глаза зелёные. Челюсть немного тяжеловата, но не критично. Портил картину только расквашенный нос.
И тут я его узнал! Как сразу-то не догадался?
Алексей Иванович Соколов, или просто Иваныч. Именно так его звали мужики во дворе. Только сейчас он чисто выбрит, без морщин и очень молод. А ещё он подстрижен под полубокс, с ровным, пусть немного опухшим, носом. Это совсем не тот приплюснутый и свёрнутый на бок ужас, который я помнил с детства.
Тот самый одинокий алкаш, всю жизнь проживший в крохотной комнатушке, расположенной рядом с кухней. Кажется, он окончательно спился и замёрз в сугробе в 2002 году. После этого обитатели коммунальной квартиры долго и яростно спорили, решая, кому достанется освободившаяся жилплощадь.
Повернувшись, смотрю на отрывной календарь, висящий на стене:
«5 июня 1979 года».
– Да что за чёрт?
Внезапно за спиной скрипнула дверь.
– Лёш, ты чего там застыл? – произнёс женский голос.
Оборачиваюсь. В дверях стоит моя мама, словно сошедшая с фотографии. В ситцевом халате, с влажными от мытья посуды руками. Молодая и улыбчивая. Я сразу заметил её беременность и прикинул даты. Значит, в животе моя старшая сестра. Бред!
– Лёша, зайди на кухню, я недавно чай заварила. Сахар и баранки с ирисками можешь взять на нашей полке. Выпей сладкого чаю и ложись спать. А то завтра на завод не проснёшься, – повторила мама слова отца.
К хлипкой двери рядом с кухней мой ключ подошёл идеально, и она со скрипом распахнулась.
Щёлкнул выключатель. Под потолком зажглась висящая на проводе тусклая лампочка без плафона. Комнатка оказалась крохотной и вытянутой – не больше восьми квадратов. Ещё заставлена по самое не могу. Первое, что бросилось в глаза – это панцирная кровать с продавленным матрасом, застеленная грубым одеялом. Над ней висит знакомый с детства советский гобелен с оленями. Точно такой же был у тётки.
У входа стоит допотопный шифоньер с выщербленными дверцами. Я потянул за ручку. Внутри оказалась дембельская форма с самодельными нашивками ГСВГ и аксельбантами, несколько гражданских рубашек и прикрытый газетами новенький костюм.
На стенах полки, ломящиеся от книг с потрёпанными корешками. У противоположной от кровати стены красуется радиола «УРАЛ-111» на ножках. Рассматриваю лежащую сверху стопку пластинок. Высоцкий, ВИА «Пламя», «Песняры», Пугачёва и «Весёлые Ребята» с датой выпуска от 1978 года.
– Да здесь всё до семьдесят девятого! – я рванул к столу, чтобы проверить догадку.
Разгребаю стопку газет. Сверху «Правда», датированная 30 мая 1979 года. Рядом свежий майски «Огонёк» с Брежневым на обложке. Всё валяется вперемешку. «Вокруг Света», «Уральский Следопыт», «Техника молодёжи», «Искатель» и «Моделист-конструктор» добавляли сюрреализма увиденному.
Я принялся лихорадочно перебирать журналы, но нигде не встретил год дальше семьдесят девятого…
В углу, рядом с двухпудовой гирей, обнаружился армейский вещмешок. Вытряхнув содержимое на кровать, вытаскиваю из кучи барахла дембельский альбом. На первой странице красуется надпись: «Соколов А. И. 1976–1978 гг. Группа советских войск в Германии».
Там же групповое фото с подписью в углу: «Виттенберг, ГСВГ, 1978 год».
На самом фото Лёша Соколов стоит рядом с товарищами по роте. На обороте надпись: «Сержанты Соколов, Шевченко и Малышев. 3-я мотострелковая рота».
Откуда я знаю их имена? Почему помню, как Витя Шевченко чуть не подорвался на учебной гранате во время выезда на стрельбища? Это же не мои воспоминания!
Руки машинально потянулись к радиоле. Щёлкаю тумблером. После характерного потрескивания раздался голос диктора:
– Сегодня, 5 июня 1979 года, в Москве состоялась приёмка правительственной комиссией Олимпийской деревни…
Выключив радио, я опустился на кровать, чувствуя, как предательски дрожат колени. Всё совпадало – запахи, детали, даты. А главное – город с людьми. Никаких следов современности. Нет мобильных телефонов и компьютеров. В комнате даже чёрно-белого телевизора нет. На стене висит плакат кинофильма «Пираты XX века», рядом календарь за 1979 год с олимпийским мишкой.
– Чёрт побери! – шепчу, рассматривая чужие мозолистые руки. – Я действительно попал в СССР?
Меня повело. Видимо, спиртное, выпитое прежним хозяином тела, ударило по мозгам.
Улёгшись на скрипучую кровать, я закрыл глаза и почувствовал, как чужая реальность окончательно смыкается вокруг. Пришла мысль, что пути назад нет и идти придётся только вперёд – к прошлому, которое теперь стало моим будущим и настоящим.
Эх, только бы не спиться и найти смысл жизни в эти мрачные времена.
Глава 2. Завод
Смерть – штука неприятная. Особенно когда её не просто предсказывают, а буквально празднуют в твоём сновидении. Как новый год с шампанским и ряжеными цыганами.
Мне снилось, будто я наблюдаю за собственной поминальной вечеринкой, устроенной самыми отъявленными шарлатанами страны.
За огромным круглым столом, заставленным бутылками дорогого алкоголя и блюдами с деликатесами, сидели трое.
