Осторожно, я злая собака!
Глава 1. Первые лапы
Солнце ещё не взошло по-настоящему, но уже не спалось. Не резкий звук, не свет – а скорее, смена плотности воздуха. Тишина ночи лопнула, и в щель между ставней просочился новый звук. Гул. Низкий, мужской, прерывистый. Смех, но не тот домашний, Михаила, а другой, более резкий, дотошный. И запах.
Ирина открыла глаза, уставившись в потолок, знакомый до каждой трещинки. Дача. Их царство. Их лето. Но сейчас что-то было не так. Она не двигалась, слушала. Птицы за окном щебетали деловито – уже вовсю. Значит, не пять утра. Она потянулась к телефону на тумбочке. 07:14. Для летней дачи – уже день. А для неё, запланировавшей выспаться в субботу до девяти, – раннее, украденное утро.
Гул голосов шёл со стороны веранды. И запах. Сладковато-терпкий, зерновой, с примесью чего-то палёного. Знакомый до тошноты. Самогон. Не просто процесс, а уже «середина дела», как любил говорить Михаил, когда у них с отцом стоял аппарат.
Ирина сбросила лёгкое одеяло. На полу было прохладно. Она натянула на голые плечи синий халат, потрёпанный и мягкий, и вышла из спальни босиком.
В доме было пусто и как-то по-особенному тихо, будто весь звук выкачали наружу. Она прошла через кухню, где на столе стояли вчерашние чашки, и толкнула дверь на веранду.
Картина была выхвачена одним взглядом, как кадр из плохого сна, слишком яркий и чёткий.
На пластиковом столе, застеленном ещё советской газетой, красовался самогонный аппарат – скромная, доморощенная колонна из двух бидонов и змеевика, погруженного в таз с водой. Из носика тонкой струйкой, с тихим шипением, капала прозрачная жидкость в трёхлитровую банку. Уже набралась добрая половина.
Рядом с банкой стояли две стопки, наполненные, видимо, «перваком» или хвостами. А за столом сидели двое.
Михаил, её муж, в растянутой серой футболке и тренировочных штанах. Волосы всклокочены, лицо одутловатое от сна и, видимо, уже от выпитого. Его большая, привычная рука лежала на столе рядом со стопкой. И Дмитрий, сосед. Вечный Димка, с вечно двухдневной щетиной, в мягкой клетчатой рубашке нараспашку. Он что-то говорил, размахивая руками, и оба хохотали тому, что было сказано пять минут назад.
Их смех оборвался, когда они увидели её в дверях. Михаил моргнул, попытался собрать лицо в более серьёзное выражение, но получилось лишь виновато-напряжённое. Дмитрий же, напротив, расплылся в улыбке, широкой и бесцеремонной.
– О! Сама хозяйка! – прохрипел он, явно уже хорошо обработанный продуктом их труда. – Мы тут, Ирин, науки делаем! Михал мне новый метод показывает, с активированным углём… Чище получается!
Ирина не ответила. Она смотрела на мужа. Просто смотрела. Холодным, утренним взглядом, которым смотрят на незнакомца, устроившего дебош в твоём доме.
– Миша, – сказала она тихо, но так, что слово прозвучало хлёстко. – Семь утра.
– Ириш… – начал он, разводя руками. – Мы же вчера договаривались… Дима проходил просто, а тут я смотрю, у него змеевик новый, медный… Ну, решили попробовать… Проснулись рано.
– Я вижу, – отрезала Ирина. Она перевела взгляд на Дмитрия. – Дима, спасибо. Показ окончен. Иди домой.
Веранда на секунду замерла. Было слышно только шипение змеевика и назойливую птицу за окном.
Дмитрий фыркнул, но под её взглядом его уверенность слегка пошатнулась. Он поднялся, немного пошатываясь.
– Да ладно тебе, Ира, не кипятись… Мужики же дело делают…
– Домой, – повторила она, не повышая голоса.
Дмитрий посмотрел на Михаила, ожидая поддержки, но Михаил уставился на свои ладони, словно разглядывал узоры. Сосед сник. Пыхтя, стал собираться: допил свою стопку, похлопал себя по карманам.
– Ну, раз тут такая… – он буркнул что-то неразборчивое и направился к выходу с веранды, который вёл прямо в огород.
