Санхилл: заражение

***

В тот прохладный октябрьский день было холодно, холодно на улице, холодно внутри. Вообще-то Санхилл отапливается автономно, в здании есть огромная бойлерная в его обширных подвальных помещениях, которая, судя по всему, функционирует и поныне, и, теоретически, ни каких проблем с её функционированием возникать не должно было, однако в этот раз там что-то сломалось, а с починкой и устранением неполадок почему-то никто не торопился. Все – и ученический, и учительский состав – были вынуждены щеголять в теплых вещах, которые порой здорово стесняли как и процесс обучения, так и обычную повседневную жизнь, даже сон – мы были вынуждены укутываться тремя слоями одеял, что бы не замерзнуть и не подхватить простуду, и расплачивались за это тем, что выбирались из под них, покрытые тремя же слоями пота, которые, в свою очередь, принуждали нас тут же, с утра, принимать душ, что, как вы сами понимаете, при такой комнатной температуре, было сущей пыткой. Теперь уже, после всего происходящего, не так уж и сложно догадаться о том, что всё это, скорее всего, было организованно именно вами, потому как именно после того, как проблема с холодом стала слишком уж очевидной, миссис Хедкрафт, обеспокоившись, предложила поголовную вакцинацию всех учащихся в интернате, не то каких-то витаминизированных – для укрепления иммунитета – веществ, не то – под предлогом того, что кроме холода, в Санхилл появилась ещё и высокая влажность – нечто вроде теста Пирке, якобы для того, что бы проверить нас на наличие туберкулёза. Некоторые из нас – особенно те, кто обучались на медицинском факультете, почуяли неладное сразу – дело в том, что развиться сам по себе туберкулёз может лишь в том случае, если в вашем доме холодно и влажно два или три года кряду, а подхватить его через какого-либо носителя здесь было ещё сложнее, так как никто из нас никогда не жил в таких условиях, что бы случайно стать им. Впрочем, лопухам вроде меня, если честно, эта проблема была совершенно безразлична – ну, если уж так сказал педагогический состав, то Бога ради, они, в конце концов, гораздо старше и организованее, чем мы.

Но, так или иначе, закатывать толстенный рукав своего свитера, что бы он, не дай Бог, не сполз обратно, и не сполз обратно, сшибив при этом прижатую к месту укола вату, и (что, как сообщила сделавшая её медсестра, было ещё страшнее) задев саму треклятую «пуговку», мне было весьма и весьма неприятно. К тому же, делать это приходилось на ходу, и, в довершении всего, при наличие жуткого, подцепленного из-за холода, насморка, и усталости, внезапно сильной и плотной волной накатившей на меня сразу же после того, как я вышел из медицинского пункта.

Утешало лишь одно – сегодня начинались выходные, а после них начинались осенние каникулы продолжительностью в полторы недели. Не факт, конечно же, что в их течение я смог бы отдохнуть как следует, или полностью посвятить их исключительно на свои собственные нужды, но, по крайней мере, я, во-первых, мог хотя бы надеяться на это, а во-вторых, мог спокойно проспаться в течение последующих трех дней.

Но, для этого, правда, было мало просто выйти на выходные, а после них – и на каникулы. Кроме этого, мне было нужно, прежде всего, как-то добраться до своей комнаты в общежитии, там – отключить внутренний телефон, Интернет и локальную сеть, и вытащить Картузику из телефона. Прервать мой запланированный отдых мог кто угодно, благо, знакомых, внезапно возжаждавших как раз-таки в эти дни моего участия и внимания было предостаточно – от всё того же Айко Филлипса, до несчастной Лизи Айнуллене, которая могла взять меня за жабры для решения более конкретных вопросов. Я неплохо относился и к тому, и другой, но существовали некие пределы разумного, а я всё равно не смог бы выполнить всего того, о чём они просили, будучи уставшим и не в форме. Даже отдохнуть – так, как по представлениям Айко Филлипса, должны были «отдыхать» приличные люди.

Да, в тот день я очень торопился. Последняя неделя выдалась для меня не особенно благополучной – я никогда не был непривычен к холодам и влажным океанским ветрам, но их присутствие в помещении, предназначенном для жизни людей, угнетало, и меня, и внутреннее состояние моего организма. Я подумывал о том, что если отопление не включат ближайшие два дня, мне придется ехать на ближайшие населённые острова, и покупать там электрический обогреватель. Я не имел никакого понятия, как это согласуется с нормами проживания в наших общежитиях, но при этом никогда и не видел ни слова об обогревателях в официальном уставе правил поведения. Это утешало, и придавало мне уверенности в моих планах. Перед ними, правда, существовали ещё два дня выходных, за время которых я мог передумать, или же могли включить отопление – однако ж, если всего этого бы не случилось, я мог бы уже не беспокоиться на этот счёт.

Сейчас же я, даже не в курсе, насчёт чего мне стоило бы взволноваться на самом деле, слегка пошатываясь, упорно двигался в сторону общежития. Я уже завернул за угол по коридору, легонько пнув дверь, разделявшую крыло обучения от другого, жилого, и едва ли не в лоб в лоб столкнулся с Мобо Тринитом, очевидно, узнавшем о прививке совсем недавно, и двинувшем на него только сейчас, и впопыхах. От столкновения он тут же едва не опрокинулся наземь, при этом выронив из рук какую-то библиотечную книгу – кажется «Энтомологию» Фабра. Я, было, наклонился помочь поднять её, но в тот же момент (хотя, если исходить из скоростей наших движущихся друг навстречу другу тел, виноват в этом был отнюдь не я) был одарён столь леденящим взглядом светло-зеленых глаз этого несчастного негра-альбиноса, что тут же выпрямился во весь рост, успокаивающе полуподнял свою только что провакцинированную руку, и немного ускорив шаг, двинул дальше. Мобо, чертыхнувшись, поднял книгу за моей спиной, а затем хлопнул дверью, удаляясь прочь из жилого крыла. Я пожал плечами, почти стопроцентно уверенный в том, что у него вновь не сложились отношения с его «лучшим другом» – здоровенным – то ли русским, то ли польским – громилой Яном Бондаревым. Собственно, как и всегда. Негр не любил Бондарева, а Бондарев не любил негра – и дело было вовсе не в каких-то там расистских предубеждениях, какие в Санхилл обычно выбивали из своих будущих учеников ещё прямо с порога. Мобо, по сути, и негром-то можно было назвать с трудом, так как благодаря какому-то генетическому дефекту, он имел несчастье уродиться со светло-серым, как прокаленный табачный пепел, цветом кожи, светло-русыми волосами, и как уже говорилось выше с ярко-зелёными, почти что изумрудными глазами. Он не выглядел от этого отвратительнее, чем любой другой негр или белый, но предыдущая жизнь на Чёрном Континенте, в довольно-таки большой семье какого-то тамошнего бананового князька сыграла с его отношением к окружающим дурную шутку. Я когда-то где-то читал про таких несчастных – дело в том, что белые негры в Африке – далеко не редкость, в процентном отношении их примерно столько же, сколько рыжеволосых в любой среднестатистической европейской – или просто белой – стране, но вот относятся там к ним далеко не так же. Для начала можно сказать хотя бы, что большинство считает их выродками каких-то местных дьяволов, повсеместно охотятся, делая из их кожи, внутренних органов и гениталий какие-то счастливые амулеты, уходящие на местных рынках за баснословные деньги, ну, и конечно же, солнце – оно их, в отличие от обычных чернокожих, особенно не щадит, а если быть точнее, заставляет постоянно прятаться в тени, как носферату в подземных пещерах, из боязни быть покрытыми незаживающими язвами, ожогами, и получения неоперабельного рака кожи – хотя, по сути, кто там из них о таком знает…