Земфира – поддельная цыганская ведьма в пёстрых шелках и с золотыми монетами, вплетёнными в чёрные волосы. Её длинные ногти, покрытые ярко-красным лаком, постукивали по краю бокала с красным вином. Символично. Прямо гротесковая вампирша из фильма.
Следующий – Баян, изображающий колдуна-целителя. Мужик с бородой до пупа, напоминающий былинного сказителя или косплеера серии игр «Меч и магия». Его пальцы перебирали деревянные чётки, а глубоко посаженные глаза блестели из-под мохнатой моноброви.
Последним участником застолья был Марк. Фальшивый чёрный маг в кожаном пальто, с холодной ухмылкой и взглядом, от которого у доверчивой публики женского пола бежали мурашки по спине. Он напоминал персонажа из дешёвого готического романа, а его движения были просто переполнены искусственностью.
Они радостно чокались, предвкушая, как богатые клиенты Иннокентия Белого повалят к ним с пачками денег.
– Наконец-то этот выскочка сдох и перестал нам мешать! Поздравляю вас! Скоро все его клиенты станут нашими! – Земфира воздела бокал к кованной люстре, в ячейках которой горели настоящие свечи.
– Это похоже на тост, – Баян усмехнулся. – Долго же мы терпели. Этот гад постоянно выставлял нас шарлатанами, а сам жульничал на каждом этапе.
Псевдоколдун злорадствовал, теребя короткими пальцами редкую бородёнку. По заверению его помощника, волосы пришлось пересаживать с затылка. А может, с чьей-то задницы. Ха-ха!
– Главное – не забыть про богатых вдовушек, – заметил Марк, ковыряя в зубах серебряной вилкой. – Вчера я поговорил с Соломоном Моисеевичем. Он согласился передать нам базу клиентов Кеши за десять процентов от будущего дохода. Разумеется, только после составления контракта. Агент говорит, что в списке немало весьма состоятельных людей.
– Ну наконец-то! – рассмеялась Земфира.
– Ненавижу этого выскочку! – выпалил Марк. – Белый даже в телешоу меня умудрился выставить идиотом! Помните, как он поставил под сомнение мою связь с духом Калиостро?
– А ещё сказал, что мои старинные венецианские карты – обычные картонки с картинками.
Баян сморщился, будто страдал от зубной боли.
– Предлагаю выпить за покойника. Чтобы ему в аду пришлось вкалывать на каком-нибудь производстве, – бородатый поднял рюмку с водкой.
Троица захохотала, но смех вдруг превратился в гул, заполняющий всё вокруг. Пытаюсь крикнуть, что они жулики, но не могу.
Хотя Иннокентий Белый ни в какую экстрасенсорику не верил и был таким же аферистом, как они. Мне только иногда чудилось нечто странное, что позволяло угадывать некоторые вещи. Но я списывал это на злоупотребление обезболивающими и обычное везение.
Проклятье в адрес ликующих врагов само сорвались с уст.
Словно среагировав на него, со стула вскочил Марк. Выхватив декоративный меч, он взмахнул над собой и ударил по люстре. На стол полетели толстенные свечки, окатывая заговорщиков брызгами воска. После чего люстра слетела с цепи и задела задрапированную портьерами стену. Затем уже тяжёлая ткань упала на ряды свечей, стоявших на камине. Огонь вспыхнул сразу и быстро распространился по комнате…
* * *
Сновидение оборвалось резко, не дав возможности досмотреть огненное представление. Болезненно. Ощущение, будто тебя вырвали из тёплой постели и швырнули в прорубь. Только полынья оказалась толпой работяг, топающих к заводской проходной.
Я моргнул, пытаясь осознать, куда попал. Вокруг шли люди. Впереди дымилась труба литейки. Откуда-то несло запахом машинного масла. У проходной скрипел громкоговоритель, из которого лилась бодрая советская песня о монтажниках-высотниках.
«Литейно-механический завод „Металлист“ ордена Ленина и Красного Знамени», – гласила надпись на стенде с фотографиями передовиков производства. После увиденного моё сердце совершило кульбит, достойный циркового акробата.
– Соколов, ты чего тормознул? Опять опоздать хочешь? – хриплый голос, донёсшийся сзади, заставил вздрогнуть.
Обернувшись, увидел коренастого мужчину в костюме, смотревшего на меня с немым укором. В голове сразу всплыла информация – начальник транспортного участка по фамилии Севастьянов.
– Алексей, ты с похмелья? Или только из-за стола встал?
Севастьянов недовольно фыркнул и отвернулся. При этом окружающие снисходительно заулыбались.
Я хотел выкрикнуть начальнику что-то злое, но промолчал. В голове вдруг появились знания, кем работает Соколов и почему он на плохом счету. Сразу захотелось вернуться в коммуналку. Но пришло понимание, что так нельзя. Всё очень странно. Похоже, смерть меня миновала. Зато продолжение жизни грозит ударным трудом, плановой экономикой с отсутствием интернета, нормальных условий жизни и даже сотовой связи. Между тем толпа несла моё тело к проходной, как река безвольную щепку.
Рассматриваю окружающих и поражаюсь. Среди рабочих нет даже намёка на обречённость. Наоборот, удивляет полное отсутствие постных и угрюмых лиц. Молодые литейщики перемигиваются с девчонками из формовочного цеха, те краснеют, но смеются над шуточками. Мужики с седыми усами и папиросами «Беломор» в зубах снисходительно улыбаются, наблюдая за молодежью. Некоторые начальники идут пешком вместе с подчинёнными. Только редкие обладатели собственных машин подъезжают к проходной на «Москвичах» и «Жигулях».