На пороге он обернулся. Взгляд его, скользнув по неподвижной фигуре Ирины в синем халате, стал вызывающим.
– Да напиши у себя на заборе, раз уж охраняешь, – процедил он, уже выходя на утреннюю траву. – «Осторожно, я злая собака!» Чтобы народ знал.
И ушёл, не закрыв калитку.
Слова повисли в сладковато-перегарном воздухе веранды. Глупая, пьяная колкость. Совершенно неоригинальная. Но она упала в тишину, которую оставил после себя Дмитрий, и отдалась в ушах оглушительным эхом.
Ирина медленно повернулась к мужу. Он уже смотрел на неё, пытаясь уловить её реакцию.
– Ириша, ну он же дурак, не обращай… Мы полчаса всего…
– Ты променял наше утро, – сказала она очень чётко, – на это? – Она кивнула на аппарат, с которого всё ещё капала прозрачная отрава.
– Я… я же не знал, что ты проснёшься…
– В том-то и дело, – прошептала она. – Ты не знал. И не подумал.
Она развернулась и пошла в дом. Босиком по холодному полу. Сзади послышались его шаги.
– Подожди, давай я… я всё уберу, выключу…
– Не надо, – бросила она через плечо, уже на кухне. – Доделывай свою «науку». Я в магазин поеду. Холодильник пустой.
Она сказала это ровно, без упрёка. И от этого стало ещё холоднее. Михаил остановился в дверном проёме, беспомощный, с лицом провинившегося мальчишки, которого уже простили, но это прощение оказалось страшнее любой ругани.
Ирина не оглядывалась. Она шла в спальню, чтобы переодеться. Чтобы уехать. Чтобы вырваться из этого сладкого, пьяного марева, в котором тонуло её летнее утро. Слова соседа звенели у неё в висках, как назойливая оса.
«Осторожно, я злая собака».
Пока ещё – просто слова. Пока.
Глава 2. Сучка
Она вывела машину со двора резко, с хрустом гравия под колёсами. В салоне пахло летом и старой кожей. «Жигули» шестой модели, их бессменный дачный конь, завёлся с полтычка, будто чувствовал её настроение. Тишина внутри машины была густой, звонкой, как натянутая струна. В неё отдавались только рокот двигателя и тот внутренний гул, что поднимался откуда-то из солнечного сплетения.
Она ехала по просёлочной дороге, мимо таких же дач, мимо заросших малиной участков, мимо старика, копошащегося у теплицы. Всё было, как всегда. Идиллично. Предательски идиллично. А у неё в голове, как заевшая пластинка, крутились две фразы. Пьяное бормотание мужа: «Мы же вчера договаривались…» – и хриплый выкрик Димки, уставшим от самого себя голосом: «Осторожно, я злая собака!».
Круглосуточный магазин был единственным в округе, где можно было купить всё: от гвоздей и удобрений до сервелата и импортного шоколада. Парковка, вытоптанный клочок земли перед деревянным строением, была почти пуста. Ирина притормозила, вышла, хлопнув дверцей чуть сильнее необходимого.
Внутри пахло сыростью и свежим хлебом. За прилавком с колбасой дремала знакомая продавщица Светлана. Ирина взяла корзинку и пошла между стеллажами. Действовала на автомате: молоко, яйца, сыр, хлеб, пачка чая. Каждое движение было чётким и резким. Она гасила внутренний гнев механической работой. Взяла йогурты, которые любила Алина (а дочь приедет ли?). Взяла яблоки.
И тут её взгляд, скользя по полкам с печеньем, зацепился за движение в конце ряда. У полки с дорогими конфетами в золотых коробках стояла девушка. Лет двадцати пяти, в очень коротких джинсовых шортах и чёрной майке, волосы собраны в небрежный высокий хвост. Девушка оглянулась по сторонам – взгляд скользнул по Ирине и не задержался, – а затем быстрым, отточенным движением сгребла две самые крупные и наверняка самые дорогие коробки конфет и сунула их в свою объёмную плетёную сумку, стоявшую у её ног.
Всё. За секунду. Без тени сомнения.