Я до сих пор полагаю, что папашка сбагрил его в Санхилл с неким подобием душевного облегчения – возможно, он был, в отличие от большинства своих соплеменников, вполне культурным человеком, и даже гуманистом, но тот факт, что парень навряд ли продержится на своей столь враждебной к нему родине, знал не хуже основополагающих аксиом гуманизма. Хотя, судя по поведению Мобо в Санхилл, гуманизма в воспитании сына отцом прослеживалось маловато – по приезду он всех дичился, шарахался от каждого слишком прямого на него взгляда, в общем, сперва заслужил себе статус редкостного скромника, потом – пугливого дикаря, а уж потом, стараниями всё того же Яна Бондарева – прекрасной игрушки для битья, по крайней мере, битья остроумием и искусно подстроенными мерзопакостными штучками – прямое насилие в Санхилл одобрялось ещё меньше, чем расизм. Позже, когда выяснилось, что злополучный бледнолицый негр ещё и имел неслабую тягу к знаниям – и, как на зло, именно к медицинским, которые, собственно, и получал на своём факультете, к нему ещё и прилепили клеймо зубрилы-рецидивиста, который сам запросто ответит на высшую отметку, но помогать не столь одарённому товарищу не станет никогда. Вполне вероятно, что здесь, находясь гораздо ближе к цивилизации, Мобо чувствовал себя физически гораздо лучше, да и ощущение загнанного зверя слегка притупилось, но последнее едва ли исчезло полностью, и я уверен, что если бы не эти ваши чёртовы прививки, это ощущение осталось бы с ним на всю жизнь, даже в том случае, если его жизненный путь вывел бы Мобо в более-менее приличное общество.

Но даже это было бы гораздо лучше того, что, впоследствии, сотворили из него эти ваши грёбанные эксперименты.

Я прошёл коридор до конца, и, повернув направо, вызвал лифт в мужское общежитие. Добравшись на нём до своего, седьмого, этажа, я вышел из кабинки лифта, и не спеша побрёл к своей комнате, по пути кивнув сидящему на своём посту вахтёру. Место укола почему-то вдруг стало дьявольски чесаться, резко, и безо всяких переходов, так, словно бы я откладывал эту внезапную чесотку вот уже как неделю. Стиснув зубы, (и памятуя попутно, что чёртову «пуговицу» нельзя ни раздражать, ни расчёсывать, ни смачивать водой), я залез левой рукой в карман джинсов, вытащил оттуда ключ от комнаты, и левой же рукой открыл им дверь в свою комнату.

– Чёрт подери, может, всё-таки хватит держать эту чёртову вату, – пробормотал я, обращаясь к неведомо чему, устало и раздражённо одновременно. Поразмышляв как следует, я мысленно ответил на этот вопрос утвердительно, откинул чёртов белый клочок в сторону, на свой письменный стол, спустил рукав вниз, а затем (хотя проклятая чесотка никуда не подевалась, а, кажется, только усилилась), испустив вздох облегчения, закрыл дверь изнутри.

Теперь оставалось не то что бы немногое, но явно более простое в исполнении. Я присел на кровать, стянул с письменного стола телефон, и, опрокинувшись на спину, отключил его. Полежав так с полминуты, я решил уже было превозмочь собственную лень, и приподняться, что бы отключить и ноутбук, и факс, и аппарат стационарного доступа, но тут место прививки зачесалось столь сильно и надсадно, что я, не выдержав, зашипел сквозь зубы, и обхватив место укола рукой сквозь свитер, сжал всю руку, словно бы пытаясь удавить некое неуёмное животное. Стало немного полегче, но зуд не исчез полностью, а словно бы убрался куда-то внутрь, под кожу. Я досадливо выругался, вполне разумно полагая, что эта чертовщина ещё вернется наружу, и ещё помучит меня. Плюнув на всё, я всё же заставил себя встать и лезть с кровати, и уже практически добрался до факса, но не успел – в дверь смежной комнаты кто-то нерешительно постучался.

– Чертовщина, – рыкнул я, уже начиная предчувствовать, что долгожданного покоя – по крайней мере, сегодня – дождусь на вряд ли… Но до факса, тем не менее, добрался, и тут же нажал на кнопку его отключения – Да, Ахмед, ты чего-то хотел?

Ахмед Рашмедин был, если помните, моим соседом по паре, и, кстати, он же один из первых исчез из Санхилл, как бы дав своим исчезновением точку отсчёта для всех нижеописанных мной всеобщих злоключений. Общались мы с ним редко, и знал я о нём не слишком много, хотя, если он просил меня помочь в чём-то посильном, делал это – но дверь между моей, и его комнатой старался держать на замке – опять же, не по причине, расизма или нетерпимости к чужому вероисповеданию, а ввиду собственного нонконформизма. Если бы по соседству поселился иудей, негр-санториец, или ещё кто-либо другой, я поступил бы в точности так же – просто потому, что имел на это право.

– Жан, у тебя, случаем, нет чего-либо, что могло бы помочь мне от простуды, – произнес Ахмед из-за двери, хрипло, и действительно, здорово простужено. Ещё один, доведённый холодами до белого каления, подумал я сумрачно, и, перейдя к своему ноутбуку, выдернул из USB-соединения оптический Интернет-кабель.

– Простудился, да, – полюбопытствовал я сочувствующим тоном, переходя к стационарному телефону, и одним резким движением обрывая и его. Ответом мне было приглушённое, очевидно, носовым платком, чиханье Ахмеда – Погоди немного, у меня, кажется, была какая-то дрянь вроде «Но-Шпа»…

Я, покончив со всеми своими планами информационной блокады, открыл верхний ящик стола, немного порылся в нём, и достал из-под пачки с тетрадей два пакетика с «Колдрексом», завалявшихся у меня там, кажется, ещё с этой весны (так же, кстати, не особенно радующей в этих краях тёплой погодой).

– Вот, – я вытащил пакетики из стола, и подошёл к Ахмеду, по-партизански выглядывающему в щель между дверью и косяком – «Но-Шпа» не нашёл, но есть «Колдрекс»… Да ты не бойся, заходи – после того, как миссис Хедкрафт сделала мне прививку, она посулила мне такую силу иммунитета, что теперь я могу не бояться даже бубонной чумы…

– Хорошо, – Ахмед неуклюже втиснулся внутрь моей комнаты, даже не побеспокоившись о том, что бы раскрыть дверь полностью, а затем с крайне нерешительным видом взял пакетики с лекарством из моих рук. Движения у него были какие-то странные, словно он продвигался ко мне сквозь толщу воды, а когда взял лекарство из моих рук, то мне и вовсе показалось, что он делает это не рукой и пальцами, а пучком щупалец – А тебе… Что, тоже делали прививку?

– По моему, её делали всем, – произнес я несколько смущённо, искоса разглядывая лицо своего соседа по паре. Как и все арабы, он был весьма смугл, и если пасмурный климат Контремора и внёс в это свои коррективы, то совершенно небольшие, осветлив его кожу только наполовину…Но сейчас он стал очень бледен, почти как я; что-то не так было и с глазами, но мне почему-то не захотелось вдаваться в подробности.