– Алексей! Ты чего задумался? – коренастый мужчина в сером пиджаке хлопнул меня по плечу.
– Да так… – отвечаю, пытаясь вспомнить, как его зовут.
– Опять «Табор уходит в небо» во сне смотрел? – засмеялся другой сосед.
– Не, мне классика больше нравится. «Рембо: Первая кровь» или что-то похожее, – пробурчал я в ответ, и мужики переглянулись.
– Лёха, ты живой? – спросил догнавший меня рыжий парень в спортивных трико, олимпийке и кедах.
– Вроде живой, – автоматически пожимаю протянутую руку.
– Ну и хорошо! Видел, как тебя вчера исподтишка приложили. Хотел влезть, но не успел. Пока я через толпу танцоров пробился, ты Федоту вмазал и слинял. Потом дружинники прибежали, спрашивали, что случилось. А Федот только отмахнулся, но тебя не сдал. Думал, ты сегодня на работу не явишься.
Всё это рыжий выпалил полушёпотом, но некоторые соседи всё равно услышали.
Сразу вспомнилась драка на танцах. И я окончательно осознал – мне ничего не приснилось. А ещё всплыла информация о говорившем. Это Саня Поликарпов, мой единственный друг, оставшийся со школы. Насколько я помню, только мне разрешено называть его Рыжим без последствий. В этот момент идущий рядом пожилой мужчина, опознанный как токарь пятого разряда дядя Слава, протянул руку для приветствия:
– Ничего, Соколик, дело молодое. Бьют – беги, дают – бери. Главное – нос вчера не сломали, а значит девки любить будут.
Поздоровавшись, я вдруг заметил капли крови на мозолистой руке токаря. Тряхнул головой и кровь исчезла.
Толпа понесла меня через дорогу к проходной, мигом стерев из памяти несвоевременное наваждение. Чем ближе мы подходили к заводу, тем больше народа со мной здоровалось, при этом многих я каким-то образом узнавал. На проходной я понял, что чего-то не хватает, и на автомате сунул руку в карман. И – о чудо! Там обнаружился пропуск. После чего я показал серую корочку вахтёрше тёте Зине. Та всем кивала, словно добрая царица, пропускающая подданных в свои владения.
– Здравия желаю, тётя Зина! – выкрикнул Рыжий.
Дородная женщина в форме вневедомственной охраны кивнула и нам, даже не глянув на пропуска.
– Сокол, ну, давай не задерживай народ, – лениво бросила она, когда я запутался в вертушке.
Когда я прошёл мимо будки сторожихи, пришла информация, где находится раздевалка с моим шкафчиком. В голове всплыл даже код замка. Ещё появились знания, где стоит мой вилочный погрузчик. Оказалось, что я работаю в цеху готовой продукции. С восьми до пяти вожу металлические кроватки со стружкой, поддоны с заготовками и проверенными ОТК готовыми автомобильными деталями.
Всё именно так и получилось. Сев за руль погрузчика, я постарался расслабиться. И к несказанному удивлению, начал механически совершать необходимые телодвижения. Металлические кроватки летали над полом и послушно становились к станкам или на склад. Конечно, иногда погрузчик заносило, стружка осыпалась на пол, но не критично. Процесс шёл нормально. Я ехал, куда скажут, и делал то, что положено. Правда, во время работы не мог отделаться от странного ощущения. Будто меня занесло в какой-то другой СССР, а не тот, про который мне рассказывали в школе и медицинском институте.
Лица у всех уж больно счастливые. Девчонки из ОТК строили глазки, заливисто смеялись и перешёптывались, когда я проезжал мимо. Мужики ржали над политическими анекдотами в курилке. Старший мастер, распекающий двух слесарей за невыполненное задание, не ругался трёхэтажным матом, а старался говорить на нём почти культурно – с литературными склейками и сложносочинёнными предложениями.
Да и вообще, я сейчас из-за своей угрюмой растерянности являлся самым мрачным человеком в цеху. Как-то это всё странно. Начитался в своё время всякого. Мне казалось, что в СССР ходили строго мрачные и забитые люди, злые на свою жалкую жизнь с окладом в сто рублей, на которые можно купить только десять бутылок водки, да и то после многочасового стояния в километровой очереди. Жрать было нечего из-за дефицита, а все продвинутые граждане хотели сбежать в Европу, Израиль или Америку. Именно так мне преподавали историю в конце девяностых и начале двухтысячных.
Вместо этого я вижу, как люди работают, спорят, смеются, влюбляются, ссорятся и тут же мирятся. Злых лиц нет. А ещё здесь нет этого вечного постсоветского надрыва и тоски по «упущенному великому прошлому». Потому что для них это не прошлое, а настоящее. Похоже, большинство советских граждан просто спокойно живут, растят детей и радуются каждому дню.
В какой-то момент осознание этого заставило загнать погрузчик в тупик, заглушить его и на несколько минут призадумался.
Что, чёрт возьми, происходит? И главное – как мне теперь здесь жить? Ведь это совсем не моё время.
– Соколов, чего встал? Съезди на склад за новыми резцами, – окрик мастера мигом вывел меня из размышлений.
– Егорыч, уже лечу! – направляю погрузчик к выезду из цеха.
И, разумеется, в инструментальном, практически на пороге, сталкиваюсь с двумя из трёх парней, что вчера хотели меня отлупить на танцах.