Ирина замерла. Внутри что-то ёкнуло. Не праведный гнев гражданина. Нет. Это было что-то другое. Острое, почти физическое неприятие этой наглой лёгкости. В мире, где в семь утра мужья гонят самогон, а пьяные соседи сравнивают тебя с животным, кто-то вот так просто, среди бела дня, берёт то, что хочет. И ей сходит с рук. Потому что все спят, пьяны или просто смотрят в другую сторону.
Ирина не думала. Она сделала два шага вперёд.
– Девушка, – сказала она негромко, но твёрдо. – Вы заплатить за это собираетесь?
Девушка вздрогнула и резко обернулась. Её лицо, миловидное, с нанесённым слоем тональника, исказила гримаса раздражения и презрения. Она быстро оценила Ирину: синие джинсы, простая футболка, лицо без макияжа, в руках корзинка с продуктами. Не начальство. Не охрана. Просто какая-то тётка.
– Чего? – бросила она, нарочито громко, бросая вызов тишине магазина.
– Конфеты, что вы в сумку кинули, – не отступала Ирина. Её собственное спокойствие удивляло её. – Их нужно будет оплатить на кассе.
Глаза девушки вспыхнули. Она сделала шаг навстречу, и Ирина почувствовала запах её парфюма – тяжёлый, сладкий, дешёвый.
– Ты что, мент что ли? Или с хозяйством? – она язвительно оглядела Ирину с ног до головы. – Иди свои творожки покупай, тётя, и не лезь не в свои дела.
Ирина не отвечала. Она просто стояла и смотрела. Таким же взглядом, каким смотрела утром на мужа. Взглядом, который выдерживают не все.
Девушке это, видимо, стало неприятно. Её бравада дала трещину. Она фыркнула, махнула рукой.
– Отстань, сука, – прошипела она уже тихо, но с такой концентрированной злобой, что слово прозвучало как пощёчина. – Мало тебе проблем, ищешь себе ещё.
Она резко развернулась, так и не вынув конфеты из сумки, и пошла к кассе, где выложила пачку жвачки и бутылку «Колы». Заплатила, бросила мелочь в карман джинсов и вышла, не оглядываясь, хлопнув стеклянной дверью.
Ирина осталась стоять у полки с конфетами. В ушах звенело. В висках стучало.
«Сука».
Второй раз за утро. Уже ближе. Уже почти в лицо. И уже не от пьяного приятеля, а от молодой, наглой девчонки, которая посмотрела на неё, как на пустое место. Как на помеху. Как на дворовую собаку, которой можно пнуть ногой, если мешает.
Продавщица Светлана за прилавком зевнула и переложила палку колбасы с места на место.
Ирина медленно, очень медленно повернулась и пошла к кассе. Она выкладывала свои продукты на ленту молча. Руки были холодными.
– Всё? – безразлично спросила Светлана.
– Всё, – кивнула Ирина.
Она оплатила, собрала пакеты в охапку и вышла на парковку.
Глава 3. Щенок Алина
Солнце уже припекало вовсю. Машина стояла раскалённой. Она швырнула пакеты на заднее сиденье, села за руль и долго сидела, не заводя двигатель, глядя в пыльное лобовое стекло.
Потом достала телефон. Набрала номер дочери. Сначала было занято. Потом Алина сняла трубку на четвёртый гудок.
– Мам? – голос был сонный, раздражённый. И не просто раздражённый – в нём слышалась тяжёлая, взрослая усталость, которой не должно быть у двадцатитрёхлетней.
– Алиночка, здравствуй. Как ты, дочь? – Ирина старалась, чтобы её голос звучал ровно, тепло.
– Нормально, – коротко. Пауза. Фоновый шум – не домашняя тишина, будто она на улице или в другом помещении, с людьми.
– Что «нормально»? Ты как? Голос какой-то… – Ирина не удержалась. Материнская тревога, та самая, что сидит в печёнках, прорвалась сквозь все плотины её собственного расстройства.
– Мам, – голос Алины стал резким, терпящим последние секунды. – Всё хорошо. Просто дела. Не надо.
– Какие дела? Что случилось? Ты мне скажи…
Пауза стала ледяной.
– Мам, что ты как собака, всё вынюхиваешь?! – выпалила Алина, и в её голосе прозвучало какое-то детское раздражение. – Отстань, ладно? Позже позвоню!
Щелчок. Гудки.
