Парфюмерша из Ведьминой Хижины: путь к свободе

Глава 1: Драконья неблагодарность

– Госпожа Алиша! Миледи! Где вы?!

Голос Марты, нашей верной экономки, прорезал уютную тишину моей спальни. Он был сдавленным от неподдельной тревоги, и в нем сквозила нотка, которую я редко слышала в ее обычно спокойном, размеренном тоне – нотка, напоминающая о тех временах, когда в поместье случались настоящие беды, вроде нашествия разбойников или внезапной массовой болезни слуг.Я сидела у высокого стрельчатого окна, уставившись в сад. Осенние листья кружились в вихре холодного ветра, окрашенные в золотые и серые оттенки, – казалось, сама природа оплакивала угасающий год.

Мои мысли блуждали в прошлом – в тех далеких днях, когда Гордан казался мне воплощением силы и загадочности, надежным и влюбленным – а не таким холодным, расчетливым повелителем, каким он стал со временем. Я вспоминала нашу первую встречу на королевском балу: он, высокий и широкоплечий, с глазами цвета раскаленного угля, окруженный легким маревом жара – признаком его драконьей горячей крови. Тогда я, молодая и полная иллюзий, видела в нем героя из легенд, способного защитить от любого зла. Его сила манила, как пламя манит мотылька, и я не замечала, как оно обжигает.

Я вздрогнула, отрываясь от воспоминаний, и отложила книгу, которую рассеянно листала. Это был старый томик легенд о драконах – ирония судьбы, учитывая, кто мой муж. Страницы пожелтели от времени, а слова на них казались теперь пустыми, как и мои надежды на счастливый брак. Когда-то я любила такие истории и видела в Гордане героя именно из этих сказок: могучего дракона огня, чья сила завораживала и пугала одновременно. Но со временем я поняла: эта сила меня не защищала, а контролировала. Он повелевал всем – слугами, землями, даже мной – с холодной расчетливостью, не тратя времени на нежности или ласку. Его командировки, его отлучки… Я всегда ждала, веря в его скупые обещания, готовя дом к возвращению, надеясь, что однажды он увидит во мне не просто жену, а настоящую спутницу жизни. А что он? Он просто использовал меня как удобный фон для своей жизни, скрывая за маской долга свою истинную природу – эгоистичного повелителя, для которого чувства других – лишь помеха.

– Я здесь, Марта! – отозвалась я, поднимаясь с кресла. Мои рыжие локоны, обычно аккуратно уложенные в высокую прическу, сейчас были свободно распущены, и я машинально поправила их, чувствуя легкую дрожь в пальцах. Мои руки, тонкие и бледные, с едва заметными мозолями от садовых работ – моего тайного хобби, которое Гордан презирал и считал его "недостойное занятие для леди", – слегка задрожали. – Что случилось? Ты напугала меня своим криком. Неужели в поместье что-то стряслось?

Марта влетела в комнату, запыхавшись, ее обычно идеально гладкий чепец съехал набок, а щеки пылали румянцем. Она была женщиной средних лет, крепкой и надежной, как дубовые балки этого древнего замка, с лицом, изборожденным морщинами от лет службы нашей семье. Марта пришла в поместье еще при родителях Гордана, и ее работа была безупречной – она видела, как я вошла в этот дом невестой, полная надежд и счастья, и как постепенно угасала под холодом мужа. Сейчас она выглядела так, будто увидела привидение, ее глаза, обычно спокойные и практичные, теперь были полны неподдельного ужаса.

– Он… он вернулся! – выдохнула она, прижимая руку к груди. Это заставило мое сердце екнуть.

Гордан? Он не предупреждал о своем возвращении из очередной командировки. Странно. Обычно он всегда был пунктуален в таких вещах, отправляя гонца с вестью.

– Ну и прекрасно, – сказала я, стараясь сделать вид, что спокойна, хотя руки чуть дрожали от волнения, когда я поправляла складки платья. Мое платье, простое и удобное, из мягкого льна цвета слоновой кости, вдруг показалось слишком скромным для такой новости. – Прикажи разогреть баню и приготовить ему любимые блюда – жареного оленя с травами и откупорьте его любимую бочку из подвалов. Он, наверное, устал с дороги. И вели слугам принести свежие простыни в его покои – он всегда жалуется на пыль.