– Нет, не всем, только тем, у кого самый слабый иммунитет, – возразил Ахмед вяло – Они как-то вычислили это по нашим старым анализам крови… Ладно, спасибо, я, наверное, пойду, а то…

– Я понял, – кивнул я, сунув руки в карманы своего «кенгурятника». Зуд в руке, ушедший вглубь моей плоти, вновь вспыхнул кратковременным пожаром, но затем вновь погас, продолжая тлеть где-то на глубине – Если не поможет, то обратись к Хэдкрафт – пусть она посмотрит тебя как следует, и пропишет тебе что-нибудь посерьёзнее…

Ахмед кривовато ухмыльнулся, возможно, желая показать, что его простуда не лишила его не оптимизма, ни чувства юмора – но вышло, если честно, у него не очень.

– Неужели я так плохо выгляжу, что мне может помочь лишь консультация медика? – произнёс он с притворным недоверием. Я пожал плечами, не сказав ничего конкретного – хотя, по сути, будь Ахмеду хуже хотя бы немного больше, то, я, безусловно, ответил бы на его вопрос утвердительно. Он же, в свою очередь, уже развернувшись в сторону своей комнаты, вдруг в легкой досаде человека, едва чего-то вдруг не забывшего, прищёлкнул языком, и развернувшись обратно, сказал – Да, вот ещё… Пока тебя не было, ко мне постучалась твоя подружка… Жанна Амингас… Я ведь правильно её называю?

Я кивнул.

– Они куда-то собираются сегодня… А может быть, завтра… В общем, она просила передать тебе, что они все будут ждать сегодня в половину четвёртого во дворе интерната…

– Кто – все, – пожелал уточнить я, стараясь не проявлять внезапно нахлынувшего на меня чувства досады. Какой смысл было отключать всю эту хренотень, подумалось мне, ведь ты же знал, что если кому-то взнадобится тебя увидеть, то они просто придут сюда лично, и лично же постучатся в твою дверь

– Ну… Твои друзья – Жанна, Айко Филлипс со своей девушкой, тот здоровенный негр… Как его… Боджо?

– Да, Боджо, – подтвердил я – Хорошо, спасибо, что передал всё это… У тебя всё?

– Ну, да, в принципе… – Ахмед повёл взглядом своих странно изменившихся глаз от себя в дальний угол моей комнаты, потом, рассудив о чём-то про себя, покачал головой, а затем, столь же неуклюже, как и вошёл сюда, скрылся в обратном направлении, за дверью своей комнаты.

Я, вздохнув, прошёл обратно, к своей кровати. Рука опять зачесалась, но теперь я не обращал на это особенного внимания – она перестала быть для меня какой-то принципиальной проблемой, заменившись на другую, более явную и сложную.

Хотя, по сути, подумал я, мельком бросив взгляд на часы, висевшие над входной дверью, если я лягу на отдых прямо сейчас, то проблема эта, быть может, сузиться до самого ничтожного из своих значений. До назначенной встречи мне оставалось около двух или двух с половиной часов, сама же встреча, если я как следует постарался бы для этого, могла бы занять не более получаса моего драгоценного времени… Задумавшись, я уселся на краешек кровати, потом, подвинувшись назад, облокотился на стену сзади. Двух часов сна вполне хватило бы на полчаса, а потом я мог бы спокойно проспать хоть все оставшиеся сутки… Но меня беспокоила одна вещь – поговорить со мной хотела не только (и – я практически ручался за это – не сколько) Жанна, а вся наша компания, и – что было самым страшным – с Айко Филлипсом в своём составе.

Тяжко вздохнув, я скинул висевшие на ногах бумажные интернатские тапочки, оттолкнулся от стены, и принял горизонтальное положение тела, улёгшись на спине, и уставившись в потолок.

Айко Филлипс по сути, не был таким уж плохим человеком, каким он мог бы показаться вам, если бы вы исходили из последних моих слов – тем более, он не был моим злостным врагом, которого я мог бы опасаться. Более того, положив руку на сердце, могу сказать вам, Айко относился к той породе людей, которые незаменимы в любой сложной жизненной ситуации, так как – что бы у вас там не произошло, он всегда приложит к содействию вам максимум своих сил и возможностей… Но горе вам, если, ситуация вывернута шиворот- навыворот, когда проблем нет, или она возможна для решения лишь в одиночку, а он где-то поблизости, и не может найти точки для приложения своих возможностей. У меня порой возникало впечатление, что люди, вроде Айко, и являлись причиной постройки всех этих циклопических строений вроде египетских пирамид, Стоунхенджа или петроглифов долины Наска – люди, в головах которых постоянно вертятся целые рои идей и планов, которые, при этом, вовсе не вынашиваются последовательно и долго, а выкладываются, едва их носитель заприметил подходящую для делёжки ими персону.

Тем более, было крайне трудно отделаться сейчас от его и его идей, учитывая то, что последнюю неделю из-за подготовки к межсессионным экзаменам я практически не вылезал из своей крохотной комнатушки в общежитии, кропя над предметами и подготавливая реферат по основному предмету, рассчитывая сдать его на высший балл, а Айко – я был просто уверен в этом – запланировал каким-то способом отметить начало каникул, совершив вылазку на природу или же даже на соседние острова, и явно не оставил вышеупомянутый факт без внимания. Я прямо-таки представлял его широко распахнутые миндалевидные индейские глаза, удивление и жалость в них, и его слова: Жан, да ты просто сошёл с ума, ты же вот уже как вторую декаду затворником сидишь в своей конуре, не смея казать наружу и кончика своего носа, пора бы уже знать меру в этом, нужно отдохнуть, и немедленно, не то у тебя поедет крыша, как у этого несчастного негра с медицинского факультета… Что я мог бы сказать ему тогда на это? Да, парень, я это знаю. Mea Culpa, так сказать. Айко владел просто дьявольским даром убеждения, и мог подвигнуть вас на что угодно – от дайвинга в открытой Атлантике, до шпионской – в тайне от всего преподавательского состава – вылазки в Канаду, на материк, путём двух или трёх самолетных перелётов, причём далеко не чартерными рейсами. Не знаю, было ли это в нём от самого рождения, или же он с десяти лет увлекался трудами Карнеги и Юнга, но факт оставался фактом – он мог и умел подбить на это самого злостного упрямца, и что бы хоть как-то противостоять ему, необходимо было быть каким-нибудь окончательно чокнутым интровертом, вроде всё того же Мобо Тринита. Я таким не был таким – к счастью или несчастью, я был всего-навсего помешанным на идеализме перфекционистом, которому не хватило бы ни за что, как самому Айко, расписных клоунады и импровизации на защите собственной работы (а, между прочем, клоунада или нет, но обыкновенно она никогда не завершалась фиаско или просто на удовлетворительно), просто желал действовать наверняка, как, в своё время, меня тому учил мой отец, но, если бы я рассказал Айко об этом… Хотя, нет, впрочем, я хотел сказать ему об этом очень и очень давно, потому что хотел, что бы между мной, и моим лучшим другом (а я считал Айко таковым) не было никаких загадок в натуре и поведении, но ни как не мог найти для этой исповеди (или отповеди) подходящего момента. Бывало, что мы с ним напивались до такой степени, что момент истины вот-вот, и ещё немного, и мог бы настать, но тут выяснялось, что мой язык приобретал какую-то свою собственную, странную жизнь, мысли разбегались, как тараканы, по разным углам, и в итоге мы просто-напросто пьяные, но слегка недовольные, расходились по своим комнатам общежития. Ещё тяжелее, само собой, было сделать это в том случае, если мы собирались вместе большой и дружной компанией, а, теперь, когда в моей жизни появилась Жанна Амингас, откровения с Айко стали практически невозможны, так как я желал уделять время именно ей, но не этому.

