На грани

Пролог

Октябрь 2010 года.

Энджи собирала вещи, внутри у нее творился ад. Что может быть страшнее чистилища? Господи, помоги мне! Господи, помоги!

Джордан молча смотрел на весь этот кошмар. Он не в силах был ни остановить её, ни дать ей уйти. Он знал: решение Энджи уже приняла и обратного шага не сделает. Как же так? Ведь всё было у них так хорошо! Ему казалось, что их жизнь и отношения рухнули в один миг.

Спустя несколько минут он вышел на террасу и закурил. Сил стоять не было, он сел на стул и уставился в пепельницу. Что-то ещё можно сделать. Она уедет, она перебесится. Потом вернётся. Или он приедет за ней. Да, так и будет.

Через несколько минут следом за ним вышла Энджи.

— Решила, где будешь жить? — Джордж постарался сделать свой голос обыденным, но вышло это у него не очень.

— Поеду к подруге на время, — соврала Энджи, устало пряча глаза.

— К Кейт? — уточнил он как бы между прочим.

— Нет, Джордж, — резко отрезала она. — Придёт время — я дам тебе знать, — добавила уже немного ласковее, взглянув на него.

— Хорошо.

Джордан выпускал клубы дыма в сторону ослепительно сияющего солнца на ярко-голубом небе, а в душе царила темнота. Радость бытия, торжествующая в природе, диссонировала с его состоянием в те минуты. Он знал из всех своих предыдущих отношений, что бывает всякое: люди охладевают друг к другу, встречают кого-то другого, устают... Но сейчас он ровным счётом ничего не понимал. Все произошло так быстро! Казалось, он получил удар исподтишка средь белого дня.

— Держи ключи, пока не забыла, — связка со звоном легла на стекло журнального столика. Энджи села рядом с Джорданом в плетёное кресло, щёлкнула зажигалкой.

— Я бы пережил это, — кисло улыбнувшись, ответил он.

— Джордан, прости... — начала было она снова.

— Все хорошо, Эндж, — остановил он её, положив ладонь на её руку. Ему не хотелось, чтобы она вновь начала оправдываться.

Они помолчали. Не то чтобы Энджи отличалась болтливостью или, наоборот, угрюмой молчаливостью, но сейчас он бы всё отдал, лишь бы она что-нибудь тараторила. В эти минуты её безмолвие просто убивало его. Когда-то было так хорошо вместе молчать, — думал Джордан.

— Прекрасный вид... — произнесла Энджи, явно невпопад.

— Гм — промычал он в ответ, не зная, что следует отвечать.

— Джордж... Я не знаю, что будет завтра. Сейчас все слова излишни. Когда-нибудь ты, возможно, возненавидишь меня. Но я... Я благодарна тебе за всё. Я хочу, чтобы ты был счастлив, — начала она говорить скороговоркой.

— У меня такое ощущение, будто кто-то размозжил мне череп. А заодно влил яд мне в горло. Я чувствую себя крайне погано, — вдруг резко и уверенно заговорил он. — Я не стану останавливать тебя только потому, что собираюсь тебя вернуть, знай это. Что случилось в твоей голове, мне неведомо. Но так вечно продолжаться не будет, я уверен.

— Джорджи... Такси приехало, — прервала она его, к своему облегчению увидев СМС.

— Я могу тебя сам отвезти, к чему такси? — сказал он, взглянув ей прямо в глаза.

Энджи наклонилась и поцеловала его в губы — нежно и долго. Он ощутил солёный привкус — думал, слезы, но это оказалась её кровь. Она уникальна во всем. Пока он говорил, она кусала губы, чтобы заглушить свою боль и отомстить себе за его муки. В таких случаях, когда внутреннее напряжение достигает предела, Энджи практически не чувствует физической боли...

— Помоги мне с вещами, Джорджи... — оторвавшись от него, попросила она тихо.

— Ну что ты, детка, могла бы и не говорить... — с кислой улыбкой сказал он.

Джордан отнес её чемоданы к такси и погрузил их в багажник. О чем-то переговорил с таксистом, дал ему денег сверх необходимого. Открыл заднюю дверцу автомобиля.

— Береги себя, — два его прощальных слова прозвучали как выстрел.

— Прощай, — одно слово от нее в ответ.

Но не успела она сесть в машину, как он рывком притянул её к себе, чтобы запечатлеть в памяти их самый страстный поцелуй — поцелуй, полный горя и отчаяния, ненависти и злости, любви и недопонимания.

Глава 1. Точка отсчёта

Такси ехало по авеню уже тридцать минут, а она все ещё ощущала на себе его крепкие руки, тёплое тело, чувствовала неповторимый вкус его губ и его запах

— Мисс, извините за беспокойство... Но вам точно по этому адресу? Этот дом находится почти в пятистах милях отсюда.

— Да, всё верно, езжайте по этому адресу. Я доплачу, если нужно.

— Нет-нет, не нужно! Денег хватит, — таксист чуть поскрёб свой затылок, сдвинув шляпу на глаза. — Тогда заедем на заправку, я залью полный бак. И вы себе в дорогу может чего купите — кофе, сэндвич там... А то вид у вас совсем... Ну, то есть... Я хотел сказать, что вы выглядите уставшей.

Мужчина еле-еле смог закруглить свою фразу. Было очевидно, что ему очень неловко.

— Спасибо, сэр, — довольно кратко и сухо отрезала она, обрывая дальнейший диалог.

Энджи не хотелось объяснять ему, что она не хочет ни есть, ни пить. Ей вообще не хотелось поддерживать этот разговор. Совсем. Она привыкла быть вежливой всегда и со всеми. Но не в эту минуту. Сейчас любые коммуникации с кем бы то ни было были выше её сил. Моральных, физических, одним словом — любых.

«"Хорошая девочка" — так надо было меня назвать маме с папой», — говорила она Кэт, своей любимой подруге. «Мисс, так ты же Энджи — Ангел, вот и пожалуйста, два слова схлопнули в одно, и получилась "хорошая девочка" во плоти!» — смеясь, отвечала ей та. «Зато ты-то у нас Китти — кошечка», — одной рукой обнимая подругу за плечи, а другой щекоча её ребра, отвечала Энджи, коварно улыбаясь.

— Мисс, раз нам так долго ехать, чтобы не было неловкости, и вы не боялись спросить у меня остановку, ну или ещё чего-то... Мало ли! В общем, так как мы вынуждены оказаться в столь маленьком пространстве вдвоем на долгие часы... — таксист крякнул, поднес кулак к губам, снова крякнул. — Я предлагаю нам немного познакомиться. Просто имя — назовите мне своё имя. А я назову своё. И вот, если что-то понадобится, может просто поболтать или узнать чего — вы спросите меня по имени и вам будет не так неловко меня тревожить. Что скажете? Я первый представлюсь: меня зовут Юкон Санчес, сэр Юкон Санчес к вашим услугам, мисс... — Юкон слегка дотронулся до полей своей угольно-чёрной шляпы-котелка, и немного кивнул в знак приветствия. Взяв паузу, он посмотрел в зеркало заднего вида на Энджи, приподняв брови, как бы приглашая её взять слово и представиться.

Только сейчас Энджи полноценно обратила на него своё внимание. Таксист словно вытянул её из всего этого эмоционального болота, в котором она пребывала. А ведь я даже не поздоровалась с человеком, который, в самом деле, собирается везти меня через леса и озёра в дали дальние... Воистину, я не в своем уме, Энджи слегка тряхнула головой, как будто хотела сбросить наваждение.

— Я Энджи. Энджи Ривера. Приятно познакомиться, сэр. Извините, я ведь даже не поздоровалась с вами...

— Ой, да бросьте! Вам не до меня было, я всё понимаю.

— Я не привыкла так...

— Как?

— Ну Не здороваться с таксистом! — выкрутила она в конце.

Этот мини-диалог выдался таким сумбурным и бестолковым, что немного рассмешил обоих.

Юкон Санчес был мужчиной чуть старше средних лет, около пятидесяти-пятидесяти пяти, невысокого роста (насколько можно было понять с положения сидя), достаточно крепко сложенный, со смуглой кожей и чёрными, почти как смола, жёсткими и абсолютно прямыми волосами, достававшими ему до плеч. Одна прядь их была заплетена в тонкую косичку (Энджи только сейчас заметила это, так как косичка была ближе к лицу, слева, в общем, пряталась с другой стороны от неё).

Она с интересом и украдкой стала разглядывать его. Надо же, я почему-то решила, что он латинос... А сейчас почти уверена, что индеец, думала Энджи про Юкона. Прямые жёсткие волосы, какие бывают только у индейцев. Вот бы мне такую шевелюру. Ну и, само собой, косичка...

Её сбивала с толку фамилия сэра Юкона — Санчес. Она была явно латинского происхождения. Одет таксист был просто, но очень аккуратно: в цветастую выглаженную рубашку, поверх которой был наброшен твидовый пиджак болотного цвета, и парусиновые бежевые брюки.

Не прошло и двух часов с их официального знакомства, как показалась заправочная станция "Shell". Энджи была рада выйти — свежая вода, чтобы умыть горячее лицо, ей сейчас не помешает. Да и как вдруг оказалось, последний раз она ела вчера в четыре часа дня. Она заказала американо и сэндвич с ветчиной, слабо веря, что сможет их в себя затолкать. Как и ожидалось, кофе показался ей слишком горьким, а сэндвич слишком соленым. Купив пару бутылок воды, она поняла, что это, похоже, единственное её топливо на весь оставшийся день.

Сэр Юкон, заправив полный бак, ласково похлопал по капоту свою машину, крякнул (видимо, это его такая особенная особенность) и жестом пригласил Энджи обратно в салон.

Сев в такси, они снова устремились в путь. Только теперь будто по-настоящему. Энджи ощутила, наконец, что она действительно оставила большущий кусок своей истории позади, словно ракета, направившаяся в Космос со старта — грозная, внушительная, оставляющая далеко внизу испепеляющий жар пламени. И нет пути назад, только туда, вперёд, в черноту и неизвестность.

Пейзаж поначалу был монотонным: пустыня и редкие пальмы; затем — каньон, горы Километры бежали за километрами, на горизонте появились вечнозелёные. Вдали заблестело озеро.