– О! Кто это к нам в гости пожаловал? – криво усмехнулся новый Людкин женишок. – Ладно, Алёша, сегодня нам не до тебя, живи пока. Тем более Федота, которому ты исподтишка вмазал, здесь нет. Но знай, Сокол, вопрос не решён. Мы скоро обязательно пересечёмся.
Пока я ждал кладовщицу, засевшие в курилки парни косились с неприязнью, но прилюдно продолжать разборки не стали. Видимо, заводская дисциплина оказалась сильнее желания набить мне морду. И это без каких-либо камер наблюдения, ведь их здесь попросту нет.
Вернувшись в цех с ящиками на поддоне, я заметил, что станки начали массово выключаться. Совсем забыл о перерыве на обед. Детские воспоминания о столовке заставили первый раз за день улыбнуться.
Ну а дальше меня ждала встреча с настоящей советской столовой. С запахом котлет, свежего хлеба и какого-то уюта, пропавшего в будущем.
С потоком рабочих я продвигался к распахнутым дверям столовой, когда передо мной возникла она. Длинноногая черноволосая красотка в юбке, совершенно не скрывающей коленей, явно пришла по мою душу. Комсомольский значок призывно поблёскивал на аппетитно топорщащейся белой блузке.
– Соколов! – девушка ткнула меня пальцем в грудь, будто проверяя, настоящий ли я. – Ты опять пропустил политзанятия! Чтоб завтра после смены был как штык в Ленинской комнате. Тебе всё ясно?
Я открыл рот, но ничего умнее, чем «угу», выдавить не смог.
Комсорг сверкнула красивыми глазками из-под очков, развернулась и ушла, щёлкая каблучками, оставив меня в лёгком ступоре. Сначала Люда, теперь Лида. Не хватает только Лады. Или Любы?
– Ну ты и пентюх, Сокол, – рядом раздался смешок. Это был снова Саня Поликарпов, ухмыляющийся, как рыжий кот, объевшийся сметаны. – Лидка-комсорг тебя уже неделю в оборот берёт. А ты мычишь, как телок. «Угу»!
– Да я просто… – отмахнувшись от рыжего, я перевёл взгляд на доску политинформации, установленную перед входом в столовую.
Здесь были развороты свежих советских газет, профсоюзные объявления и приказы директора.
В статьях пишут о перевыполнение плана сталеварами, про ударные темпы строительства БАМа и подготовку к Олимпиаде-80. И, конечно, упомянуты доярки с хлеборобами. Куда же без них?
Выделялся пришпиленный кнопками листок с небольшой фотографией, расположившийся в углу. Рукописный текст сообщал, что разыскивается пропавшая девушка. Но фото слишком мелкое, будто взято из паспорта. Поэтому рассмотреть лицо практически невозможно.
Остановившись, я внезапно почувствовал головокружение, закрыл глаза и увидел силуэт, лежащий на бетонном полу. Провёл рукой по лицу, освобождаясь от очередного глюка. Совершенно случайно заметил, как на меня пристально смотрит женщина в синем халате, замершая в конце коридора. Просто среагировал на впившийся в спину взгляд. Кажется, я её знаю, но, как зовут, не помню.
Тут же меня подтолкнула толпа работяг, спешащих на обед. Стоило зайти внутрь зала, как запах еды заставил выкинуть всё из головы.
– Пюре с котлетой, рассольник, сырники… – проговаривал я, глядя на наполняющийся поднос.
– Чего бормочешь, Лёха? – Рыжий ухмыльнулся. – Ты ж это трескаешь пять дней в неделю.
Я промолчал и отдал на кассе один из найденных в кармане талонов на еду.
Обед оказался… бесподобным!
Картофельное пюре – не сухое или водянистое с комками, а почти идеальное на масле и молоке. Котлеты – сочные, с хрустящей панировочной корочкой. Рассольник – настолько изумительный, что я даже задумался. Неужели в СССР всё было настолько вкусно?
На десерт уплетаю сырники, к которым прилагалась половина стакана сметаны.
– Блин, это же рай!
Запивая вкусноту отличным яблочным компотом, вспоминаю, чем нас в девяностые кормили в школе. Просто земля и небо.
Саня, сидевший напротив, снова фыркнул. Он явно удивлён тем, с каким удовольствием я поглощаю еду.
– Ты чего, с голодного края сбежал или с утра не позавтракавши?
– Да я просто… – хотел сказать «из будущего», но вовремя прикусил язык.
Вдруг раздался призывный стук ложечкой по стакану. Люди обернулись к вставшему из-за стола начальнику цеха готовой продукции Павлу Егоровичу Михееву. Это был высокий пятидесятилетний мужчина с серьёзным лицом. Сразу понятно, что начальство.
– Товарищи! – провозгласил он. – На завод пришла сезонная разнарядка! Необходимо собрать бригаду механизаторов на сенокос в подшефный колхоз!
Воцарилась тишина, и в этот момент рыжий гад нарушил молчание:
– Павел Егорыч, можете меня сразу записать. Но только если разрешите доярок за сиськи дёргать! – скабрёзно изрёк он.
Раздался общий хохот. Михеев погрозил шутнику пальцем, но в уголках его губ замерла плохо скрываемая улыбочка.
– Короче, я предложил, а вы всё дома обмозгуйте. С жёнами переговорите, а потом подходите в контору записываться, – сделав объявление, он снова уселся за стол.
– И что? Правда, поедешь? – спрашиваю я Саню, когда все снова заработали столовыми приборами.