Я уже повернулся на бок, зажав свою всё ещё зудящую руку между колен, и с досадой думая о том, что проклятый индеец, в отличие от меня, никогда не ожидал нужного момента, и весьма запросто рассказывал мне обо всех своих жизненных злоключениях, когда это ему только требовалось. Выходило так, что я знал о его жизни практически всё, а сам же пред ним выглядел, как пустой и безжизненный мешок без собственной истории и характера, с которым нужно как-то считаться. Я знал все его злоключения на любовном фронте – о том, как и почему он менял своих дам, как перчатки; о его конфликтах с преподавателями, нашими общими друзьями, даже с родителями, которые на данный момент находились за несколько тысяч километров от него самого; о его жизненной позиции, о его увлечениях, о его мотивах и интересах; он же обо мне – лишь то, что меня зовут Жан Бен Морти, что я родом откуда-то из северо-западной провинции Франции, что люблю тихий и мелодичный европейский синти-поп, и что, наконец, мой папашка, возможно, весьма качественно работающий – и отрабатывающий неплохие гонорары – наёмник-убийца (сын Леона, любил он периодически подкалывать он меня). Ах, да, конечно же, ещё он был в курсе того, что я очень хороший слушатель. Хороший и терпеливый, потому как, мне, судя по всему, одному-единственному из всей нашей компании, можно было рассказывать о своей жизни столь долго, что у иного человека уже давным-давно бы остекленели глаза, и он слушал бы его с полураскрытым ртом, явно не соображая, о чём сейчас идёт речь, я же, мало того, что слушал его с пониманием, так ещё и умудрялся давать комментарии в подходящих для этого местах. Правда, после, опять же, появления Жанны, мои качества персонального психолога заметно ухудшились, так как я не мог работать сразу же на две персоны, и по вполне понятным причинам стал предпочитать его обществу общество последней, но благородный Айко Филлипс не стал корить меня за это, так как давно и сам говорил, что мне пора обзавестись хорошей парой… Возможно, этим самым пониманием он расплачивался со мной за то, что я, в своё время, старался всякий раз спокойно и понимающе выслушать его.

Тут я внезапно подумал о Жанне, и о том, как она могла бы здорово помочь мне в том, что бы отделаться в ближайшее время от шумных компаний и посиделок, в то время, как я и без того устал от борьбы с прошедшей совсем недавно экзаменационной волной. Если бы я сказал Айко, что хочу провести ближайшие выходные именно с ней, то он, безусловно, закрыл бы глаза на это, и с понимающим видом вычеркнул меня из списка приглашённых поучаствовать в очередной его авантюре. С другой стороны, времяпровождение вместе с Жанной вряд ли сильно отяготило бы меня, потому что, будь это как-то по иному, мы бы вряд ли были бы вместе…

Но для этого необходимо было поговорить с ней наедине, что бы это не выглядело идиотским юлением ужа на горячей сковородке, которое могло бы показаться обидным как и Айко, так и самой Жанне, которая бы запросто сообразила, что ей просто хотят прикрыться, словно живым щитом. Вздохнув, я вновь сел на кровати, быстренько обдумал план «круговой обороны», а затем потянулся за лежащим на столе, уже отключенным телефоном…

И тут же, в этот самый момент, едва я коснулся подушечкой большого пальца кнопки включения собственного мобильника, в мою комнату опять постучали. На сей раз под раздачу попала входная дверь.

Пыхтя (и уже сам того не замечая, как, но таки почёсывая свою смертельно надоевшую мне своим зудом левую руку), я слез с кровати, и направился к ней.

– Кто это, – спросил я, мысленно молясь о том, что бы Айко Филлипсу, не дай Бог, не взбрело в голову посетить меня персонально. За дверью как-то стеснительно завозились, а затем почему-то тоже стеснительный голос Жанны произнёс:

– Это я, Жан… Впусти, пожалуйста, я хочу кое-что обсудить с тобой.

Волна облегчения прошла по моему телу, и я, едва слышно вздохнув, повернул вертушку замка вправо.

– Заходи, – кивнул я ей, пропуская её внутрь своей комнаты. Вообще-то контакты непосредственно в общежитии между женской и мужской половинами его населения не слишком-то одобрялись правлением интерната, но если стоявший на страже каждого из этажей вахтёр был уверен, что явление того или иного гостя не закончится безрассудным адюльтером, который, в последствие – учитывая то, кем были большинство из наших родителей – мог запросто вылиться в международный Санхилл, то он пропускал его.

Меня, зубрилу, вахтёры знали в лицо, а потому ни разу не беспокоились за тех или иных моих гостьей, несмотря на то, что я, так или иначе, являлся французом по крови. Возможно, так было потому, что им я больше напоминал Пьера Ришара, нежели Жана Морэ или даже Луи де Фюнеса – ну и, кроме всего прочего, поведение моё указывало на то, что именно так оно и есть, и истой французской пылкости в моей крови не достаточно, что бы соблазнять дам направо и налево.

– С чем пришла, – полюбопытствовал я у Жанны мягко – Айко вновь запланировал очередную авантюру?

– Да – она села на краешек кровати, и осмотрела пол перед собой – Хочет вывезти нас на пикник в Монте-Брю, с палатками, вином, и всем прочим…

– Не слишком подходящее время года для пикников – заметил я, присаживаясь в кресло для гостей – Он планирует расположиться непосредственно в самой роще?

– Ну, не на побережье же…

– Можно было бы и там, там есть несколько замечательных пещер, где сухой песок, а воздух легко прогреть за час или получас, настолько они непродуваемы… Он знает об этом, мы уже были в одной из них…

Жанна, промолчав, взглянула на меня своими небольшими, но красивыми глазами тёмно-серого оттенка.

– Айко думал, что ты будешь упираться, – призналась она мне – Даже просил заняться уговорами лично меня, дескать, мне это будет проще…

– Не будет, – покачал головой я – Потому что, уговорами сейчас буду заниматься я. То, что ты пришла сейчас, очень кстати… Хочу предложить тебе поездку в Пордже, как альтернативу задумке Айко. Я и ты, друзья поймут, если что-то будет не так… Прямо с завтрашнего утра, и останемся там до воскресенья, что скажешь?

– До утра? Но где?

– Там отстроили новый отель, ты слышала? Само собой, это не чета тем дрянным сарайкам, на которые постоянно жаловались наши родители, когда приезжали к нам в гости… Или ты всё-таки желаешь провести время в компании наших старых друзей? Я не поеду точно, потому что в Пордже мне будет нужно оказаться однозначно – я хочу купить там еду, ну и прочее, что поможет мне не одичать за время каникул…

– И это настолько срочно?

– Да. Очень срочно, – я заметил, что её глаза заблестели – кажется, что она понимала, что это – та ещё отмазка, но, тем не менее, эта отмазка нужна и ей самой – Ждать до следующих выходных совершенно невозможно, еды не хватит и на следующие три дня.… Ну же, принимай решение, я тебя не тяну, но… Ты понимаешь, что после всей этой суеты уж лучше побыть вдвоём, чем порознь, или среди кучи народу…

– Суеты? Имеешь в виду экзамены, – невесть зачем поспешила уточнить она.

– А у тебя была суета какого-то иного характера? – за стеной моей комнаты, в соседней паре, кто-то застонал, долго, тихо, и мучительно, словно кто-то тяжко маялся животом во сне, но не желал, одновременно с этим, просыпаться – Лично мне хватило и этой. Общения мне хватило уже настолько, что я не выдержу рядом с собой кого-то, кто соберется в количестве больше одного человека – и то, далеко не всякого. Пожалуй, что только тебя…

Жанна довольно улыбнулась, незаметно, одними только уголками губ, но мне это её выражение лица говорило о многом. Фактически, ей мой план понравился, и она с ним согласилась.