Они ехали в приятном молчании. Спасибо тебе, сэр Юкон, чудесный таксист, что не мучаешь болтовнёй, подумала с благодарностью Энджи. В динамиках машины чуть слышно играл мягкий джаз. Шины гудели по асфальту, размеренный ритм мчащегося авто успокаивал ритм её сердца. Энджи сидела, откинув голову на подголовник заднего сиденья, устремив взгляд в окно. Казалось, что сумерки сгущались с ещё большей скоростью, чем мчался их автомобиль. Сизый воздух за окном становился всё более вязким. Сначала в него добавился болотный изумрудный оттенок, затем густо влился чёрный индиго... Только вспышки фонарей магистрали мерцали во мраке этой наступающей ночи.

Равномерный плавный ритм машины и гул шасси успокаивали и давали Энджи некую связь с реальностью. Тихо и мерно гудел мотор, колёса шелестели по шоссе, и все эти вибрации (не те, что из психологических разговоров про то, как ощутить связь со Вселенной, а вполне себе реальные, физические вибрации), заполняли тело Энджи. Она постаралась сосредоточиться на настоящем моменте. Не на том, кого она оставила с разбитым сердцем в нескольких сотнях километров позади. Не на том, что в её жизни всё перевернулось с ног на голову. Всё то было, конечно, вполне себе настоящее. Очень даже настоящее настоящее. Куда уж реальнее...

Но именно в это мгновение она находилась в такси и ехала по шоссе. Это и была единственная её реальность. Всё просто.

Так, как там учила Джоан? Нужно сосредоточиться на своих ощущениях. Сконцентрировать свое внимание на них, подумала Энджи.

— Дорогая, у тебя есть пять чувств, за которые нужно уцепиться, когда ты теряешь связь с реальным миром, — говорила ей Джоан Льюис. Мисс Льюис была психологом с дипломом высшего учебного заведения, в кабинете у которой Энджи любила позависать время от времени. Она называла Джоан своим дежурным психологом, тем самым, к кому приходишь, когда уже совсем всё плохо. Энджи нравилась когнитивная терапия, которой они с ней занимались.

Джоан подходила ей идеально. Конечно, психолог давала ей инструменты, с помощью которых можно было привести себя в чувства и без её помощи. Работали ли они? Да, определённо. Энджи была примерной ученицей, и эти инструменты использовала в точности по инструкции. Как говориться то, что доктор прописал.

— Итак, пять чувств, которые выразим глаголами: потрогай-понюхай-послушай-рассмотри-подыши. С помощью них ты можешь переключить свой мозг с бесконечного продуцирования мыслей на настоящий момент. Как только поймёшь, что волнуешься и переживаешь о чем-то, что заставляет тебя плохо себя чувствовать, начинай применять эти способы. Ты можешь чередовать их, а можешь выбрать любимый. Возможно, однажды тебе захочется полагаться на тактильные ощущения — тогда начни трогать то, что под рукой (например, свои коленки, руки, ткань кресла, на котором сидишь). Может быть, ты уже знакома с этими приёмами?

— Я читала про некоторые из них в книге про монаха... Как его там? Монах, который продал свой Феррари — кажется, так она называется. Я даже пробовала применять их в жизни; помню, как заставляла себя рассматривать огонь свечи и бутон розы. Это оказалось очень трудно — мысли всё равно лезли в голову. Причём казалось, что их становится ещё больше.

— Да, это непросто, особенно поначалу. Наши мысли имеют большую силу, но они не сильнее нас. Ты можешь ими управлять. Добиться этого можно с помощью регулярного упражнения в так называемых медитациях. С каждым разом у тебя будет получаться всё лучше и лучше. Нейронные связи твоих настойчивых тревожных мыслей постепенно будут слабеть, а навык медитаций будет усиливаться — и вот тогда ты начнёшь управлять своими мыслями.

— Звучит, как что-то очень хорошее и обнадёживающее, — засмеялась Энджи.

— Ещё бы, — улыбнулась Джоан. — Давай попробуем применить парочку способов прямо сейчас?

Энджи кивнула.

— Отлично. Откинься на спинку дивана, расслабься. Сядь как тебе удобно. Закрой глаза, — Джоан взяла на себя управление вниманием Энджи. Её голос стал мягким, обволакивающим. — Проведи рукой по ткани дивана. Ощути фактуру материала. Подумай о том, какой он. Жёсткий или мягкий? Какое у него плетение? Опиши мне его. Не спеши, старайся думать только о том, что трогаешь сейчас.

— Ткань... Хм... Это рогожка, — Энджи постаралась сконцентрироваться. — Она шероховатая... М-м-м... Достаточно жёсткая, но приятная. Ткань будто плотно натянута на каркас дивана...

— Хорошо, хорошо, молодец, — Джоан подбадривала Энджи. — Что ещё ощущают твои пальцы?

— Я чувствую, что плетение ткани перекрёстное. А вот у подушки... Можно же расскажу про подушку? — Энджи открыла глаза и посмотрела на психолога.

— Ну, конечно, рассказывай, только не открывай глаза. С закрытыми глазами легче сконцентрироваться на других чувствах, — улыбнулась Джоан. — Хорошо, давай про подушку.

— Она сильно отличается от дивана. Сама она тоже плотная, но очень мягкая и такая... Пухлая, что ли. Ткань велюровая, у неё очень коротенький ворс. Когда я провожу по ней вправо, ворс приподнимается, я чувствую шероховатость. А когда веду обратно, влево — он опускается, ткань становится гладкой, — Энджи водила пальцами по подушке. — Посередине пришита пуговица. Она круглая, жёсткая, обернута той же тканью, что и вся подушка, — Энджи замолчала.

— Хорошо, умница. Что-то ещё хочешь рассказать про то, что щупаешь сейчас?

— Да нет. Я устала...

— Хорошо. Открывай глаза. Ты молодец, — Джоан искренне похвалила Энджи. — Почему ты устала?

— Это очень трудно — заставлять мозг сопротивляться мыслям со стороны и концентрироваться на настоящем...

— Верно. Выматывает именно борьба. Но ты не воюй. Постарайся не сопротивляться мыслям, а просто каждый раз мягко переключай свой мозг с потока размышлений на ощущения, на то упражнение или медитацию, которое делаешь в данный момент.

Джоан продолжила:

— В случае, если трудно будет применить этот способ, у тебя есть самый простой и надёжный, который всегда под рукой ...

— Дыхание?

— Абсолютно верно.

Джоан рассказала все фишки этого метода: как считать вдохи, как удлинять выдохи, как отмечать остановку в конце каждого выдоха.

Дыхание всегда с нами, и от того мы его попросту не замечаем. Не замечаем, как мы дышим. А между тем, оно настолько важно, что с этим не станет спорить никто, совершенно никто в этом мире.

Когда Энджи стала использовать дыхание в практике усмирения неприятных и беспокоящих мыслей, она обратила внимание, что в обычной жизни она дышит зачастую сильно поверхностно. Вдохи и выдохи настолько неглубокие, что когда замечаешь это, то невольно приступаешь к осознанному их удлинению.

Какое из пяти чувств лучше всего сейчас задействовать? Энджи провела ладонью по обивке заднего сиденья такси. Кожаное, в меру мягкое, с перфорацией — передавали пальцы сигналы в мозг. Она не стала закрывать глаза и следила отсутствующим взглядом за проплывающими мимо елями. В темноте они казались стражами, стоящими по краям бесконечной дороги, словно оберегающими путников в ночи. Ели да фонари шоссе, выставленные на таком одинаковом расстоянии друг от друга, будто их высаживал здесь самый отъявленный перфекционист. Настолько монотонный пейзаж, что и взгляду-то не за что ухватиться.

Мысли о Джордане и всё нарастающее чувство боли и вины накрывали с головой, несмотря на её попытки отвлечься. Так, переключусь-ка я на дыхание, подумала Энджи.

Вдох... Раз, два, три, четыре... Вы-ы-ыдох... Раз, два — дышала она глубоко.

Может, попросить водителя развернуть такси и вернуться к нему? Упасть в его объятия, вдохнуть его аромат, просить прощения и вымаливать его ещё и ещё раз до конца жизни... В глазах хотя бы одного его спасти свою бренную грешную душу, крутились её мысли.

Пф-ф-ф... Свою душу... Ну ты и эгоистка... Опять и снова думаешь о спасении своей души, фыркнула Энджи и слегка мотнула головой из стороны в сторону, оторвав взгляд от фонарей. Закрыла лицо ладонями, как будто умылась, помассировала виски. Сняла ботинки, подтянула ноги под себя и, закутавшись поуютней в свою куртку, откинулась на сиденье назад, закрыв глаза.

Три счёта — вдох, три счёта — выдох. Пауза. Четыре счёта — вдо-о-ох, четыре счёта — вы-ы-ыдох. Пауза. Четыре счёта — вдо-о-ох, шесть — вы-ы-ыдох. Пауза... Энджи начала считать дыхание, ощущая телом, как кислород заполняет её лёгкие и насыщает кровь. На четыре счёта — вдох, на восемь — вы-ы-ыдох. В конце концов, дыхание её успокоит. Обязательно. Проверено годами практики йогов всего мира. И психологов.

***

Любовь — это иллюзия? Ведь если порассуждать, то существует один общий шаблон, по которому пишется сценарий отношений между мужчиной и женщиной, думала Энджи. Этот шаблон основан на принципе бытия и всего сущего на Земле. Рождение — жизнь — смерть. Рассвет — день — закат.

Как же это предсказуемо Сначала вы нравитесь друг другу — вас влечёт, вы хотите друг друга. Потом вы получаете то желаемое — вы занимаетесь сексом друг с другом. Вы говорите: «Мы занимаемся любовью», но ничего общего с той самой любовью у вас нет. А есть только страсть и влечение. Ведь запретный плод так сладок И вы ещё не выпили все его соки. Вам вкусно.

Эйфория.

Затем ваше обоюдное присутствие в жизнях друг друга становится привычкой Появляются одни ритуалы на двоих. Вы знаете друг о друге уже очень много. Даже чересчур. Вы начинаете всё реже притворятся в попытках понравиться.

И начинает таять иллюзия

Тает иллюзия — ваша пресловутая любовь. Мыльные пузыри лопаются, пламя, раздутое ветром страсти, начинает угасать...

Вдох... Вы-ы-ыдох...

Но ведь бывает, что любовь остается. Трансформируется, вбирает в себя всё: и секс, и страсть, и родство душ. А потом, когда казалось, что всё идёт гладко, любовь внезапно исчезает. Зачем? Почему? Не оттого ли эта внезапность, что мы сами себе лжём?

Вдох, выдох... За окном в такт дыханию мелькают горы, леса...