Ирина сидела, прижав телефон к уху, в котором уже ничего не было. Только эти гудки. Как сигнал бедствия, на который никто не отвечает.
«Собака».
Третий раз. Третий, самый страшный. От самого дорогого человека. Не как оскорбление, а как констатацию факта. «Что ты как собака…» То есть: навязчивая, надоедливая, вечно тычущаяся носом туда, куда не просят.
Она медленно опустила телефон на колени. Перед глазами поплыли круги. Слёз не было. Была какая-то пустота. Вакуум, в котором гулко отдавались три слова, сказанные тремя разными людьми за какие-то полтора часа.
Осторожно, я злая собака.
Сука.
Что ты как собака…
Она подняла голову и посмотрела через лобовое стекло. Прямо перед машиной, за деревянным забором соседнего с магазином участка, сидел крупный пёс, помесь дворняги с кем-то. Он сидел, высунув язык, и смотрел на неё спокойными, понимающими глазами. У его будки валялась миска и была прикопана цепь в земле.
Глава 4. Цепная реакция
Дорога домой промелькнула в тумане. Пейзаж за окном был размытым пятном зелени и пыли. Руки на руле держались сами собой, ноги выполняли привычные движения. Всё остальное внутри Ирины было выключено. Как будто кто-то выдернул вилку из розетки, и сложный механизм под названием «чувства» застыл на самой последней, перегретой ноте. Эта нота была тихой и монотонной, как гудки в телефоне после слов дочери.
Она въехала во двор, заглушила двигатель и несколько минут просто сидела, глядя на дом. Веранда была пуста. Аппарат, банки, стопки – всё исчезло. Михаил прибрал. «Показатель заботы», – с горькой иронией подумала она. Дверь в дом была приоткрыта – видимо, ждал её.
Ирина вышла, взяла пакеты из магазина и пошла внутрь. Прохлада дома обволокла её, но не принесла облегчения. Больше не пахло самогоном, пахло едким средством для мытья полов. Михаил, в одних шортах, намывал пол в прихожей. Увидев её, он выпрямился, держа швабру в руках, как щит.
– Ириш… вернулась. Я всё… – он махнул рукой в сторону кухни, – убрал. Выключил. Димка не возвращался. Он мудак, ясно же.
Он смотрел на неё, пытаясь прочесть на её лице хоть что-то: гнев, обиду, прощение. Но лицо её было гладким, как поверхность спящего озера. Она прошла мимо него, отнесла пакеты на кухню и начала молча раскладывать продукты по холодильнику.
– Ира, ну скажи хоть что-нибудь, – голос Михаила стал похож на голос мальчишки, но теперь в нём сквозила тревога.
– Что сказать? – её собственный голос удивил её. Он был ровным, без интонаций, как у диктора, зачитывающего сводку погоды. – Что утро испорчено? Ты уже знаешь. Что сосед хам? Тоже не новость. Что у дочери проблемы, а она мне об этом не говорит? Тоже факт.
Она закрыла дверцу холодильника и повернулась к нему, облокотившись о столешницу.
– Продукты купила. Всё есть. Хочешь, приготовлю завтрак.
Это было страшнее любой истерики. Эта нормальность. Эта будничность. Михаил опустил швабру.
– Да пошёл этот завтрак… Ириша, давай поговорим. Я виноват, окей? Семикратно виноват. Но ведь это же не конец света! Мы же на даче, лето, мы могли бы…
– Что «могли бы»? – перебила она всё тем же ровным тоном. – Поспать? Позавтракать на веранде? Съездить на озеро? Да, могли бы. Но ты выбрал другое. И это твой выбор. Я его принимаю.
Она оттолкнулась от столешницы и пошла в спальню, чтобы переодеться из уличной одежды. Михаил не стал её преследовать. Он остался стоять на вымытом полу с ощущением, что всё, что он сделал, – убрал, извинился – было бесполезно. Он пытался заткнуть течь пальцем, а плотина дала трещину в совершенно другом месте. И трещина эта была молчаливой.
Ирина сняла джинсы и футболку, надела старое ситцевое платье. Потом вышла в гостиную. Михаил сидел на диване, уткнувшись в телефон, но явно не читая. Он делал вид, что занят. Она прошла мимо, к большому окну, выходящему во двор.