– Айко будет недоволен твоим и моим решением, – произнесла она со своей довольно-призрачной улыбкой – Если даже и не покажет этого напрямую, то всё равно будет крайне огорчён.

– Тебя беспокоят его проблемы? – я приблизился к ней вплотную, обнял её за поясницу, и привлек её к себе, поближе – Если они у него есть, то я тебя заверяю, он решит их сам. Пора бы уже научиться делать это самостоятельно, тем более, что во время этой гулянки я лишь помог бы ему основательно залить их вином…

Жанна, вздохнув со своей полуулыбкой, пожала плечами.

– Ты знаешь, на каком факультете я обучаюсь, верно? – поинтересовалась она, подозрительно прищурив свои ведьмовские зелёные глаза.

Я кивнул. Жанна обучалась на факультете психологии, и являла собой классический пример «книжного» студента, который, начитавшись умных книжек по нужному ему предмету, вдруг начинал мнить себя специалистом высокого класса в этой области, способным взяться за дело хоть прямо сейчас, гарантируя при этом стопроцентно высокий результат. Мы, бывало, много (но не всегда продуктивно) спорили с ней по тем или иным вопросам в поведении человека, она – с точки зрения энциклопедиста, я – с точки зрения человека, которому приходилось быть психологом на практике, и обычно наши разговоры заканчивались такими дебрями, что до психологии нам становилось столь же далеко, насколько может быть далеко преподавателю словесности до технологии производства шариковых подшипников. Впрочем, темы проблем у каких-то реально существующих (более того, являющихся нам друзьями) людей Жанна решила коснуться в первый раз за всё время нашего с ней знакомства.

– Я говорила с Нэнси, его девушкой, – сказала она мне, слегка отведя взгляд в сторону – У них опять что-то не ладно…

– Разойдутся, – коротко решил я, и, отпустив её, отошёл к столу, и вынул из его верхнего ящика коробку с пакетиками «Липтона» – Айко пока слишком ветрен, что бы удерживать девушек рядом с собой надолго. Ему бы дать себе отгуляться, а уж потом строить из себя добропорядочного кавалера… Ладно, да Бог же с ним, детка – я лично глубоко сомневаюсь в том, что он станет вскрывать себе вены, если они с ней расстанутся… Скажи лучше – ты не хочешь чаю?

Жанна пожала плечами – её улыбка немного поблекла.

– Давай, – произнесла она немного вяло и поёжилась – Только не жди, пока остынет, а дай горячим.

Без проблем, кивнул я ей, а затем включил стоявший на столе и наполовину полный воды чайник, и взял две стоящие на книжной полке кружки.

– Да что ты стоишь, – спросил я у неё, оглянувшись через плечо – Сядь в кресло или на кровать… Что с тобой – ты заболела?

– Почему ты так думаешь?

– Потому что какая-то вялая и бледная… Да и чему тут удивляться – в интернате вот уже вторую неделю стоят такие собачьи холода, что тут было мудрено не простудиться и не заболеть… Мой сосед – Рашмедин, ты знаешь его – кстати, заболел тоже, даже заходил ко мне за лекарством.

Жанна, приподняв брови а-ля «всё может быть» прошлась через всю комнату и села в кресло.

– Могу дать и тебе, если хочешь, – пробормотал я, насыпая в кружки сахар, и ложа туда пакетики с чаем – Правда, чёрт возьми, придется высвободить твою кружку, потому что эта фигня растворимая…

Жанна покачала головой, и тут же поправила прядь волос, выбившуюся из её идеально подстриженного каре.

– Не надо, – произнесла она не слишком уверенно – У меня в комнате и так до чёртиков разнообразных медикаментов, так что, если уж станет совсем невмоготу, то я пойду к себе и найду что-нибудь от простуды.

Я пожал плечами. Жанна рассказывала, что где-то лет до двенадцати росла крайне болезненным ребёнком, и её родители постоянно пичкали всякими таблетками, и даже когда пик этой самой болезненности прошёл (может быть, потому что юношеский всплеск гормональной активности расставил всё по своим местам, может, потому что лекарства наконец-таки Санхилл своё дело) они продолжали беспокоиться за неё и неустанно снабжали её пилюлями, порошками, каплями, витаминами и сиропами. Когда я в первый раз побывал у неё в гостях, и увидел всё это «сказочное» разнообразие, мне невольно подумалось, что эта несчастная едва ли протянет до сорока лет своей жизни – но Жанна успокоила меня, что эта странная коллекция служит, скорее, не ей, а спокойствию её родителей, а сама она пользуется едва ли тремя-четырьмя из представленных наименований. Скорей всего, размышлял я сейчас, там действительно найдется место и каким-то мощным препаратам против простуды.

Чайник, звучно щёлкнув кнопкой отключения, перестал шуметь за моей спиной, и повернувшись к нему, снял его с подставки и разлил кипяток по чашкам.

– Давай, – с готовностью протянула ко мне руку Жанна, но я покачал головой – может быть, сейчас ей действительно нужно было выпить чего-то горячего, но не крутого кипятка, это точно… В дверь кто-то постучался, и я, уже насыпая сахар в обе кружки, вздрогнул, и он, уже зачерпнутый мной из сахарницы, наполовину слетел с чайной ложечки и рассыпался по письменному столу.

– Айко, – тут же предположила Жанна. Я, буркнув себе под нос «наверное», ссыпал остатки сахара в свою кружку, смёл просыпанное со стола ребром ладони в другую, вытряхнул в сахарницу, а затем пошёл открывать.

– Кто это, – остановился я самой двери, взявшись за ручку двери.

– Айко, – коротко представились за дверью весёлым, беззаботным тоном – Айко Филлипс. Помнишь такого?

Я молча повернул ручку двери вниз и впустил его. Закрыв дверь, я опять же молча пожал протянутую мне руку, и кивнул на свободное кресло рядом с Жанной.

– О, и ты здесь, – воскликнул он со слабым удивлением, усаживаясь на кресло рядом – А что вы такие серьезные сегодня. Что-то случилось?

– Айко, слушай, – сказал я, возвращаясь к своему занятию, и теперь помешивая ложкой в своей кружке – Я знаю, что ты хотел мне предложить…

– И… Что? Ты не поедешь с нами?

– К сожалению. У меня завтра дела в Педжо, – несмотря на то, что общаясь ещё совсем недавно на эту тему с Жанной, я не испытывал ни грана уверенности, в том, что справлюсь с этим разговором, сейчас она почему-то пришла ко мне. Резко и без стука, словно вор, влезший в окно дома – Мы с Жанной поедем туда с самого утра, верно, детка?

Жанна кивнула головой в знак согласия, а затем, встав с места, прошла к столу и взяла с него кружку с чаем – уже не дожидаясь моего на то согласия.

– Нам нужно сделать кое-какие покупки, – поспешил я объяснить тут же Айко, который сидел в кресле с довольно-таки недоуменным видом – У меня заканчивается еда, сигареты… У Жанны…

– Таблетки, – завершила она самостоятельно, и я вновь удивился, с какой лёгкостью она пошла на ложь ради наших с нею планов, хотя сама буквально только что уговаривала меня не травмировать своим отказом и без того пошатнувшуюся в последнее время психику Филиппса – Антиаллергены. У меня осталась всего половина блистера, и если я не смогу купить их в ближайшее время, то изойду сыпью и чесоткой.