Ненавижу причинять боль. Ненавижу себя. Это лучший выход. Я просто исчезну. Начну новую жизнь. Всё пройдет, будет легче... Всё обязательно будет легче. Как же я хочу зависнуть в пространстве без боли и чувств... Зависнуть... Пожалуйста...

***

— Мисс Энджи, Вам плохо?! Мисс, Мисс! Энджи?!

Внезапный сильный толчок в плечо привел её в сознание. Энджи открыла глаза — машина стояла на обочине. Сэр Юкон (в самом деле, почему сэр, а не мистер? Он что, ещё и англичанин?) навис над ней — его лицо было очень обеспокоено. Нет, не так — сэр Юкон был почти что в ужасе. Но спустя секунду после того, как она открыла глаза, до него дошло, что, кажется, ужас уже не уместен. Выражение его лица в мгновение ока сменилось на какую-то детскую радость, что, надо сказать, выглядело довольно мило, учитывая тот факт, что ему было уже за пятьдесят.

— Простите, сэр. Мне, похоже, приснился кошмар. Извините, что я вас так напугала, — её так умилила ребяческая радость на лице таксиста и так тронула его искренняя забота, что она тут же начала успокаиваться и улыбка сама коснулась её губ.

Да, она не отключилась в обмороке, она просто уснула и ей снился какой-то идиотский бред. Сейчас она не могла разобрать, что конкретно привиделось ей во сне, но, видимо, она кричала или задыхалась — последнее было более вероятным, так как у неё пересохло в горле. Она слегка провела языком по губам, почувствовав, что они тоже высохли, как у путника Сахары. На щеках же застыли слёзы. Не хватало ещё Решит, что я чокнутая, подумала с грустью Энджи.

— Слава Богу, мисс! Слава Богу!.. Фу-у-ух, — шумно, как закипающий чайник со свистком, выдохнул бедный сэр Санчес. — Я и правда чутка перепугался. Вы как закричали!.. Я аж не понял; решил, что вы увидели большого зверя в темноте... Ну там, лося, знаете... Говорю вам: «Эй, мисс Энджи, мисс Энджи!» — а вы всё кричите и кричите, да всё громче и громче. Ну я и вильнул на обочину. Ох... Хорошо, очень хорошо, что вы очнулись... Простите, проснулись, — Юкон слегка обеспокоено улыбнулся и, будто вопросительно, взглянул ей в глаза. — А то, знаете ли, ночью на трассе меньше возможностей быстро оказать помощь... Я уж достал тут нашатырь, — таксист указал на аптечку, которая была раскрыта рядом с ней на сиденье, и потряс бутыльком с надписью на этикетке Нашатырный спирт, который держал в руках.

— Нет-нет, не беспокойтесь, я правда в порядке. Всего лишь кошмар. Вам снятся кошмары?

— О, да, мисс Энджи, случается...

Юкон улыбнулся спокойно и по-отечески тепло. Видно было, что он не сразу поверил, что всё в порядке с этой чудной мисс Энджи. Но сейчас его, наконец, отпустило...

Энджи огляделась через окна машины и неожиданно для себя увидела вывеску "HotDogs". Заправка для людей. Бензоколонки не было, только магазин с едой. Внезапно она почувствовала голод. Живот выдал тихую тираду урчания, мол: Сколько можно уже морить меня голодом?

— Вы хотите перекусить?

Таксист лукаво улыбнулся и подмигнул ей своим прищуренным глазом, кивнул. Услышал мой урчащий оркестр, подумала Энджи.

— Кажется, да, — она приложила руку к животу.

— Конечно, это можно, очень даже можно, — ответил Юкон скорее своим мыслям, чем животу Энджи. — Будьте здесь, я мигом всё организую! Тут выбор простой, в этих хот-догах, так что, с вашего позволения, я возьму на себя честь обеспечить вас ужином на свой вкус!

— Без вас не уеду, обещаю. Я не умею водить. Поэтому можете на меня положиться, — Энджи положила руку на грудь и слегка склонила голову, как бы кивнув.

— Ага, юмор пошёл! Юмор — это хорошо, вот вы уже и улыбаетесь, я всё вижу!

Юкон был так рад, что Энджи вкрутила эту мини-шутку, что аж засуетился пуще прежнего, только уже с радостью, а не с тревогой.

Ведёт себя, как заботливый папа, пролетела мысль у Энджи, и она снова улыбнулась. На душе стало хорошо. Будто этот тёплый луч заботы и искреннего участия пробил её чёрное одиночество отречения от всего в своей жизни.

Юкон Санчес выскользнул из машины и чуть ли не вприпрыжку заторопился к магазину. Она вышла следом, прикрыла дверь автомобиля и закурила. Музыка, льющаяся из радиоприемника в салоне, так напоминала ей о вечерах с Джордано О тёплых уютных вечерах, полных спокойствия и любви.

Пока так. Надо потерпеть. Потом ассоциативный ряд пройдет. Заменится, будто поверх одной пластинки запишут новую, совершенно другую музыку. Только что это будет за музыка?

Глава 2. Дорога размышлений

Энджи стояла у автомобиля и смотрела на горящий кончик сигареты. Что Он делает сейчас? Интересно, Он сейчас один или сошёлся снова с Кэт? Пф-ф-ф, нет Он так громко порвал с бедной Кэти Хотел тихо, чтобы не сделать ей больно, но не вышло. Конечно, Он идиот. Зачем было это делать, для чего? Вот что Он получил в итоге? Рассыпалось все как карточный домик. Он будто обезумел. А, может, устал терпеть? Мысли Энджи бежали одна за другой без остановки. Без шанса передохнуть. Без шанса на победу. Без возможности найти ответы. Вопросы сыпались из бездны нейронных связей, как из рога изобилия...

Ещё пару месяцев назад Он говорил Энджи, что не может её забыть. Ничто ровным счётом не стирает её из его памяти. И в тот самый миг, когда Он выдал ей эту свою правду — выдал без обиняков, прямо в лоб, в самый центр, как первую и последнюю пулю в её жизни — в тот самый миг всё и разлетелось в дребезги. Такой хрупкий мост, по которому она шла из прошлого в будущее, собранный из тоненьких прутиков, раскачивающийся даже при самом лёгком дуновении ветерка, внезапно перевернулся от этого резкого порыва правды в его исполнении. И тут же бездонная пропасть разверзлась у неё под ногами...

Я тоже устала... Как же я устала... Я не хочу думать. Как-то можно отключить эту идиотскую функцию нон-стоп мышления, а, Господи? Слышишь ты меня, ей? Энджи подняла глаза к небу, усыпанному миллионами звёзд: ярких и тусклых, мерцающих и настырно светящихся без помех сквозь все слои атмосферы и солнечного ветра. Хотя это описание звезд, как тусклых — это ведь всего лишь интерпретация нашего мозга той картинки, которую передаёт ему несовершенное человеческое зрение. Серому веществу всегда требуется какая-то интерпретация.

Сейчас она стояла, опираясь на бампер машины, словно все ещё пытаясь обрести какую-то опору. Мерный звук мотора успокаивал её тело, придавая сердцу в груди и крови в венах нужный ритм. Она редко показывала окружающим своё отчаяние. Она чаще замыкалась в себе, если ей было плохо. Так бывало. Но чтобы упасть в обморок или покрыться пятнами, или побледнеть — это вообще не про неё. Хотя порой она удивлялась такой выдержке своего в общем-то не самого сильного организма. При росте сто шестьдесят сантиметров она весила всего сорок пять килограмм. Но как бы не было ей плохо — морально или физически — её сознание никогда не отключалось (а порой было бы неплохо хоть ненадолго вырубить этот рубильник). Энджи в принципе не знала, где её точка невозврата.

— Мисс Энджи, смотрите, чего я нам с вами тут набрал, — внезапно прямо перед ней, будто из воздуха, материализовался Юкон. В руках он держал пакет с хот-догами и подставку с напитками. Довольный — жуть!

— Сэр Юкон, вы как-то слишком радостны для человека, который столько часов за рулём, — Энджи улыбнулась ему в ответ усталой, но счастливой улыбкой.

— Ну, должен же быть кто-то слишком радостным, пока другой слишком грустный, мисс! Закон равновесия Вселенной, — Юкон Санчес сказал эту фразу очень просто. Без пафоса и позёрства, без тени лукавой улыбки и иронии в глазах, а со всей честностью. У Энджи даже пробежали лёгкие мурашки — такой он был... Естественно... Естественно... Естественно-потусторонний, усмехнулась она своим мыслям. Что только не происходит в уставшем взбудораженном мозгу...

— Предлагаю отужинать с чувством, с толком, с расстановкой, — предложил сэр Санчес.

— С удовольствием! Давайте нормально поедим и потом уже поедем дальше. Дорога тёмная, нельзя, чтобы вас отвлекал хот-дог, каким бы вкусным он ни был, — Энджи поддержала таксиста в его излюбленном, слегка юмористическом стиле.

— Энджи — вы же не против, если я буду звать вас просто по имени — Энджи? А вы зовите меня просто Юкон, если хотите. Мне так привычно и вообще приятно. У меня дочь вашего возраста, давно не видел её, а вы мне очень её напоминаете...

— Да ну! Сэр Юкон Санчес, у вас уже такая взрослая дочь? Не может быть, вам же не больше сорока пяти лет!

— Ой, ну тут вы, конечно, красиво мне польстили... — Юкон улыбнулся, чуть смутившись. — Мне пятьдесят пять, а дочке тридцать три года. Мы с женой были очень молодые, когда полюбили друг друга... Ну да это подождёт! Вы кушайте, пожалуйста. Вот вам два хот-дога, так... Картошка фри... Так... Соусы на выбор...

Юкон Санчес рылся в пакете, бормоча немного себе под нос.

— Ай, что это я! Садитесь в машину. Так, хорошо, — таксист проводил её до места и открыл дверь. Энджи села в салон, приятно тронутая его заботой.

Сэр Юкон протянул ей пакет с ужином и напиток. Какая-то шипучка М-м-м, да это же апельсиновая фанта!

— Пожалуйста, вкушайте, а я тоже сейчас к вам присоединюсь, — Юкон улыбнулся, захлопнул за ней дверцу машины и нырнул на своё сиденье. Покрутив приёмник, чтобы настроить волну со звучанием получше, он поймал ласковый джаз, сделал громкость чуть выше и принялся за свою еду. Правильно, музыку стоит сделать громче, чтобы не слышать обоюдного чавканья, отметила Энджи про себя.