– Конечно! – не задумываясь, отозвался рыжий прохвост. – Там воздух чистый, аппетитные колхозницы на городских парней клюют. А ещё можно сшибить четыреста рублей за месяц! Это тебе не хухры-мухры!
Я сразу призадумался. Деньги лишними не бывают.
– А ты, Сокол? Поедешь? – друг вопросительно посмотрел мне в глаза.
Колхоз? Сенокос? Это же… настоящий СССР!
– Я подумаю.
– Думай, только не долго. Иначе бригаду механизаторов мигом наберут, а за сиськи доярок мне придётся дёргать в одиночном режиме.
Когда обед закончился, я отнёс поднос к окошку мойки, где меня ждал ещё один сюрприз.
Встреченная работница столовой – миловидная, розовощёкая, слегка полноватая девушка с выпирающими из-под белого халата пышными достоинствами – вдруг начала строить мне глазки:
– Лёша, а ты почему утром за булочкой с какао не зашёл? – улыбаясь, промурлыкала она.
В этот момент информация о девушке всплыла из подсознания. Забавное умение, будто в нужный момент включается компьютер.
Это Света Егорова, работающая поварихой. Наша с Рыжим одноклассница и Людкина подруга. Она единственная радовалась, что девушка не дождалась бывшего хозяина тела из армии. Мне кажется, причина тому – симпатия к Соколову. То есть теперь ко мне.
Внезапно я почувствовал, как уши наливаются жаром. С трудом отрываю глаза от пикантного выреза под очередную улыбку Светы и чего-то мычу в ответ. Хорошо, что Саня сразу потащил меня к выходу.
Что за чертовщина? Вчера меня отравили в двадцать пятом. А сегодня я в семьдесят девятом, где всё вкусно. Ещё все девушки красивые и какие-то естественные.
Остаток рабочей смены пролетел довольно быстро. Я неожиданно ловко управлял погрузчиком. Мотался в другие цеха, вывозил стружку в шихтовый двор. Подвозил заготовки со склада и сновал между токарными станками, словно заправский гонщик. И что самое странное – не чувствовал себя здесь чужим. Мне это даже начало нравиться. Какой бред! Кайфовать от работы на заводе?
Однако руки знали, куда повернуть, ноги нажимали на педали без лишних раздумий, а глаза привычно следили за движением вокруг. Будто я делал это всю жизнь.
Так что, когда большие часы, висящие в цеху, показали без пятнадцати пять, моему удивлению не было предела. Неужели уже всё? В голове мелькнула странная мысль. Я ведь действительно первый раз в жизни отработал полную смену на заводе. Пролетарий, етить его налево!
Похоже, сбылась мечта недоброжелателей экстрасенса Иннокентия Белого, желающих отправить его работать на завод.
Правда, судьба решила, что на сегодня хватит светлой советской обыденности, и подкинула дерьма на вентилятор. Как только я собрался вернуть погрузчик на место, рядом раздался мужской вскрик, закончившийся матерной тирадой, перекрывшей гул станков.
– Ребята, помогите!
Я быстро развернул погрузчик и рванул к источнику шума. Работяги начали выключать оборудование и спешили к стоявшему у станка, бледному как мел дяде Славе. Тот сжимал окровавленный кусок ветоши, обёрнутый вокруг правой руки. И я снова увидел на ней капли крови. Только теперь настоящей.
– Тридцать лет за токарным станком. Не одной серьёзной травмы. И вдруг заготовку с бабки сорвало, а я, старый дурак, руку сунул, и палец… враз… – сквозь зубы выдавил дядя Слава.
Его оторванный палец лежал на куче дымящейся стружки. А кровь через тряпку капала на бетонный пол.
– Чего рты раззявили?! Бегом аптечку несите! – закричал я, спрыгивая с погрузчика. – Дядя Слава, дай посмотрю.
Пожилой токарь протянул руку, после чего я развернул пропитавшуюся кровью ткань, и аккуратно разжал кулак пострадавшего. Вот она. Рваная рана. Причём нехорошая. Кровь хлещет не останавливаясь.
Не знаю, что произошло, но внезапно в моей голове будто переключился тумблер. И я начал видеть руку дяди Славы буквально насквозь. Мышцы. Сухожилия. Разорванный сосуд. Зрение работало, как рентген! Мистика какая-то!
Одновременно в сознании всплыли знания недоучившегося доктора. Ведь кровь можно остановить. Нужно просто чуть-чуть нажать вот здесь.
Помощи пока не предвиделось, поэтому я нажал пальцем на рану в нужном месте. И кровь почти перестала течь, продолжая сочиться уже по капле.
Чудеса на этом не закончились. Меня посетило необычное ощущение. Чую тепло, пульсацию и тонкую струйку жизненной энергии, пытающейся вырваться наружу из раны пожилого рабочего.
Решив проверить новый навык, я попытался мысленно свести края порванного сосуда. При этом голову вдруг сжало, будто тисками. В следующий миг заметил крохотную вспышку между пальцами и понял, что у меня получилось. Отпустив рану, убеждаюсь, что кровотечение не просто ослабло, а полностью прекратилось.
– Вот чёрт! – быстро прикрываю руку раненого тряпкой.
Глаза заволокло туманом, ноги на миг подкосились. Кажется, переборщил с напряжением.
– Лёша, держи Славу крепче, сейчас перевяжу!