– Ясно, – пробормотал Айко, задумчиво рассматривая свои руки. Кажется, подсознательно он уже понял, что его обманывают, но озвучивать эти догадки вслух не хотел – Но, тогда, быть может, не завтра, а с воскресенья на понедельник? Ирена и Боджо тоже жаловались, что завтра вечером собраться вместе со всеми им будет немного тяжеловато, так что…

В ответ на это Жанна только пожала плечами, и с невинным видом отпила чаю из своей кружки – ей, судя по выражению её лица, мягко говоря, было всё равно, а вот у меня немедленно появилось ощущение, что меня хотят подловить и развести хотя бы на ошмётки от правды.

Дело было в том, что ехать куда-либо в составе всех наших знакомых мне было бы не в тягость разве что после пяти дней самого что ни на есть пассивного отдыха. Безусловно, к этому времени Айко мог потерять желание общаться со мной вообще, но мне – по крайней мере, на данный момент – это было безразлично.

Впрочем, я мог запросто солгать ему что-нибудь. Допустим, сказать сейчас, что да, быть может, я и смогу предпринять что-то в эту альтернативную дату, а потом, тогда, когда бы она наступила, выдумать что-нибудь ещё, например, сказать, что во время своей поездки мы с Жанной подхватили простуду, и чувствуем себя хуже, чем никак, и вряд ли куда либо поедем.

За стеной в соседней комнате опять застонали, а потом там, у них, что-то упало на пол, и перекатилось по нему, как бревно. Айко, посмотрев в сторону доносившихся криков, удивлённо приподнял одну бровь, удивлённо посмотрел на меня.

– Что это там у вас, – поинтересовался он – Эпилептики?

– Откуда я знаю, – пожал я плечами с хмурым видом – Я с ними не знаком…

– Нет, ну может, стоило бы вызвать врача, – пробормотал Айко, явно прислушиваясь к тому, не будет ли новых криков – Может быть, человеку очень плохо, и он при смерти. Тут много таких, я знаю.

Я тоже знал об этом – так как и я сам (а о Жанне я вам уже рассказывал) не отличался идеальным здоровьем. Мне не слишком-то хотелось, в общем, отвлекаться сейчас на чьи-либо чужие проблемы, но, тем не менее, я сознавал, что если сейчас, по вине того, что я решил закрыть глаза на это, мне могут приписать обвинение в чьей-нибудь смерти из-за моего не содействия. Я постоял ещё немного, размышляя, стоит ли бежать впереди паровоза – вдруг на самом деле это чьи-то банальные рези в животе, а звук чего-то падающего – это просто опрокинутая деталь обстановки в соседней комнате, например, задетая неловким движением тумбочка… Но тут за стеной опять завопили, при этом, на сей раз не парень, а девушка. Вопль был истошный, резкий, будто на невидимую нами девчонку кто-то шёл с ножом. Потом там кто-то пробежал, скуля, как мне показалось, от боли, а вслед за этим раздался громкое стеклянное дребезжание – кажется, в соседней комнате разбили окно.

– Ну, ладно, – пробормотал Айко, побледнев – Дай-ка я сам это сделаю…

С этими словами он направился к моему письменному столу, явно желая воспользоваться стоящим на нём телефоном. Я даже не успел сказать ему, что он отключен (впрочем, сейчас для этого был не слишком-то подходящий момент), как он подошёл к нему, снял трубку и стал торопливо набирать какой-то номер, возможно, службы охраны, или нашей интернатской медицинской комнаты. Только лишь спустя четверть секунды он осознал, что с телефоном что-то неладное, и, оторвав трубку от уха, с удивлением на грани возмущения, взглянул на меня.

– О, чёрт, Айко, подожди, – я подошёл к письменному столу, поднял свешивающийся на пол провод, и воткнул его штепсель в закреплённую в стене розетку. В трубке, убранной Айко в сторону, звучали еле-еле, но всё-таки слышные гудки.

– Давай, звони уже, – сказал я ему – У меня просто… Что-то там барахлило…

– Ну-ну, – пробормотал Айко не слишком-то доверчиво, а потом стал вновь набирать номер, прижав трубку к уху.

– Алло, это медкомната? – поинтересовался он спустя некоторое время ожидания – Вас беспокоят с седьмого этажа мужского общежития… Нет, проблемы не совсем у нас, но дело, кажется, обстоит так, что те, у кого они возникли, дозвониться до вас самостоятельно попросту не могут… Что?… Крики боли, очень громкие… Да… Что-то упало, кажется, выбили окно… В соседней комнате… Жан, какой у тебя номер комнаты?

– Двести сорок первый…

– Так, стало быть, крики раздавались в двести сорок второй… – за стеной, в вышеупомянутом помещении вновь раздался вопль, опять мужской, но на сей раз какой-то усталый и приглушённый, словно мученик измаялся вконец, и уже готов был отдать Богу душу – Знаете, на вашем месте я бы поторопился, а то, боюсь, вы прибудете к самому финалу этого действа.

От последних слов Айко у меня по коже невольно пробежали мурашки. В голове, невесть откуда, воссоздался образ тяжёлого бархатного занавеса, опускающегося над затенённой театральной сценой, перед рядами пустых и пыльных кресел в пустом же зале. Я почему-то подумал, что этот смерть этого типа, вопящего за стеной моей комнаты, если она произойдёт, будет настолько неожиданным и нелепым событием, что в последствии затмит всё, что было в прошлом и будет в будущем интерната, и неважно, насколько трагичным это будет, и что все последующие поколения учеников будут трепать имя этого человека, передавая его из уст в уста, облепляя связанные с ним события всё новыми и новыми подробностями, превращая его самого в сумрачного призрака, навеки оставленного в стенах Санхилл, что бы сторожить их вплоть до второго пришествия.

Айко же со звонким щелчком положил трубку обратно на стол, и, повернувшись ко мне, сумрачно оглядел с головы до ног.

– Что такое, – полюбопытствовал я у него, невинно приподымая брови – Они не могут прийти?

– Могут, – сказал он со значительным видом. А потом, подумав, прибавил – Если тебе и Жанне действительно так было необходимо ехать завтра в Педжо, то ты мог бы мне просто рассказать об этом, как сделал сейчас… А не отключать телефон…

– Я же сказал тебе, почему я его отключил…

– Отключать телефон, факс и доступ к Интернету было вовсе не обязательно… Наоборот, если ты – такой невероятный провидец, то мог, наоборот, воспользоваться им…

– Я… Айко, при чём тут какие-то, на хрен, провидцы, – воскликнул я рассерженно – Я, что не имел права отдохнуть после уроков, хотя бы частично оградившись от внешнего мира? Да, мой сосед передал мне, что ты и вся наша банда желаете встретиться со мной, но до полчетвёртого оставалось ещё два с лишним часа, и я имел право…

– Успокойся, имел, имел, – вздохнув, перебил меня Айко. Его было заострившиеся от обиды черты лица разгладились, но во взгляде всё равно повисло что-то неутешительное. Он опять постарел, мог бы сказать мой отец, увидь он нечто подобное в глазах какого-нибудь своего знакомого – Не будем об этом, хорошо? Нам нужно дождаться врачей, и сдать им этого… Крикуна…

Я пожал плечами. В принципе, я бы не возражал, если он не стал бы поднимать эту неприятную тему и после того, как крикун окажется в руках медиков.

В двери опять застучали, и мне невольно подумалось, что медслужба среагировала на наш вызов в незамедлительном порядке. Я, рассеянно почесав затылок, повернулся к двери, а затем, подойдя к ней, открыл.