Подкрепившись в полном молчании под ночное мурлыканье радиоприёмника, они снова отправились в путь. Ехать предстояло ещё порядком, поэтому Энджи сняла обувь, укрылась мягким велюровым пледом оранжевого оттенка в мелкую клеточку, который ей предоставил заботливый Юкон, и немного как бы растеклась по заднему сиденью, подтянув ноги под себя.

Ступни гудели, тело ныло от напряжения и усталости. День был невероятно длиннющий — ведь у неё он начался ещё вчера. Такой бесконечный, что Энджи уже казалось, будто она не спала ни разу в своей жизни. Словно она сейчас проходит какой-то долгий уровень компьютерной игры — без сохранений и возможности нажать на паузу.

Стемнело уже порядком, время приближалось к десяти часам вечера, на небе загорались первые звезды. Запах воздуха был чарующим. Она пыталась заставить себя отвлечься от тяжелых мыслей и решила устроить себе челлендж: если ей удастся хоть на миг почувствовать удовольствие от этого путешествия и от пейзажа вокруг, то она поймёт, что может всё же гордиться собой

Энджи принялась мысленно блуждать по закоулкам своего прошлого. Путешествуя во времени, её разум то забрасывал её в далекое детство, то вихрями обволакивал событиями десятилетней давности. Порой она улыбалась своим мыслям, вспоминая, как целовала такую теплую и мягкую щёку своей бабушки, попутно уплетая её самые вкусные на свете пирожки. Затем думала о том, как будучи на море лет двадцати от роду представляла себя пиратом, выжившим в кораблекрушении и оказавшимся одним в бирюзовой пучине морских волн; как ныряла на дно, пытаясь достать до него рукой и вдруг мысленно перевоплощалась в длинноволосую русалку — гибкую, извивающуюся, сливающуюся воедино с морем.

Энджи мчалась в такси, окутанном в мрачное покрывало ночи, а её взгляд цеплял застывшие на небе кристаллы звездных бусин. И вот она уже переносилась мыслями в свою юность, когда в полночь лежала на земле вдали от городских огней и небо казалось ей таким далёким и одновременно таким близким, что можно было каждую звёздную бусинку ухватить кончиками пальцев и нанизать на невидимую нить, словно росинку на паутинку

— Ты что тут лежишь? Холодно же. Пошли спать, — беспокоилась о ней подруга.

— Та не, не хочу, — отвечала задумчиво она, глубоко затягиваясь сигаретным дымом. Лежа на траве, она просто вглядывалась в небесную глубину. Рассматривала звезды, думала про себя: Вот она, Большая медведица. А вот под ней, совсем рядом, как ребенок под бочком у матери, притаился детёныш — Малая медведица. Звезды мерцали, становясь то на толику мгновения ярче, то тут же тусклее. Они словно играли в прятки со Вселенной. Играли в прятки с ней, с Энджи.

Ещё затяжка. Глубокий вдох. Сигаретный дым проникает в лёгкие, никотин обволакивает мозг.

— Подвинься, — подруга, видимо, решила всё же разделить юношеское наслаждение бескрайним ночным атласом звёзд. — Двигайся, говорю.

Энджи нехотя перекатилась чуть левее на покрывале. Молча протянула подруге только что начатую сигарету. Раскурила себе новую.

Им обеим только исполнилось по двадцать лет. Есть, что вспомнить, есть, о чем помечтать. Можно не слишком корить себя за последствия беспечной молодости, а просто жить Жить, любить, мечтать и кайфовать.

Они лежали рядом, две юные красивые девушки. Каждая устремлялась мыслями в свои гавани жизни. Подруга думала о маленьком сыне, таком неожиданном и таком любимом; о путешествиях, которыми грезила с детства и которые казались пока туманными Туманно было всё. Но и радужно одновременно. «Всё будет. Да, всё будет именно так. Так, как я хочу, как мечтаю» — думала она.

А Энджи вспоминала свою первую любовь — самую первую и такую недавнюю. Стремительное её развитие и скоропостижная кончина выбили её из колеи. Столько болезненных ощущений подарила юной девичей душе та любовь!

Не то, чтобы Энджи была подобна дамасской розе в те времена. Или пиону, цветущему и благоухающему под сенью плодовых деревьев. Она бывала очень разной за свои всего лишь двадцать лет.

Например, она была озорной малышкой. С уверенностью она могла бы сейчас сказать, что озорство, неподдельный интерес к жизни и хитроумный нрав (в исключительно беззлобном смысле этого слова) — это её настоящее Я. Притвориться спящей, чтобы не отнесли спать в кроватку? Обязательно. Ковырять обои в углу, чтобы не просить прощения за наказание у старших? Ну конечно! Какой вопрос? Это же скрашивает скуку! Сбежать из детского сада со всеми его дурацкими правила и распорядками, пока воспитатель не видит? С превеликим удовольствием!

Она была живой. Настоящей. Озорной, хулиганистой, весёлой малышкой. Доброй, смышлёной, активной. А затем вдруг — застенчивым, неуверенным в себе подростком.

Наверное, это началось с тех пор, как она стала до конца понимать глубокие мысли посторонних взрослых и придавать им значение. Не такая умная. Всё делаешь не так. Не такая, не такая, не такая, — твердили они.

Индивидуальность потухает именно тогда — в очень юном и нежном возрасте. Но её озорной девочке воремя хватило духу показать зубки — и опять проявилась та смелая, весёлая и очень умная девчушка, что водила за нос всех умных взрослых. Немного сумасбродная, немного сумасшедшая, чудаковатая — и с наглецой.

***

Энджи подтянула повыше плед — не для тепла (в такси было очень комфортно), а скорее для большего уюта. Она смотрела на ночное небо, что простиралось далеко за пределами их автомобиля. Терпкой и лёгкой, сладкой и томной, лихой и беззаботной — словно юность, звёздная даль казалась просто бесконечной

Энджи всегда манила космическая пучина. Все её проблемы и страхи всегда меркли при мыслях о глубинах Вселенной. Она даже не пыталась считать звезды — это было бессмысленное занятие. Но она старалась вглядеться как можно глубже в океан неба, распознать, что там, внутри его бесконечных просторов. Ночью воздух был прозрачным — весь космос был как на ладони. Стоило забрезжить рассвету, как голубая, слегка молочная пелена заволакивала космическое пространство, пряча его от людских глаз, будто сокровище. Но даже сквозь голубые волны небесной глади она видела густую, словно дёготь, черноту космоса.

На дороге практически не было встречных или попутных машин. И когда, примерно раз в час, из темноты выплывали фары дальнего света (словно космические кометы из пояса Койпера), Энджи возвращалась в свою реальную реальность. Сейчас она мчит навстречу неизвестности. Год назад она и подумать не могла, что окажется на шоссе, ведущим в такое далёкое будущее Как же так вышло, что сегодня она, так ценящая уют и спокойную домашнюю жизнь, несётся на скорости сто десять километров в час в неизведанную даль навстречу неизвестно чему? Из грёз о безмятежном детстве она окунулась в воспоминания восьмилетней давности.

Глава 3. Знакомство с Ним

Сколько себя помнила, Энджи писала. Писала в школе, писала в университете, работала в газете. Но однажды она бросила работу репортера, буквально только начав ее, потому что ей претило писать заказные статьи, и уехала в экспедицию в Италию. Там она принялась изучать творчество художников и скульпторов эпохи Ренессанса. На просторах долин величественной Тосканы зародился ее роман с этой страной.

Невозможно было просто взять и выкинуть из своего сердца этот край. Тоскана закружила ее в танце любви так молниеносно и не терпя отказа, что по сути своей и стала самым реальным любовником. Но не во плоти человеческой, а как бы в очень разных физических проявлениях... Этот край, как самый истый возлюбленный, как самый чарующий магнит, тянул ее к себе. Заставлял покрываться мурашками кожу при одном лишь взоре на его долины, подернутые сизой дымкой... Застилал чувственной пеленой глаза при звуках его нежной и страстной музыки. Окружал восторгами и комплиментами, даря бесконечное солнце, тепло и сладость запахов его цветущих букетов... Куда бы она ни шла, он удивлял ее красотой и эстетикой даже в самых, казалось бы, неприглядных своих проявлениях. Это похоже на то, как женщина влюбляется в мужчину и даже его недостатки превращаются для нее в достоинства.

То был самый настоящий роман: итальянский, жгучий и страстный, без обязательств и клятв в вечной любви, но при этом с полным ощущением того, что он будет длиться на самом деле вечно...

Когда Энджи получила такой толчок для своего творческого нутра, когда Тоскана начала заполнять ее до отказа событиями, мыслями и эмоциями, то она была уже не в силах сдерживать своего творца. Творчества стало в ней настолько много, что оно уже безо всякого сопротивления выплескивалось в черновики и заметки. Тогда Энджи еще не была уверена, что оно примет итоговую форму значительного и стоящего произведения.

Не факт, что творчество вообще примет какую-либо форму. Что не заглохнет на полпути. Что не иссякнет. Не померкнет. Ведь в конечном счете все это может оказаться фарсом. Просто полной ерундой. А это хуже самой смерти — состояние, когда все нутро немеет, слова замирают на полпути. Все, что ни напишешь, — такая ерунда, что аж блевать тянет. Ты пишешь и стираешь, пишешь и стираешь вновь и вновь...

Но тот роман с Тосканой оказался счастливым в жизни Энджи. Все сложилось у нее с ним. И сладкое ленивое начало, будто рассвет в Ареццо, и жгучая, как сицилийский перец, обжигающая середина, и трепещущая, словно закат в лоне Тирренского моря, истома окончания...

В Тоскане она познакомилась с немалым количеством выдающихся деятелей искусства, и, как это часто бывает, когда ты действуешь в нужном направлении, и фортуна ведет тебя за руку (нужна лишь капелька доверия), Энджи поступило предложение о написании сценария к фильму. Не будем вдаваться в подробности, но если кратко изложить суть, то дело было так: какой-то там Лучано порекомендовал ее Андрее, Андрея настойчиво обратила внимание помощника режиссера Смита, ну и так далее...

По прошествии нескольких месяцев, когда ее сценарий был утвержден, все было готово к началу съемок. На съемочной площадке той кинокартины она познакомилась с актером, утвержденным на главную роль — Хавьером Гонсалесом или просто Хави.

Хави был красавцем высокого роста, крепкого телосложения с голубыми глазами (что, конечно, странно для испанца, коим он являлся). Волосы — черные, густые, жесткие, как проволока. Кожа его смуглая, но в меру, ведь загорать он не любил (опять же, странно для испанца, скажете вы). Носил сорок пятый размер обуви (его рост под два метра вполне оправдывал необходимость устойчивого равновесия), дорогие часы и одни и те же джинсы (или они были все одинаковые — не поймешь). Теперь, когда стандартное описание внешности испанца для фантазии читателя дано, перейдем к главному.