Женщиной, появившейся рядом, оказалась та самая, смотревшая на меня около столовой. Теперь я её вспомнил. Тётя Валя, работает в цеху уборщицей. Она поставила раскрытую аптечку на станок и начала ловко накладывать бинты. В процессе её удивлённый взгляд начал меня буквально буравить. Неужели она что-то увидела или поняла? Или почуяла неладное?
– Спасибо, Лёха! И тебе, Валюша! – хрипло поблагодарил дядя Слава, когда уборщица закончила перевязку.
Я завернул подобранный палец в тряпочку, и мы с раненым направились к выходу. Народ начал расходиться, обмениваясь впечатлениями о происшествии. Кажется, никто ничего не заметил. Только тётя Валя продолжала смотреть слишком подозрительно. Я видел, что она хочет задать вопрос, но при дяде Славе не решается.
После того как я отвёл токаря к проходной, где сдал и его, и палец фельдшеру, выскочившему из подъехавшей скорой помощи, меня поймал начальник цеха:
– Молодец, Соколов! Вовремя среагировал! – похвалил Михеев и закурил сигарету с фильтром. – Ну что, поедешь в колхоз? Нужно всего на две-три недели. Если понравится, можно остаться на месяц или два.
Если честно, то мне было сейчас всё равно, поэтому я машинально кивнул:
– Записывайте, Павел Егорыч.
По дороге домой я разглядывал город детства, словно видел его первый раз. И снова дивился размеренности жизни советских людей, не зная, что в коммуналке меня ждёт грандиозный скандал. Оказывается, люди везде одинаковые.
Ещё поднимаясь по лестнице, я услышал до боли знакомый, визгливый голос:
– Вам всё равно ничего не достанется от вредной бабки! Ни её деревенского дома, ни копейки со сберегательной книжки! И не надо за муженьком прятаться, сестрёнка. Если узнаю, что Матрёна на тебя завещание написала, то вы все пожалеете.
Всё это орала моя двоюродная тётка, которая, по заверению вырастившей меня сестры, попила у родителей немало крови.
Войдя в квартиру, я снова увидел её и мысленно поморщился. Ненавистная, злая, с лицом, будто вымоченным в уксусе. Сейчас она намного моложе, чем из детских воспоминаний, но в остальном – это прежняя вечно всем недовольная мегера. Она тыкала пальцем в стоявшего на пороге комнаты отца, из-за спины которого раздавались неразборчивые слова матери.
– Да чтоб вы оба!.. – тётка скривила губы, накрашенные кричаще яркой помадой. – Чтоб вы на трассе в аварию попали и сгинули!
Вдруг пришло понимание, что произнесённые проклятья – не пустая угроза. Несмотря на работу экстрасенсом, я никогда не верил в пророчества и проклятья. Но сейчас почувствовал силу слов, буквально выплюнутых в сторону родителей.
Ведь через год после моего рождения они действительно погибнут в автокатастрофе. Во время поездки в Крым у машины лопнет колесо, и старенький Москвич вылетит на встречку, где врежется в грузовик. Как потом рассказывала сестра, я остался жив только чудом. Люлька со мной вылетела через открытое окно. Потом её нашли гаишники.
Получается, в прошлой жизни сбылось проклятье мегеры? Чувствую, как сжимаются кулаки, а внутри поднимается волна ненависти.
Высказав всё, что думает, тётка развернулась как солдат на одних каблуках и направилась к выходу, мерно чеканя шаг. Из-за её топота один из тазов слетел и громыхнулся на пол. Однако мадам не обратила на это никакого внимания. Проходя мимо, она зыркнула на меня так злобно, что по спине пробежал холодок. Ничего, мы ещё посмотрим, как оно получится в новой жизни.
Глава 3. Коммуналка
Около комнаты меня ждал знакомый запах жареного лука, смешанный с прочими кухонными ароматами. Зайдя в конуру, я бросил ключи на стол и недовольно скривился. Помещение размером с собачью будку только с натяжкой можно назвать нормальным жилищем.
Сразу проявили себя тонкие стены между кухней и соседями. Слышимость здесь поразительная! Справа семья Кравцовых выясняет, кто виноват в том, что их сын Вовка – двоечник и школьный хулиган. Спор закончился перебранкой и громким хлопком двери. Это не выдержал и вышел покурить глава семейства. Насколько помню, вчера ночью из-за перегородки доносились совсем другие звуки. Милые бранятся – только тешатся.
Со стороны кухни палитра звуков намного насыщеннее. Там что-то жарили и варили пять или шесть переговаривающихся хозяек. А глуховатый дед Кузьмич ужинал за столом с сыном, громогласно пересказывая услышанные по радио новости. Сквозь тонкую перегородку отчетливо доносилось шипение масла, звон ложек о тарелки и визгливый голос тёти Шуры, жалующейся на сына-обалдуя, не пишущего из армии. К этому прибавлялись запахи готовки, которые пропитали комнатушку, несмотря на открытую настежь форточку.
В довершение картины из коридора донёсся звонкий девчоночий крик:
– Ма-а-ам! А Вовка опять мой велосипед без спроса взял!
Улёгшись на скрипучую кровать, я с тоской посмотрел на потолок. Из многочисленных разводов от затоплений соседями сверху можно составить абстрактный портрет моей новой жизни.
Ранее я жил в нормальной трёхкомнатной квартире одного из спальных районов Москвы. У меня кухня была больше в два раза, чем нынешняя комната. К тому же здесь туалет и ванна одни на всех. Это на десять комнат различной величины и двадцать три жильца, включая детей. Есть ещё кошка Муська, принадлежащая бабе Глаше.