– Айко у тебя, Жан, – поинтересовалась с порога Нэнси Вайновски, даже не удосужившись осмотреть мои апартаменты. Она была не слишком высокого роста, в принципе, я мог бы загораживать ей обзор, но дверной проём в мою комнату не был шириной с моё туловище, и если бы ей сильно того захотелось, она, наверное, сумела бы выглянуть из-за меня. Я хотел было сказать ей, что да, Айко здесь, но, он, очевидно услышав её голос, опередил меня, и откликнулся сам.

– Эй, что ты там делаешь, – теперь Нэнси, нисколько не церемонясь, отодвинула меня в сторону, и проникла внутрь моей комнаты – Мы же вроде бы как собирались встретиться все вместе в половину четвёртого, разве не так?

– Так, – кивнул ей он с несколько сумрачным видом – Мне просто нужно было переговорить с Жаном с глазу на глаз… Впрочем, теперь уже всё равно, всё отменяется… По крайней мере, на завтра…

– Почему? – переспросила Нэнси – Что-то произошло?

– Да, Жан и Жанна не смогут поехать снами завтра… Не хотелось бы их обижать, поэтому, я решил перенести этом мероприятие на другой день…

– Что, потому что они не поедут, – аккуратно вычерченные брови Нэнси удивлённо приподнялись вверх. Она не слишком хорошо умела скрывать своё отношение к людям, да и не слишком стремилась к тому, что бы обучиться этому довольно ценному в нашем современном обществе умению, а ко мне всегда относилась с легким пренебрежением, переходящим в недоверие – Айко, без них нас будет ровно восемь человек, и все уже отменили свои планы на завтра. Моё личное мнение – не в обиду, конечно, будет сказано – но семеро одного не ждут. Не хотят – пускай не едут, но лично я менять свои и без того уже перекроенные планы не намерена. Остальные, думаю, тоже.

– Боджо и Ирена тоже не хотели ехать…

– Значит, плохо не хотели. Я имела честь беседовать с Боджо час тому назад, когда встретились с ним у кабинета миссис Хэдкрафт, и он заверил меня, что, они с Иреной, безусловно, засвидетельствуют нам своё почтение. Сказал мне об этом без тени смущения в глазах… Да, так может быть, ты всё-таки скажешь мне по человечески, почему ты пришёл сюда, в то время, как мы, кажется договаривались с тобой о встрече в твоей комнате…

Айко разинул, было, рот, что бы ответить ей что-то, но у него не вышло, так как его вновь перебили воплем из комнаты за стеной. На сей раз он был немного громче, чем прежде, но, впрочем, такой же унылый и тоскливый – крик не боли, а, скорее, муки.

Нэнси, несильно отшатнувшись от криков в сторону, удивлённо осмотрела всех нас, и, наконец, остановила свой взгляд на мне, словно комната за стеной принадлежала мне тоже, и, более того, я мог каждый день шастать туда сквозь стену, словно привидение.

– Что это там у тебя, – спросила она у меня. Я невольно почувствовал себя владельцем собственного – правда непонятно для чего предназначенного – чулана, в котором постоянно происходит нечто не вполне объяснимое здравым смыслом – Оргия?

– Может быть, и так, – не стал отрицать я ничего – Я туда не заглядывал, и не горю желанием. Мы вызвали медиков – как только они придут, пускай с этим и разбираются.

– В жизни не слышала ничего подобного, – произнесла Нэнси, и тут я подметил, что лицо её побелело – Он так вопит, как будто у твоих соседей снимают фильм ужасов…

Я не захотел продолжать этот разговор, потупил взгляд, и с невинным видом осмотрел всех, кто имел несчастье оказаться в этой комнате. Я планировал провести эти часы в гордом одиночестве, возможно, в обнимку с подушкой, но в итоге вышло наоборот – в моей комнате собралось столько народу, что мне невольно начинало казаться, что пикник решили устроить не где-то в окрестностях интерната, а непосредственно у меня.

– Айко, – обратился я ко всё ещё стоящему рядом со столом приятелю – Всё это очень хорошо, что ты позвонил в медпункт, но… Знаешь, мне кажется, я вполне мог бы сдать этого мученика в руки медицины самостоятельно… Ведь им всего-то и нужно – показать, где находится комната крикуна, верно?

Айко опять посмотрел на меня странным взглядом, было открыл рот, что бы сказать чего-то… Но вместо этого сказал явно другое, никак не соотносящееся с его мыслями:

– По сути, ты, конечно, прав… Вопрос заключается в другом, – тут его голос наполнился некоторой толикой сарказма – Не заснёшь ли ты во время ожидания столь крепко, что не услышишь, как к тебе в дверь постучаться врачи.

Последние слова его были сказаны таким тоном, словно бы врачи должны были прийти не к кричавшему, а ко мне. Но я решил не устраивать из этого словесную перепалку – просто заявил, что спать пока не намерен, тем более, что охоту спать мне уже отбили.

Айко пожал плечами, и в этом его жесте теперь уже чувствовалось не просто раздражение, а вполне себе сформированная (хотя и тщательно им скрываемая) обида.

– Ну, в таком случае, как знаешь, – пробормотал он, отталкиваясь от стола ладонями – Если ты и впрямь считаешь, что моя помощь в этом деле тебе не понадобится, то я и впрямь, пожалуй, пойду, не буду мешать тебе… Пойдём, Нэнси, ты как будто бы хотела о чём-то поговорить со мной, верно, – он подошёл к своей девушке, обнял её за плечи, и повёл её к выходу, но на полпути остановился, и, повернувшись к всё ещё сидящей в кресле Жанне, поинтересовался – Ты останешься тут или пойдёшь с нами?

– С вами, – приподняла Жанна одну бровь – А что, разве меня кто-то куда-то гонит?

– Ну, Жан как будто бы может справиться со всем этим один, – произнёс Айко аккуратно, уже прижав ладонь к двери, что бы толкнуть её и открыть.

– С чем – с этим, – продолжала Жанна корчить из себя дурочку – О чём ты вообще говоришь?

Айко остановил своё движение во второй раз, оглянул нас двоих из-за плеча… А потом – о, чудо! – его черты лица несколько смягчились.

– Чёрт, да вы тут сговорились все что ли, – пробормотал он, скривив свой плоскогубый индейский рот в гримасе смутного недовольства… Потом недовольство сменилось недоумением, – Тут такая ситуация, а они… Ладно, Бог с вами обоими – он, отмахнувшись от нас обоих рукой, вышел вместе с Нэнси в коридор.

За стеной опять истомно заорали, а в коридоре, видимом через пока что ещё не закрытый дверью дверной проём мигнула матовый круглый светильник, закреплённый под самым потолком. Дверь, наконец, закрылась, и я услышал, как тихо, вполголоса, ойкнула Нэнси, и что-то вполголоса сказала Айко. Тот что-то ответил ей, хмуро, недоумённо и недовольно одновременно, а затем я и Жанна услышали их шаги, удаляющиеся по коридору, прочь от моей комнаты.

– Ты… Какой-то странный сегодня, – сказала Жанна, посмотрев на меня – Зачем ты их выгнал?

– А что им тут делать, – спросил я в ответ чисто автоматически, попутно почёсывая руку в месте недавнего укола – непонятный зуд вновь давал о себе знать, теперь уже практически ворочаясь под кожей, словно некий инородный, но вполне себе жизнеспособный организм – Не выносить же этого страдальца напополам с санитарами?

– Не знаю… Это просто как-то не по твоему…

Я не имел никакого понятия, как я должен был бы поступить по моему, но эта её фраза мне почему-то жутко не понравилась. За стеной опять стали стенать, чесотка же усилилась троекратно, точно согласовала свои действия с крикуном.