На момент знакомства с Хавьером Энджи было двадцать семь лет, а ему — тридцать семь. Но это, конечно, не самое главное. Возраст вообще тут не при чем. Для нас важно знать лишь одно: на съемках у Энджи закрутился головокружительный и судьбоносный роман с этим жгучим мужчиной. На тех самых съемках, в той самой колыбели итальянского Возрождения. Да, да, такой же сильный и яркий, как и роман с прекрасной Тосканой. Хотя нет, наверное, даже ярче. Сильнее. Сладкое начало его не было ленивым — оно было слишком страстным для рассвета... Середина не обжигала, она просто сжигала дотла! Испепеляла, не давая вдохнуть; даже маленький глоточек свежего воздуха был недоступен... Всепоглощающая и бескомпромиссная любовь.

Фильм был отснят, выпущен в прокат ровно в срок и имел грандиозный успех: сразу несколько номинаций премии «Золотой Глобус», в том числе за лучший сценарий. Что и говорить Это была первая в жизни Энджи большая победа. Она находилась на самом пике своей писательской формы, в самом расцвете своего женского очарования. Будто избранница судьбы, не иначе.

Когда она только уезжала в Тоскану, за пару лет до всех этих удивительных событий, она полагала, что останется жить в Италии если не навсегда, то на долго уж точно. Но сама судьба распорядилась иначе. Роман с Хави был в самом своем расцвете. Фильм отснят и ее возлюбленный должен был вернуться в Штаты насовсем. Энджи пришлось выбирать: остаться в Тоскане и продолжить упоительный роман с этим краем или уехать с Хави — своим любимым во плоти. И она сделала единственно возможный выбор, решив, что нашла свою судьбу именно здесь и именно для этого жизнь и привела ее в Тоскану — чтобы встретить его, эту свою истинную любовь и вернуться домой.

И вновь ее судьба оказалась связана с Калифорнией и Нью-Йорком. Издательства наперебой хотели заполучить возможность публиковать молодую писательницу. Да, популярность делала свое дело — гонорары стали выше не только у ее персоны, но и у всех, кто сотрудничал с ней тем или иным образом. Выбор Энджи пал на Рандом Хаус* — старейшее и самое главное издательство США.

_____

*Random House — легендарное американское издательство, основанное в 1925 году. Сегодня оно является частью крупнейшего в мире издательства Penguin Random House со штаб-квартирой в Нью-Йорке.

Глава 4. Вечеринка в апреле

«Как быстро несется время», — думала Энджи.

— Юкон, скажите, а жизнь всегда так быстро бежит вперед?

— О, мисс Энджи, еще как! Я до сих пор, глядя в зеркало, думаю, что увижу там парня лет двадцати пяти, не больше.

Юкон усмехнулся, без грусти и горечи, а просто принимая сам факт.

— Во Вселенной все идет своим чередом. Просто идет и все.

«Точнее и не скажешь, — мысленно согласилась Энджи. — Казалось, еще вчера я любила шумных итальянцев и собиралась жить в Италии, а сегодня вот стремлюсь подальше в глушь. А ведь всего лишь восемь лет прошло... Или «целых восемь лет»?»

Восемь лет работы над сценариями и книгами. И вот, полгода назад, в июне две тысячи десятого года, пришло время издать самую серьезную свою работу... Роман, масштаб которого уже даже не пугал Энджи. Она была просто не силах осознать его объемы. Она выжала из себя все соки для его создания.

Восемь лет назад она написала тот свой первый сценарий, благодаря которому вошла в темные и таинственные леса Голливуда. Восемь лет назад она встретила Хавьера Гонсалеса. Многое в ее жизни изменилось с тех пор

Из мыслей о своих двадцати семи годах Энджи нырнула в закоулки совсем недавних воспоминаний.

***

Июнь 2010, всего полгода назад. Ей тридцать пять лет. Месяц выдался знойным в Калифорнии. Лос-Анжелес — такой невыносимо-позитивный, пышущей жизненной силой и липкой радостью бытия. Солнце своим золотом разрывало в клочья голубую простыню небес, волны качали на своих бархатистых гребнях беспечных виндсерферов. На пляжах и набережных занимались спортом поджарые парни и подтянутые девочки всех возрастов и мастей. Красота...

Энджи очень любила этот штат, его живую энергию, которая порой чуть-чуть напоминала ей Тоскану. Это были два совершенно разных прочтения dolce vita*, но оба очень манкие.

Но не тогда, не для нее в те дни.

В том июне две тысячи десятого года она всем сердцем жаждала укрыть свое тело и свою душу в Нью-Йорке, в этом шумном мегаполисе, в котором она знала и любила все островки и уголки спокойствия. Здесь она родилась и сюда всегда возвращалась в поисках ответов на свои вопросы. Здесь ей становилось хорошо и спокойно. Бывало, она гуляла по знакомому шумному проспекту, полотно которого вибрировало и сотрясалось от наземного и подземного транспорта, от топота сотен тысяч пар ног; голова полнилась разговоров, криков, шепотов на всех языках мира; сознание кружилось от мельтешащих то там, то сям бизнесменов, бомжей, приезжих, семей среднего класса... Гуляла ровно до той самой любимой кофейни, куда забиралась целиком и полностью, и за дверью которой после приятного и звонкого «динь-дзынь-терлинь-динь-динь» оставляла весь безумный мир Нью-Йорка. Ровно как в начале истории «Хроники Нарнии» маленькая Люси проваливается в совершенно иной мир за дверями платяного шкафа, Энджи окуналась в теплый и обволакивающий своим уютом и мягкостью мир с ароматом масляных булочек и кофе с корицей.

Она всем сердцем любила Нью-Йорк: его парки и скверы, его башни и шпили, залитые солнцем улицы и томные дождливые ночи-вечера. Он спасал и укрывал ее своими крыльями в самые ненастные дни. Его здания из бурого кирпича очаровывали ее своей простотой и фундаментальностью, дерзкой состоятельностью. Теплые пекарни так и манили заглянуть на чашку бразильского кофе или английского чая и насладиться огнями города, подмигивающими из-за оконного стекла. И когда она задыхалась в зное калифорнийских окрестностей, она сбегала в Нью-Йорк.

Так случилось и в этот раз. Она сбежала. Сбежала в город ее сердца, в город ее жизни.

Энджи села в самолет в Городе Ангелов и опустила шторку иллюминатора, как только тот набрал высоту, чтобы не видеть этого тошнотворного праздника жизни... Спустя шесть с лишним часов она вышла из здания Международного аэропорта имени Джона Кеннеди — главного приемного пункта всех, кто стремится в мировой финансовый, политический и культурный центр мира.

«Ну, привет, дорогой. Я скучала», — усталой улыбкой приветствовала она Нью-Йорк, выдохнув с тяжелым облегчением.

Под стать смуте, которая творилась у нее в душе в те дни было настроение города. Он будто чувствовал ее. Его обволакивали плотные, густые, вязкие туманы и тяжелые, грузные металлические дождевые облака.

В первые сутки своего пребывания в Нью-Йорке она отдала на верстку свою книгу, почти весь день проторчав в издательстве. По правде говоря, она тянула время, лишь бы отсрочить ту неизбежную встречу, которую ей вскоре предстояло провести. Встречу с Хавьером. Что она ему скажет? Куда приведет их разговор?

Эмпайер-стейт-билдинг* был затянут пеленой до самых верхних этажей, его шпиль протыкал собой тяжелое, ватное облако дыма, будто рапирой. И, казалось, дождь не переставая идет именно поэтому.

Энджи чувствовала себя странно. Предательство по отношению к Джордану было для нее немыслимо, но «Будь честна с собою, Энджи, ты хочешь Его увидеть. Ты хочешь», — твердило ее сознание.

Что лучше — горькая правда или сладкая ложь? Да и как разобраться где что?

К встрече с Хави она хотела подготовить себя, собрать все свои сумбурные и разрозненные мысли. Однако все было очень сложно. Больше всего ее коробило осознание того, что Джордж (она знала) преданно любит ее; она же, наблюдая за своими чувствами как бы со стороны, ненавидела себя и полагала, что он ее идеализирует.

«Он не знает, не подозревает, на какое предательство я способна», — думала она. Именно предательством она называла уже сами мысли о Хави.

Все эти месяцы, почти полтора года, что они расстались с Хавьером, она работала над собой, тщательно контролируя свои эмоции и оценочные суждения по поводу происходящего вокруг нее и в ее жизни. Все было прекрасно, она была любима, а ее Джордан — лучший из мужчин, способный на искреннее чувство. Галантный, деликатный, заботливый В общем, он всегда был самим собой, и она видела, до чего у него чистая душа и какая большая любовь в ней царит. Любовь к ней. Она старалась отвечать ему тем же. Внешне это всегда выглядело так, будто она искренне в нем души не чает. Да, сила ее убеждения всех вокруг и, самое главное, саму себя работала, безотказно.

Безусловно, она любила Джордана. Любила его чистое сердце и заботу о ней, красоту его души. Она понимала, что в их отношениях она — плюс, а он — минус. Она любима, а он любит. И она действительно уважала его.

Вот где она, правда-то. К Джорджу она испытывает только уважение и оттого любит его, а Хави проник в самое ее сердце, в самую душу. С Джорджем у нее проявляется, как она думает, эгоистичная любовь к себе самой, а с Хавьером — всепоглощающая, терзающая любовь к нему. В первом случае она удовлетворяет свое эго, попутно пряча свое сердце от неутомимой, выматывающей любви из второго случая.

Она медленно встала с кристально белой постели своего отельного номера и подошла к окну. Небо беспросветно затянуло облаками. Шел проливной дождь. Лучшее время для того, кто хочет остаться незамеченным для папарацци и любопытных глаз.

Сквозь пелену дождя за окном были видны деревья — их мокрые темно-зеленые листья зеркально отражали огни движущихся в медленном потоке городской суеты машин. Красные, желтые блики мерцая растекались реками воды в ливневки, некоторые из которых были забиты мусором и оттого вода уже не уходила, скапливаясь в большие лужи.

Что-то чарующее было во всем этом городском пейзаже: черные и серые оттенки основного тона полотна будто брызгами с кисти были окроплены разноцветными разводами красок с рекламных вывесок небоскребов... Энджи следила блуждающим взглядом за жизнью города за окном, а перед глазами всплывали слайды воспоминания...