Живот предательски заурчал. Открыв дверцу тумбочки, я обнаружил жестяную хлебницу с выцветшим рисунком колосьев. Внутри лежали старые сушки и четверть засохшей буханки чёрного хлеба.
Внезапно пришла мысль о выделенной мне полке в стоявшем на кухне холодильнике «ЗИЛ». Только она ведь пустая.
– Жрать дома нечего, – констатирую вслух, тут же вспомнив о предложенном вчера матерью чае с сахаром и конфетами.
Пожалуй, чтобы накормить пришедшего с работы мужика, этого угощения вряд ли хватит. Придётся идти в местный гастроном и закупаться.
Покрутив в руках сетчатую авоську с ручками из толстой проволоки, вспомнил об удобных пакетах из своего времени. Похоже, в СССР пока полиэтилен не особо распространён. Я точно не видел людей со столь нужной вещью. Или не обратил внимания. В моём детстве пакеты берегли и использовали по многу раз. А родная тётка, с которой я жил после смерти родителей, их ещё и стирала и использовала до последнего.
Перед выходом я обыскал комнату на предмет наличности и ничего не нашёл. Подумал, что останусь без ужина, но внезапно пришло озарение. Сунув руку в карман пиджака, висящего на стуле, обнаруживаю там красненькую десятку и сорок две копейки. Как-то не густо с деньгами у советского рабочего класса. Или это Соколов все деньги пропивал?
В коридоре меня снова встретили вешалки со старой одеждой, ящики, тазы и прочее барахло. К этому прибавились орущие мелкие дети, гоняющиеся за тем самым хулиганом Вовкой, который умудрялся кататься по проходу на велосипеде.
Балаган!
Только на улице удалось избавиться от нездоровой атмосферы коммуналки и вздохнуть полной грудью. Оказывается, напрягало буквально всё: и запахи, и заставленный коридор, и шум. В детстве я не обращал на это внимания, а потом просто забыл.
На улице меня встретил типичный советский пейзаж конца семидесятых. Коммунальные дома были трёх- и четырёхэтажными. Кстати, на их фоне кирпичные хрущёвки с отдельными квартирами и балкончиками выглядели будто барские хоромы.
Вокруг неровный асфальт в трещинах, привычной для будущего брусчатки нет и в помине. Детские площадки с неказистыми качелями и песочницами. В последних копошится малышня под присмотром бабулек в платочках.
Пока шёл, обнаружил во дворах только два частных автомобиля – новенький «Москвич-412» и горбатый «Запорожец» жуткого оранжевого окраса. По улицам машины ездят, но редко. На полпути начал накрапывать дождик, так что стало не до достопримечательностей и пришлось ускориться.
Рядом с гастрономом стоял грузовик с надписью «ХЛЕБ», из которого явно поддатый грузчик в синем халате выгружал лотки с горячими буханками и батонами. Внутри магазина пахло теми же хлебными изделиями, колбасой и чем-то сладким, возможно, пирожными из кондитерского отдела. Полки ломились от товаров, но при ближайшем рассмотрении ассортимент оказался однообразным. Зато почти всё по доступным ценам.
Немного осмотревшись и проследив за покупателями, я быстро сообразил, как производятся покупки, после чего направился в молочный отдел. Там обнаружились стеклянные бутылки с молоком и кефиром, с крышечками из толстой фольги. Так же имелось молоко в треугольных пакетах. Советская классика! Смех смехом, но уверен – мне понравится вкус местных продуктов. Вон как в столовой на еду накинулся!
В холодильнике лежал пошехонский сыр и лоток с творогом. А сметану наливали в тару покупателей из двадцатилитрового бидона. Всё это взвешивала и отпускала дородная женщина в белом колпаке. Мясной отдел встретил докторской, любительской и ливерной колбасами. Цены не особо высокие. Однако с моим бюджетом придётся ограничиться небольшим куском докторской. Кроме колбасы, кефира и молока, я взял пельмени в картонной коробке с надписью «Останкинские».
Лежавшие рядом куриные тушки показались слишком худыми. Они были с головами, торчащими лапами, плохо ощипаны и отливали синевой. В наличии имелись субпродукты, а также суповые наборы из кучки костей с мизерным количеством мяса. И это всё! Нормальной говядины или свинины не обнаружилось. Интересно, где их покупают граждане? Из-под полы или на рынке? Память в этот раз промолчала.
Пройдя дальше, увидел, как тётка с полным ртом золотых зубов ловко насыпает покупателям гречку, рис и макароны на развес. Сахарный песок уже расфасован по килограмму. Разумеется, в продаже присутствовала соль в узнаваемых пачках. Имелся также грузинский чай в картонных коробках с невзрачным дизайном.
Кроме этого на всех свободных полках стояли высоченные пирамиды консервов и трёхлитровые банки с соками. Такое ощущение, что заведующая магазином решила освободить склад, выставив всё напоказ. Может, чтобы ревизоры на месте могли пересчитать запасы?
Я переходил из отдела в отдел, рассматривал необычного вида продукты и вдруг замер, наткнувшись в рыбном отделе на икру. Чёрная – в жестяных баночках с изображением осетра. Красная – в эмалированной бадье и продаётся на развес. В моём времени баночки поменьше можно было купить только в магазинах для обеспеченных людей. Здесь же они просто стоят под стеклом, доступные любому, у кого есть несколько лишних рублей.
Розовощёкая молодая продавщица, обвешанная золотом, посмотрела на меня оценивающим взглядом, явно решив, что покупатель не перспективный.