Я озлобленно чертыхнулся.

– Мать его, где эти долбанные врачи, – рыкнул я свирепо – Этот Лучано Паваротти сведёт меня с ума.

Жанна не сказала мне ничего в ответ, хотя по её лицу было заметно, что её так и подмывает спросить меня о чём-то… Но пока она не то не могла сформулировать свой вопрос, не то не решила, нужно ли его задавать вообще.

– Сядь, – наконец, предложила она мне – Хватит стоять, как бедный родственник на поминках.

Я обвёл комнату тяжёлым взглядом, затем сел на кровать, продолжая усердно трудиться над своей нещадно зудящей левой.

– Боже, да что там у тебя, лишаи? – не выдержала Жанна – Что ты терзаешь её, как псих – игрушечную машинку?

– Не имею никакого понятия, – ответил я, в досаде и усталости зажимая свербящую руку между колен – Этот чёртов укол… Тебе делали его, Жанна?

– Ты имеешь ввиду тот, что делали всем нам, якобы для того, что бы мы не подхватили туберкулёза? Ну, делали, да, но… А зачем же ты вообще чешешь его? Миссис Хэдкрафт строго-настрого….

– О, да шла бы она к лешему, эта самая Хэдкрафт, – ответил я самым злобным образом – Я не… Чесался так… Мать его… Ни разу… В своей долбанной жизни…

Жанна не которое время обеспокоенно изучала меня, затем, еле заметно вздрогнув, посмотрела куда-то в сторону северо-западного угла комнаты.

– Тихо, – пробормотала она – Слышишь, кто-то идёт…

Слух у неё был куда лучше моего, практически постоянно измученного разного рода отитами и воспалениями, и на данный момент я не слышал ровным счётом ничего – только тихие пристанывания за стеной. Но то, что слышала она, становилось всё громче и громче, и наконец я услышал это тоже – сюда кто-то шёл, поспешными, широкими шагами, вдвоём или втроём, в общем, не суть – и судя по всему, это были совсем не одни из постоянных обитателей мужского общежития.

– Врачи пожаловали, – пробормотал я, впрочем так и не оставляя в покое свою несчастную руку – Наконец-то.

***

Это и в самом деле были врачи – пришли они, конечно, как выяснилось позже, несколько несвоевременно, но, тем не менее, всё-таки пришли.

Ни я, ни Жанна так и не увидели, что произошло там, в соседней комнате, своими глазами – санитары даже и не подумали заглянуть в мою комнату, а сразу же рванулись в обиталище страдальца. Очевидно, что его стоны с медицинской точки зрения были столь ужасающими, что они предпочли не тянуть, а сразу же бросится ему на выручку.

Впрочем, уже назавтра я понял, что спасённый ими вряд ли как-то выиграет от этого спасения.

Жанна ушла от меня сразу же, после того, как в коридоре отгремели и шаги санитаров, и их удивлённые, даже напуганные чем-то восклицания, и их возня с чем-то (я рискнул тогда предположить, что с телом и носилками, но от этого предположения у меня возникли какие-то неприятные похоронно-аутопсические ассоциации, и я тотчас же от него отказался) тяжёлым и довольно неуклюжим даже для довольно-таки широких коридоров Санхилл. Я хотел проводить её, но она отказалась от моей помощи, сказала, что доберётся сама. Я пожал плечами, но на всякий случай, после того, как она покинула мою комнату, проследил за тем, как она удаляется по коридору. Жанна, кажется, ожидала от меня чего-то подобного, и поэтому, всю обратную дорогу оглядывалась на меня, торчащего из дверного проёма, словно горгулья с балкона Парижской Богоматери, и улыбалась мне, словно хотела удостоверить меня тем самым в том, что до сих пор жива, и никуда не провалилась, и даже не подвернула лодыжку, каким-то образом неаккуратно ступив на паркет коридора. Я подождал, пока она не скроется за углом поворота, и уже только потом вернулся в свою комнату, и, как это делал обычно, закрыл входную дверь изнутри на замок.

Ничего особенного или странного я в тот день не заметил, и не замечал до самого исхода дня. Сон, благодаря чесотке, не приходил ко мне где-то до двенадцати часов ночи, и я был вынужден проводить всё это время попеременно то за экраном компьютера, вяло просматривая картинки в поисковых системах Интернета, то валяясь на кровати и перечитывая имевшуюся у меня бумажную литературу и месячной давности журналы. Под конец я осознал, что всё это – несмотря на то, что это не требовало какой-то особенной концентрации и самоконтроля – с моей неведомо откуда взявшейся чесоточной напастью делать крайне неудобно, и решил перейти к телевизору, что бы в уже в который раз пересмотреть старенькую запись сто первого концерта Depeche Mode.

Так закончился моё пятнадцатое октября ****го года – я заснул в кресле перед телевизором, под музицирование и голоса Дэйва Гаана и Мартина Гора, и хотя чесотка к тому времени так и не оставила меня в покое, мой организм воспротивился столь мучительному существованию без сна и отдыха, и отключился практически сам по себе.

С утра я обнаружил, что неведомая напасть, случившаяся с моей рукой после того, как меня привили в кабинете миссис Хэдкрафт, пропала без следа, не оставив от себя ничего, кроме легкого пощипывания. Сонный, я прошёл в санузел напротив моей пары, и, закатав рукава своего свитера, принялся чистить зубы и умываться. После окончания гигиенических процедур я вытерся полотенцем, и было хотел раскатать рукава обратно. Однако ж, когда я коснулся случайно той самой злосчастной левой руки, как раз в том месте, где мне сделали прививку, я невольно ужаснулся, даже, сказать вернее, похолодел от ужаса. Дело было в том, что практически вся та площадь поверхности кожи, которую я ещё вчера столь усиленно обрабатывал собственными ногтями, теперь превратилась в одно большое пятно зеленовато-жёлтой, мутного цвета коросты. Я никогда не был особенно хорошо осведомлен о свойствах прививки Пирке, ничего и не знал о том, что должно было быть в том случае, если плюнуть, как я, на предписания медиков, и приняться старательно расчёсывать столь настырно зудящее место прививки… Но мне, тем не менее, никогда бы не подумалось, что это должно закончиться настолько странно и дико.

Нужно жаловаться, сообразил я, пока ещё удерживаясь от паники, не то администрации, не то самой Хэдкрафт, которая практически наверняка использовала не вполне стерильные иглы, благодаря чему занесла мне под кожу вместе с вакциной какую-то дрянь, вроде лишая или стрептококка. Хотя, подумал я, если кто-то из вышеперечисленных заметит меня с этой штуковиной на руке, то меня и Жанну чёрта с два выпустят с острова на большую землю, и, скорее всего, запрут на все каникулы на карантин в наших же собственных комнатах. Чертыхнувшись, я понял, что ни разу в жизни не пока ещё не попадал в столь идиотскую ситуацию, и в досаде, хлопнув дверью, вышел прочь из ванной комнаты. Зайдя в свою, я отключил всё ещё включенный (хотя запись концерта, само-собой, уже давным-давно закончилась) телевизор, поглядел на часы – 10:40 – и в растерянности сел на край кровати. Если я никому ничего не намерен сообщать, подумалось мне, то нужно собирать деньги и вещи, которые понадобятся мне при путешествии в Педжо, город, что располагался на соседнем острове. Там уже, в конце концов, я мог бы купить что-нибудь вроде стрептоцидной мази, и обработать ею странное пятно, которое, тем не менее, как будто бы не болело, и не чесалось. Может быть, подумал я машин