Где-то месяца два тому назад, в начале апреля, она встретила Хави на вечеринке у общих знакомых. Это была не первая их встреча после расставания — на протяжении последних шести или семи месяцев они часто встречались парами: она и Джордан стали чрезвычайно дружны с Хавьером и Кейт, его новой подружкой, ездили вместе на отдых и проводили вечера друг у друга в гостях. И то ли она упорно не хотела ничего замечать, то ли боялась признаться самой себе, но факт оставался фактом — Хавьер питал к Энджи самые сильные чувства и их постоянные встречи, похоже, только подогревали интерес к ней.

— Энджи, ты великолепна, — он подошел к ней в центре зала.

— Хави, ты как всегда не скупишься на комплименты, — ответила она и лукаво улыбнулась, ее глаза блестели.

— Пойдем, мне надо тебе кое-что сказать, — он взял ее под локоть и повел в угол к барной стойке.

— Куда ты меня ведешь, Хав? Послушай, я хочу еще шампанского, оно такое вкусное здесь! — Энджи смеялась, настроение было на высоте. Хоть она и не любила шумные сборища и всякого рода помпезные мероприятия, сегодня, сама не зная (или не признаваясь себе), почему, она была счастлива. Выглядела она и правда великолепно — черное платье в пол, убранные наверх с легкой небрежностью каштановые волосы, яркие по-восточному подведенные глаза и нюдового цвета чувственные губы. В ушах длинные сережки, каплями спадающие на оголенные плечи.

— Эндж, я не могу без тебя, — начал Хавьер без обиняков. Говорить ему приходилось громко, склоняясь над самым ее ухом, так как в зале громко играла музыка, — Я люблю тебя, Энджи.

— Что? Хави, ты что, шутишь? — Энджи искала глазами официанта, пытаясь сделать вид, что все нормально, но ее пробило током от слов Хавьера.

— Нет, Энджи, я не шучу. Я не могу без тебя, для меня мучение видеть тебя и знать, что я не могу поцеловать тебя. Видеть тебя с другим и осознавать, что ты не моя.

— Хави, ты сошел с ума! Что такое ты говоришь?! Господи!

Энджи забыла про официанта и шампанское, отставила свой бокал на стойку, села на барный стул.

— Каждый день я думаю о тебе, вспоминаю нашу с тобой жизнь и, черт возьми, тоскую по ней. Я знаю, что ты тоже ничего не забыла. Нам было вместе хорошо. У меня даже работа не клеится без тебя как надо. Я болею тобой давно, и похоже, это состояние не собирается меня покидать.

— Хави, дорогой, — Энджи взяла себя в руки, — может, дело в том, что мы стали слишком часто видеться последнее время? Как ты думаешь? Давай сократим эти встречи.

Энджи дотронулась до его плеча рукой. Он посмотрел ей в глаза.

— Нет. Дело не в этом, и ты это знаешь. Энджи, мы должны быть вместе. Мы совершили большую ошибку, дав нашим отношениям завершиться. Но ведь, по сути, так и не смогли отказаться от своих чувств. Я знаю, что и ты меня не забыла. Я знаю твой взгляд. Его ни с чем не спутаешь. И в том клубе в Нью-Йорке...

— Какой еще взгляд, Хави? Что ты говоришь? И забудь про клуб! Я встречаюсь с Джорданом, он любит меня! У нас с тобой все закончилось, сколько, два с половиной года назад? Так что все в прошлом, Хави!

Энджи резко встала со стула, не дав Хавьеру ответить на ее тираду, и ушла из зала. Больше он не видел ее в тот вечер. Джордан отправился домой вместе с Энджи, ему она сказала, что почувствовала себя неважно: «Шампанское, видимо, плохое».

Флешбэк в ее памяти о той вечеринке заставил Энджи почувствовать мурашки на своей коже. Она провела самыми кончиками пальцев по холодному стеклу, вторя дорожкам, которые оставляли на нем капли дождя. В тот вечер она была шокирована словами Хави. Но не они ее напугали. Она с тихим ужасом осознала, что ей было приятно услышать от Хавьера это признание. И не из лести или самолюбия, нет. Тут определенно было что-то иное. Как же так? Ведь в ее жизни все шло гладко: есть дом и любящий мужчина, они живут вместе, у нее есть лучшие друзья. И тут вдруг ее «бывший» и одновременно нынешний лучший друг признается ей, что любит ее. Все чувства, которые она с таким трудом подавляла в самой себе, в миг всколыхнулись. Энджи испугалась их. Поначалу она злилась на Хавьера за его наглость, затем злилась на себя за то, что испытала приятные ощущения от его слов. Что это: тщеславие, эгоизм или самовлюбленность? Нет, нет и еще раз нет. Это подавленные чувства к человеку, который так и не стал ей чужим, несмотря на все ее старания.

_____

*Dolce vita — [итал. dolce vita — славная жизнь; сладкая жизнь] выражение, означающее образ жизни, полный наслаждений.

*Эмпайр-стейт-билдинг — [англ. Empire State Building — Здание Имперского Штата] знаменитый 102-этажный небоскрёб в Нью-Йорке.

Глава 5. Дождь. Нью-Йорк

Все еще Нью-Йорк, июнь 2010 года.

Энджи завороженно смотрела на стекающие по окну потоки дождя. Маленькие капельки, переплетаясь друг с другом, превращались в большие капли и стекали по холодному стеклу на откос за окном. Они мерцали, будто праздничная гирлянда, отражая огни большого города. С крыши здания лилась вода, которая не успевала собраться в водоотвод; лилась быстро и стремительно, барабаня по подоконнику. Внизу по тротуарам бежали люди под зонтами, им в унисон двигались машины.

Энджи глубоко вдохнула: «Пора идти к нему».

Открыв свой небольшой чемодан, она минуту поразмышляла, что стоит надеть. Она не хотела привлекать к себе внимание людей и возможных фотокамер, хотя знала, что в Нью-Йорке легче затеряться в толпе, нежели в Лос-Анжелесе. Однако, сегодня вечером в городе состоится премьера его фильма и, конечно, есть вероятность, что за Его квартирой могут следить газетчики.

Энджи надела темные колготки, черную мини-юбку в мелкую белую клетку, в тон юбке — кофточку в обтяжку. Она всегда выглядела так, как подобает молодой женщине — в меру изысканно, со вкусом. Чувство стиля было ей не чуждо, моду же она отвергала, вполне справедливо полагая, что носить нужно лишь то, что украшает тебя.

Она достала из чемодана черный плащ с глубоким капюшоном, мысленно благодаря небо за то, что сегодня идет такой ливень, и она может укрыться от ненужных взглядов. Маленькая графитовая сумочка, в ней — телефон, ключи, кредитка и помада. Ботильоны на удобном высоком каблуке. «Не то на похороны, не то на премьеру», — печально улыбнулась она, глядя на себя в зеркало.

«А что, по сути, очень похоже и на то, и на другое, — подумала Энджи. — Этим визитом к Хави я хороню ту себя, что с таким усердием растила все это время; и одновременно моя жизнь напоминает мне плохую драму с вывернутыми наизнанку чувствами.

Она вышла из номера и решительным шагом нырнула под ледяные струи дождя.

Хавьер ходил из угла в угол по своей большой, но пустой квартире и много курил. Он в принципе не выпускал сигарету из зубов. Бросил взгляд на барную стойку — бутылка хорошего Тосканского вина Кьянти, как она любит, бутылка рома — как любит он. Он подошел к стойке и налил себе полный стакан. Слишком натянута была струна напряжения в нем. Сделал несколько глотков, затянулся. Казалось, треск сигареты разлетается по всем углам этой бетонной коробки. Посередине большой комнаты стоял диван, на котором они с Энджи провели немало вечеров за прослушиванием старых пластинок и просмотром различных качественных фильмов, попутно наслаждаясь друг другом, утопая в обоюдной страсти. Все это было их реальностью до того, как они переехали жить в Лос-Анжелес, ближе к его работе.

Квартира эта и раньше была пустовата, но в ней царил уют даже тогда, когда они лишь изредка стали наведываться сюда — чаще вместе, но иногда поодиночке, по рабочим своим вопросам. Ее руки создавали неповторимые комфорт и тепло, тут же преображая любое жилище, где бы они не жили. Сейчас квартира была совершенно безлика. Хотя нет, не безлика — хуже. Эта помещение из арматуры, бетона и стекла на двадцать третьем этаже небоскреба, как и любое другое жилье человека, все же имела свой лик — мрачный, тусклый и безжизненный. В ней пахло пылью, что навевало мысли об ушедшем прошлом; в ней было серо и темно, словно здесь никогда и не было теплого смеха и нежной любви.

Сам Хавьер давно сюда не наведывался — если он и приезжал в Нью-Йорк, то предпочитал останавливаться в гостинице, лишь бы не натыкаться в темноте ночных бессонниц на воспоминания о любимой и своей любви. Кейт сюда он ни разу не привозил.

Хавьер подошел к окну и стоял там до того момента, пока не увидел Ее плащ. Ливень хлестал беспощадно, и он себя ненавидел за то, что заставил ее прийти в такую непогоду. Но он был рад, что она пришла. Еще пара мгновений — и раздался звонок, разносясь по всей квартире эхом.

Он открыл дверь.

— Привет! — улыбнулся ей, приглашая войти.

— Привет, — ответила она, снимая капюшон и переступая порог. С ее плаща прямо на паркет лилась вода.

— Проходи Замерзла?

— Есть немного, — пожала она плечами, ощущая себя действительно зябко.

Хавьер помог Энджи снять плащ. Она, все еще не глядя на него, прошла в комнату, он — следом. Молча налил ей вина и подал бокал, она взяла его без промедления, коротко кивнув: «Спасибо».

Энджи огляделась. Ничего не сказав, в полной тишине слов, прошла от барной стойки к дивану и села. Хавьер, также не проронив ни слова, расположился в кресле напротив, замер. Создавалось такое впечатление, будто зрители готовятся к спектаклю, который вот-вот начнется. Вот прозвучал уже третий звонок, возня резко стихает и зрительный зал замирает — в воздухе повисает та самая энергия ожидания фееричного действа.

Она провела рукой по спинке дивана. Бархат его лиловой обивки электрическим током сцепился с ее длинными пальцами. Вспышки воспоминаний внезапно ворвались в контекст их сегодняшней встречи и больно ударили ее в грудь — туда, где бьется сердце.