– Молодой человек, чего смотришь? Бери. Чёрная икра – четыре двадцать за баночку. Красная – девятнадцать пятьдесят за кило.
Я мысленно прикинул свои финансы и покачал головой:
– Спасибо, как-нибудь в следующий раз, – пробормотал в ответ, оторвавшись от созерцания пирамиды баночек с деликатесом.
На кассе сидела женщина лет сорока пяти с тёмно-рыжими волосами, превращёнными благодаря химии в бараньи завитушки. Её ярко-красная помада вылезала за контуры мясистых губ, делая их огромными. И это без грамма ботокса.
Она щёлкала костяшками на деревянных счётах, одновременно пробивая чек на допотопном кассовом аппарате, быстро перебирая продукты и изредка бросая на покупателей оценивающие взгляды.
Когда я предоставил выбранные продукты к оплате, кассирша сначала медленно провела взглядом по моей фигуре, отметив потёртый спортивный костюм и кеды, знавшие лучшие дни. Дальше её взгляд скользнул к моим покупкам. Глаза показали, что она уже составила мнение об очередном покупателе.
«Работяга с завода. Живёт от получки до получки. Симпатичный парень, но судя по шмотью, совсем не перспективный. Дочке такое не надо», – вдруг прозвучало в моей голове.
Я с трудом сохранил спокойствие, чуть не дёрнувшись от неожиданности. Странно слышать, что о тебе думают другие. Но после попадания в прошлое, кажется, подобное происходило уже несколько раз. Как и в предыдущие разы, слова произносились голосом человека, вошедшего со мной в зрительный контакт. Сначала я не придал этому значения, а теперь осознал. Уж больного много всего навалилось. Кроме окружающего мрака – ещё и новая напасть. Или бесценный дар? Ладно, проверим.
– С вас три рубля семьдесят две копейки, – подвела итог кассирша.
Получив десятку, она быстро отсчитала сдачу, при этом не удосужившись отдать выбитый аппаратом чек. Купюры с мелочью я сунул в карман штанов. Очередь подпирала, поэтому запихав продукты в авоську, двинулся к выходу.
А пока я шел, чувствовал спиной оценивающий взгляд перехватившей эстафету продавщицы винно-водочного отдела. Даже без зрительного контакта с подслушиванием мыслей стало понятно – она дала мне такую же характеристику, как и кассирша. Надо срочно что-то менять. Так жить нельзя.
Судьба вместо того света зачем-то перенесла меня в семьдесят девятый год. Теперь я работаю на заводе и живу в коммуналке. Судя по истории хозяина тела, ни денег, ни перспектив, ни нормальных отношений с женщинами не предвидится. В прошлой жизни я не был олигархом, но устроился вполне комфортно: своя квартира, машина, стабильный доход и возможность иногда съездить за границу. Молчу уж про то, кем я мог стать после победы в телешоу. Обидно! Здесь же я просто никто, что меня ни капельки не устраивает. И что делать? Пока не знаю.
Если верить фильмам и урокам истории, чтобы жить в СССР хорошо, нужно окунуться в теневые сферы. Либо иметь хлебную должность, высокопоставленных родственников и блат, которых у меня нет и в помине. Значит, надо искать дополнительный доход.
В своё время я много читал о цеховиках, которые пользовались нерасторопностью советской власти. В основном они шили одежду и делали галантерею в подпольных мастерских. Ещё сейчас есть фарцовщики, перепродающие заграничные шмотки, купленные или выменянные у иностранных туристов. Правда, это всё чревато уголовкой. Если поймают, то без нормальных связей закроют на немалый срок. А сидеть в СССР я точно не хочу. Меня не привлекает тюрьма в любом виде.
Надо придумать что-то поизящнее. К сожалению, по дороге домой гениальные мысли меня не посетили. Поэтому пока просто поем.
Общая кухня встретила привычным хаосом. Три женщины одновременно готовили, создавая невообразимый шум и суету. Тётя Люба жарила картошку на огромной чугунной сковороде, её шестнадцатилетняя дочь Катя резала лук, при этом плача горючими слезами. Высокая и худая, как коромысло, соседка Зина из шестой комнаты варила в огромной эмалированной кастрюле какую-то подозрительную субстанцию, похожую на кисель. Рядом с ними пристроилась помешивающая щи баба Глаша. Кошка Муська тёрлась о ноги хозяйки, создавая дополнительный бардак.
– Ой, Алёшенька, пельмени сварить решил? – любезно поинтересовалась тётя Люба, заметив пачку и то, что я начал набирать воду из-под крана. – Подожди немного, моя конфорка освободится минут через пять.
Молча киваю и прислоняюсь к стене, ожидая своей очереди. Кухня, как и раньше, является настоящим полем битвы за жизненное пространство. У каждой семьи здесь свои кастрюли, полки и даже кухонные тряпки, которые ревностно охраняются от посягательств соседей.
На стене висит план владений, составленный учителем математики Павлом Евграфовичем, проживающим с женой напротив меня. Там помечена каждая полка в двух холодильниках и в многочисленных тумбочках и шкафах.
Пока я стоял, вспомнились неоднократные попытке математика составить график пользования плитой, рукомойником и двумя столами для еды. Пожилой учитель уверял, что если принять и строго соблюдать его схему, то каждый будет приходить на кухню в своё время, не мешая остальным. Разумеется, на общем собрании жильцов произошёл бабий бунт и все предложения со скандалом отклонили. С боем удалось отстоять только поквартирный график уборки кухни и коридора.
Обещанные сроки тётя Люба не выдержала, и плита освободилась только