Шум пьяных вечеринок с облаками дыма и ароматом кальяна Музыка томительного вечера с нотками джаза и запахом клубничного мартини... Лица мегаполиса, мелькающие, сменяющие друг друга в шуме «воспитанного» дня и в неоновых огнях распущенной ночи Клубы, танцы, виски, яркие краски, желание Все ночи, проведенные ими в Нью-Йорке, заканчивались одинаково — торжеством их красивых тел, переплетающихся на этом лиловом диване. В те ночи жажда его любви прожигала ее изнутри: приятное тепло разливалось по всему ее телу, поднималось выше к животу, бежало по венам и заполняло ее сердце, будоража мысли и фантазии. Когда он прижимал ее к стене, будто пряча от всего света только для себя одного, она уже была в какой-то иной чудесной реальности...

Энджи почувствовала, как и сейчас тепло волнами расходится по ее телу, а щеки розовеют. Занавес поднимается и начинается первый акт. Она впервые взглянула на Хави. Ласковая улыбка, немного неожиданно для него, озарила ее лицо, в глазах читалась нежность. Она поспешила опустить их, стараясь не выдать себя. Хави смотрел на нее прямо, немного опустив голову вниз. Во взгляде его, напротив, томилась угрюмая тревога, но они был тверды и полны решимости.

Энджи открыла сумочку и достала из ее недр маленький симпатичный портсигар и зажигалку. Она закурила, отпила вина.

— Я рад, что ты пришла, — начал он четко и без воды, как генерал. — Прекрасно выглядишь.

— Спасибо, Хави, — отвечала она. — Я рада тебя видеть.

— Ты уже была в издательстве?

— Ах, да, они взяли книгу на верстку. Нужно еще спланировать тираж, поэтому я пробуду в Нью-Йорке до конца этой недели.

— Чем будешь заниматься, когда уладишь дела? Планы есть?

— Нет, нету. Буду отдыхать, — сказала она, начиная подозревать, что планы точно есть у него. И, кажется, планы эти — на нее.

— Как ты? — тут же задала она встречный вопрос, опасаясь своих догадок. — У тебя сегодня премьера, почему Кейт не приехала с тобой?

— У нее изменился маршрут, надо было поехать к родителям, — ответил он и тут же сделал ответный «ход». — Пойдешь со мной на премьеру? Потом останешься здесь на ночь, чтобы не кататься одной по Нью-Йорку.

— Хави!

Она с возмущением посмотрела на него. Может, он сейчас и пошутил, но даже если так, то в его шутке была доля правды, она это знала. Однако, безусловно, он уговаривал ее прийти к нему не для того, чтобы пригласить быть его спутницей на премьере.

Хавьер отпил виски из стакана, затянулся сигаретой и вместе с дымом выпустил в воздух слова:

— Я расстаюсь с Кэтрин. Буду говорить с ней сразу после того, как вернусь в Лос-Анжелес.

У Энджи бешено заколотилось сердце. То ли от ужаса, то ли от радости — это сейчас даже не важно. Она была готова к такому повороту, но эмоции все равно брали свое.

— Вы же недавно объявили о помолвке, — собрав в кулак все спокойствие, с недоумением ответила она.

— Также я недавно говорил тебе, что мне не удается, — он резко отвернулся, устремив свой взгляд в окно, будто ища глоток спасительного кислорода, — черт Не удается забыть тебя! Я не могу жить во лжи и продолжать делать вид, что все хорошо, что я счастлив.

Хавьер резко встал с кресла и начал ходить туда-сюда по комнате, крепко сжимая стакан с виски, выпуская дым сквозь зубы.

— Зачем ты тогда делал Кейт предложение?! — Энджи не могла больше держать в себе возбуждение и эмоции, охватившие ее от этой новости. — Боже, Хави... Она ведь так любит тебя!.. Бред какой-то...

— Я знаю, что дальше будет только хуже, — парировал он. — Я также не могу отмотать пленку назад и исправить все свои ошибки. Теперь есть возможность только ломать ситуацию, как бы ни было больно.

— Ломать ситуацию? А зачем вообще было доводить до такой ситуации?! — Энджи уже не держала себя в руках, от слова совсем.

— Ой, Эндж, ну не надо, хорошо? — начал выпускать на волю свои эмоции Хавьер. — Что за невинность ты строишь из себя? Скажи еще, что ты никогда не думала обо мне после нашего расставания. Ты что, супервумен и обнулилась до такой степени, что, продолжая общаться со мной, полностью избавилась от чувств ко мне?

— Вот не надо только сваливать свои косяки на меня, Хав! Над собой надо работать — я и работала. И у меня есть любимый и любящий человек. Адекватный, терпеливый, да в сто крат лучше тебя, Хави! Не моя вина, что ты слабак и с головой не дружишь!

Энджи чувствовала, как закипала в ее жилах кровь. «Господи, вот они наши страсти опять, как в былые времена. Давно позабытое чувство пожара в крови, тела в огне», — она все же пыталась немного умерить свои эмоции, но страсть брала верх над разумом.

— Вот как?! Это я не дружу с головой?? А ты забыла, как еще этой весной флиртовала со мной? «Хави, как ты пахнешь... Это новый парфюм? Кейт подарила? Ах, нет, это же еще я тебе дарила... М-м-м...»

Хавьер изобразил Энджи, повысив тональность голоса, глядя ей прямо в глаза и поднеся свое лицо совсем близко к ее лицу. Глаза-в-глаза.

У нее закружилась голова от эмоций, слов и такой резкой и настойчивой его близости к ней: «Твою мать, не надо. Не начинай, прошу тебя».

— Что я должен по-твоему думать? Если красивая, да еще и бывшая моя женщина, липнет ко мне со всем своим жаром и воркует мне на ухо сладостные фразочки?

Он выпрямился и отошел от нее, бухнулся обратно в кресло. Они промолчали минуту. На Энджи накатила волна воспоминаний о том вечере.

***

Та неделя в Нью-Йорке была безумная: работа перемежалась с удовольствиями вечеринок. В один из вечеров она пересеклись (совершенно случайно) с Хавьером в баре «Soho House»*. Итальянское Просекко, кубинские сигары, вокруг красивые женщины и мужчины — одним словом, томная обстановка ночной жизни пылающего страстью города. Шумно, играет музыка, а голова идет кругом от обстановки; чувства обнажаются, как и люди... Энджи болтала со знакомой, с которой пришла на вечеринку, а ее Просекко подходило к концу. «Я возьму себе еще бокал, Ли», — Энджи развернулась в сторону бара и тут же уткнулась лицом в широкую грудь мужчины. От нее (от груди, то есть), пахло терпким табаком и какой-то хвоей. И еще чем-то древесным. Не сильно, не чересчур, нет, но очень знакомо и очень... «О, простите... — она подняла глаза. — Ой, привет!» — перед ней стоял Хавьер и как-то нагловато улыбался. Ну, то есть, обычной своей улыбкой. «Привет, вот так встреча, да?» — он чуть наклонил голову и нагнулся к ней, чтобы было лучше слышно (музыка вошла в раж).

— Какими судьбами? — он не отводил от нее улыбающихся глаз. Взял под локоть и повел куда-то в сторону. — Шумно очень, давай найдем место потише?

— Давай, только я хотела взять еще шампанского, — она покрутила перед ним пустым бокалом.

Он поднял руку, обращая на себя внимание бармена. «Бутылку Просекко и лед, пожалуйста!» — громко крикнул он куда-то за стойку бара.

— Так, и что ты здесь делаешь? — спросил еще раз Хавьер, когда они уже сидели за столом в большой компании людей, и он представил ее всем им: «Это Энджи, она писательница, автор романа «Шепот неба». Последовали восторженные взгляды и: «О-о-о, очень рад с вами познакомиться лично, наконец! Очень наслышан о вашем романе, но что автор такая красотка... Хавьер, откуда ты ее знаешь, почему молчал?» — ну и так далее.

— Знаком с этими ребятами пару-тройку месяцев, — как бы объясняя неосведомленность своих друзей сказал Хави. — Ну, рассказывай, что ты тут делаешь?

Энджи поведала ему о своей работе над новой книгой, что она уже вышла на финишную прямую. Приехала она сюда на встречу с редактором, и бла—бла—бла...

Он смотрел на нее, а она думала, хорошо ли она выглядит. Поправляла прядь волос, садилась сексуальнее, чтобы ему были лучше видны ее плечо, колени... И чем больше было выпито, тем больше у нее шумело в голове. Он размеренно потягивал виски и курил свою кубинскую сигару, а она неотрывно следила за движением его губ, пока он выпускал дым и что-то говорил ей. Что именно он рассказывал, она не то, что не помнит, она тогда даже и не слышала его толком... Пузырьки шампанского или запах его сигары задурили ей голову, а может ее собственные мысли всему виной — уже и не вспомнить. Но в какой-то миг она придвинулась к нему ближе. Он не отстранился. И даже не напрягся. Может, тоже захмелел?

И тут случилось это.

«Хави, как ты пахнешь...» — она потянулась к его шее, дотронулась кончиками пальцев до воротника рубашки, отодвинула его в сторону. Хавьер чуть наклонил голову в сторону, как бы помогая ей получше услышать аромат своей кожи. Он продолжал сидеть в расслабленной, но одновременно сильной позе. Было абсолютно ясно, что он ловит кайф от ситуации и от того, как Энджи себя ведет. Он молча наблюдал за ее действиями. Он знал, что ей сейчас не нужен его ответ. И действия не нужны. Сейчас ее «выход».

«Это новый парфюм? Кейт подарила? — она вдохнула его аромат, проведя кончиком носа по его шее и ниже, к груди, насколько позволяла застегнутая рубашка. «А-а-а-а-ах...» — выдохнула она теплым дыханием уже ближе к его уху, дотронувшись слегка горячими губами до мочки его уха.

«М-м-м, — простонала она. — Нет, это же еще я дарила его тебе... «Allure de Chanel»... М-м-м... Я хочу тебя, Хави...»

***

Вот так. Одна она только и знает, чего ей тогда стоило удержаться, чтобы не прильнуть к его губам. Она видела, что в ту самую минуту вся его энергия устремилась напрямую к ней. Чувствовала его напряжение от ответного желания. И да, она отдавала себе отчет в том, что просто изнемогает от желания слиться с ним в этом порыве страстной любви. Она умирала от жгучей, жаркой и мучительной истомы, которой очень давно не испытывала. Да вообще не испытывала ни с кем ни до, ни после Хавьера.

Но она не сделала «практически» ничего постыдного, как она считала тогда — ни перед Джорданом, ни перед собой. Или все же сделала? Флирт считается изменой? А слова чужому мужчине «хочу тебя»? А желание его любить? И прикосновения откровенно чувственные?

Да. Да. И еще раз да. Это был не невинный флирт. Это были страсть, желание, это был, фактически, секс без самого секса.

Она корила себя. Но немного. Совсем чуть-чуть. Постаралась забыть. Но последующие отношения их с Хави пошли совсем наперекосяк. Она поняла, что переступила допустимую черту в дружбе с бывшим любовником. Черту, которую никогда и не при каких обстоятельствах нельзя переступать. Однако, Энджи упустила одно обстоятельство: все это время она продолжала лгать самой себе и вот прямо сейчас, в наглую, Хавьеру.

— Хави, я жила последние месяцы в надежде, что ты наконец наладил свою жизнь и оттого и мне стало легче, — начала она тихо, спокойно, словно уравновешивая недавний взрыв эмоций, чтобы немного осела пыль после него. — Ты с Кейт уже два года. Два чертовых года! Я не могла вытащить тебя никакими тисками из своей головы еще год назад. Пока ваш роман только набирал обороты, я ревела в подушку по ночам и сдирала кожу на пальцах до крови от душевной боли — так я тебя любила.

Она отпила немного вина, покружила его в бокале, затем продолжила:

— Меня вытащил из этого кошмара Джордан. А потом я стала видеть и твои счастливые глаза. Я поняла, что ты тоже, наконец, нашел свое счастье. И вот уже полгода как мне стало легче дышать. А тогда на вечеринке... Я просто выпила слишком много, и ты не так меня понял. Прости за это.

— Да все я так понял, — усмехнулся Хави и, уцепившись за по новой заданный спокойный ритм диалога, продолжил, — И не нужно оправдываться. Не стоит думать, что ты что-то разрушила и чему-то помешала. Или кого-то предала. Пока ты будешь бегать от меня и самой себя, ты так и будешь метаться. Да перестань ты уже. Понятно ведь, что все у нас сложилось по-дурацки. Что расставаться не нужно было нам. Что ничего не изменилось. И нужно перестать прикрываться другими людьми.

— Хави, мы с тобой всегда были как на войне, — мягко напомнила ему Энджи. — То ты меня, то я тебя. Я устала, я не хочу таких отношений больше. Джордж мне дал то, чего у меня не было никогда — спокойствие. Я не хочу больше страстных эмоций, я спокойной семьи хочу, понимаешь?

— Что, пицца по выходным, индейка на День Благодарения, дети, внуки и счастливая старость?

— Да, именно так. И счастливая старость.

Она улыбнулась. Он тоже.

— Эндж Я ненавижу себя за то, что заставил тебя пройти через все те трудности со мной. Ты веришь, что люди могут меняться? Ты сама, неужели ты не изменилась, скажи мне?

— Конечно, изменилась.

— Ну вот. Не я же один разжигал пожар в наших отношениях. Такие вот мы были, молодые и горячие.

Он снова улыбнулся, словно виновато. Взъерошил, как будто застенчиво, волосы у себя на затылке. Энджи немного развеселило это его заявление, она ответила на улыбку пониманием.

— После нас (как будто могло быть какое-то «после нас», — подумала Энджи) я пытался полюбить Кэтрин, — продолжил Хави. — Я честно пытался. Она прекрасная девушка — чуткая, добрая. Но я смотрю в ее глаза, а люблю твои. Я провожу время с ней, а мысли мои о тебе. И в глазах моих было то счастье, которое ты видела, только тогда, когда они смотрели на тебя. Правильно, я уже два года с ней, но все эти два года я ломал себя, так и не переломив.

— И что ты предлагаешь делать, Хавьер? — Энджи резко подняла на него взгляд, уставившись в упор. Ответ уже звучал в этих стенах, и не раз. Но сейчас она как будто захотела «зафиналить», подвести черту подо всем, что было сказано, не желая больше ходить вокруг да около.

За окном не переставая лил дождь. Ливень, такой торжествующий, такой эпохальный, колошматил по крыше и по откосам; ветер хлестко швырял струи воды в окна, и тройной стеклопакет уже не казался таким уж надежным защитником от стихии.

Щеки Энджи вновь вспыхнули огнем. Сердце заколотилось где-то в горле, в висках. Вопрос, который она задала Хавьеру только что, прозвучал для нее так, будто и не она вовсе задала его, а кто-то другой. Может, суфлер?

Она уставилась на Хавьера, словно желая найти опору и сосредоточение в нем, чтобы внимание не растекалось и не ускользало из реальности по ту сторону бытия. Даже брови нахмурила: «Проклятый дождь, все колошматит и колошматит, всемирный, мать его, потоп...»

Хавьер снова встал с кресла и подошел к ней, сел рядом на диван и взял ее за плечи. «Видимо, дождь тоже его отвлекает, хватается за «соломинку». Что ж, Хави, дорогой, поплывем вместе на Ноевом корабле*. Каждой твари по паре...» — подумала Энджи.

— Я поговорю с Кейт, ты — с Джорданом. Все немного уляжется, и мы уедем.

— Уедем? Куда уедем? — она все еще ощущала себя «не здесь». Стала задавать нелогичные вопросы. Ну ведь не это главное сейчас — куда они уедут. Важно то, что он предлагает ей бросить своих половинок и вновь сойтись.

— Да хоть куда. Подальше. Подальше отсюда.

— И что делать будем? — последовал новый нелогичный вопрос от ее полностью отключившегося от реальности ума.

— Поженимся. И будем жить. Семьей. Нормальной.

Хавьер так четко отвечал не ее до странного простые вопросы, что сам ощутил себя героем из картины Марка Шагала «Над городом»*: будто они оба зависли в каком-то своем вакууме, а все остальное просто перестало существовать.

Энджи не могла понять своих эмоций. А не могла ли?

«Что тут непонятного? Все же ясно как божий день. Сколько можно себе лгать? Сука, ну сколько можно себе лгать? Чертов Хави...» — крутилось в ее голове.

— А ты меня спросишь, я-то хочу этого? — задала она, наконец один правильный вопрос.

— А тебе нужно, чтобы я спросил?

Хавьер удивленно поднял бровь: «Игра, конечно, штука интересная. Ну что ж, давай поиграем, если хочешь».

Энджи молча отвернулась к окну.

Люди меняются? Какой уж там! Снова излюбленное желание пощекотать нервы взяло над ней верх.

— Ты просто эгоист, — сказала она. — Ты думаешь на самом деле только о своих чувствах. Ты не думаешь ни о Кейт, ни обо мне. После вашего разрыва мы не сможем больше дружить с ней. Или ты забыл, что она моя подруга? Ты понимаешь, что дружба с ней будет потеряна для меня навсегда, я не смогу смотреть ей в глаза. А ты не щадишь никого, да, Хави?

— Признайся себе, дорогая Эндж, что и ты Джордана не любишь, — внезапно, будто немного не в тему, выпалил он.

— Это не так!

Энджи, все это время смотревшая куда-то в окно, резко крутанулась на диване к нему лицом.

— Нет, это так. Ты благодарна ему, да. Ты ценишь его, ты, конечно, куда больше преуспела в своих попытках полюбить, чем я. Но ты его так и не полюбила, — полоснул он ее своим ответом, словно плетью.

Она закрыла лицо руками и расплакалась. Он был чертовски прав, а ей страшно не нравится слышать правду о себе, особенно такую душераздирающую.

Ему было больно видеть ее слезы. Она так редко плакала и, когда они были вместе, никогда не плакала именно из-за него. Разве что только тогда, когда они разошлись. Да, они были страстной парой: жили громко, шумно, ярко любили друг друга и ярко «ненавидели».

Он обожал ее всем своим горячим сердцем, и все семь лет, что они были вместе, никому не давал в обиду. Он защищал ее, он был ее стеной, ее покровителем. Он всегда относился к ней с великим почтением, гордостью, уважая ее до самой глубины души. И сейчас, видя ее слезы, которым он явился причиной, он просто разозлился на себя за то, что нанес ей жестокую обиду.

***

Они разошлись два с половиной года назад, не сказать, чтобы мирно. Незадолго до разрыва они стали чаще и уже всерьез ругаться по поводу и без; он стал отдаляться от нее. С головой погряз в очередных съемках, и она была уверена, что у него появился кто-то на стороне. Вот так все до банального просто.

А тем временем у нее горели сроки перед издательством. И она ушла от него, так как на кану была ее книга и ее репутация. Она забилась затворницей в Нью-Йорке и принялась работать с утроенной силой, чтобы забыться. Закончила свою работу она раньше обозначенного времени. Он пытался ее вернуть, но все попытки его оказались тщетны.

Единственно с кем Хави изменял ей — это работа. Но Энджи просто-напросто оставалась глуха к его увещеваниям. Тогда он всерьез разозлился и решил сжечь мосты — ее тотальное недоверие убивало его. Позже она удостоверилась, что никого романа у него не было, что он действительно сходил с ума по своей работе. Но гордость не позволила ей признать свое поражение.

Вот так, очень-очень кратко, не вдаваясь во все подробности (хоть и хочется), можно описать крах их отношений.

И вот они сидят друг рядом с другом: сильный мужчина и сильная женщина, которые так и не смогли забыть друг другу их обоюдную любовь.

Он поддался порыву и притянул ее к себе, обнял. Ее плечи содрогались от тихого и безутешного плача в его крепких руках, слезы текли по щекам и ладоням. Она отдалась в его объятия вся без остатка и вдруг почувствовала себя очень слабой. Голова закружилась, а на сердце было горячо и очень-очень больно.

«Как пахнет она! Как пахнут ее волосы! Запах не под стать этому городу и этой квартире — тонкий и свежий аромат, теплый и нежный одновременно. Такая маленькая, хрупкая. Моя Энджи. Моя», — Хави нежно и крепко держал ее в руках, слегка касаясь щекой ее макушки.

Она выпрямилась, он разжал объятия, она вытерла щеки, вскинув голову вверх и откинув назад волосы. Гордость и самообладание вернулись к ней. А в голове ее звучали одни лишь слова: «Ненавижу себя и люблю его».

— Чересчур пьянящее вино на этот раз, — слегка улыбнулась она Хавьеру.

— У меня есть лед, если хочешь, он немного разбавит крепость.

Она встала и молча прошла к холодильнику, открыла морозилку и достала формочку со льдом. Он встал следом, взял форму и отколол три кусочка льда, положил в почти пустой бокал. Долил вина. Как будто и не было этих двух с лишним лет.