Марта не двинулась с места. Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, и ее взгляд метался по комнате, избегая моих глаз. Это было не похоже на нее – обычно она выполняла приказы мгновенно, что делало ее незаменимой в нашем огромном поместье.

– Миледи, – перебила она меня, и это было неслыханно для нее, всегда уважительной и почтительной. Ее голос дрогнул, и она сглотнула, подбирая слова, будто они жгли ей горло. – Он… не один.

Я замерла. Книга, которую я все еще держала в руке, застыла на полпути к полке. Комната вдруг показалась холодной, несмотря на потрескивающий камин в углу, где дрова искрились, отбрасывая танцующие тени на стены. За окном ветер завыл сильнее, швыряя листья в стекло, как будто сама природа предупреждала о надвигающейся буре. Мои мысли закружились: кто мог быть с ним? Старый советник, с которым он обсуждал дела? Офицеры охраны, верные, как псы? Или… Нет, я отогнала эту мысль, но ком в груди нарастал.

– Что значит «не один»? – спросила я, чувствуя нагнетающую тревогу. – С советником? С офицерами охраны? Говори же, Марта, не томи! Ты знаешь, как я ненавижу загадки.

Экономка сглотнула снова, ее руки теребили фартук, и она наконец подняла на меня глаза – полные жалости и ужаса.

– Миледи, тут такое дело, с ним дама… И… дитя. Мальчик. – Она прошептала последнее слово, будто это было проклятие, способное накликать беду на весь дом. Ее голос сорвался, и она отвела взгляд, как будто стыдилась быть свидетелем моего позора.

В ушах зазвенела та самая тишина, в которой я находилась пару минут назад, уютная, настраивающая на размышления. Только теперь она была оглушительной, тяжелой и густой, как черная смола, заливающая все вокруг. Мир сузился до крошечной точки: до страницы книги в моей руке, которая вдруг казалась единственной реальной и осязаемой вещью на свете. Все остальное – гобелены на стенах с изображениями драконов, резные деревянные панели, даже свет от свечей в канделябрах – померкло. Дитя. Мальчик. Наследник, которого я не смогла дать ему за годы брака. Все эти визиты к лекарям, все эти молитвы в храме, все эти ночи, когда я лежала одна, виня себя… А он, оказывается, уже нашел решение в чужой постели.

– Дитя? – мой собственный голос прозвучал чужим, плоским, как эхо в пустом зале. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, и комната качнулась. – Чье дитя? Марта, скажи, что это сын кого-то из его свиты…

Но я уже все поняла. По лицу Марты, по тому, как она не могла встретиться со мной взглядом, по тому, как ее губы дрожали. По тому, как с грохотом обрушились все мои наивные надежды и оправдания его бесконечным отлучкам. Все эти "командировки", где он якобы сражался с врагами королевства или заключал союзы … А на самом деле изменял мне, заводя связи, а я и не смогла почувствовать, веря в его слова. Я, дура, ждала его каждый раз, готовилась к его возвращению, надеясь на чудо – на то, что однажды он одарит меня своей лаской. А он… уже все решил за нас, как обычно. Его драконья кровь, эта вечная жажда власти, сделала его слепым к человеческой боли.

Та уютная тишина в поместье закончилась. Теперь она была предвестием бури, которая вот-вот разразится, и я чувствовала, как внутри меня поднимается свой собственный шторм.

– Пойдем, – безэмоционально сказала я, откладывая книгу на полку. Страницы захлопнулись с тихим шорохом, как дверь, закрывающая прошлое. Мои ноги подкосились, но я заставила себя выпрямиться. – Пойдем встретим моего мужа. И его… пополнение. Я хочу увидеть это своими глазами.

Я шла по бесконечно длинному коридору. Ноги были ватными и непослушными, а каждый мой шаг по глухой ковровой дорожке отдавался в голове грохотом, словно удар молота.

Гобелены на стенах, изображавшие славных предков Гордана – грозных драконов, повелевающих пламенем и судьбами, – казалось, смотрели на меня с немым укором. "Не справилась. Не удержала". Эти воображаемые упреки жгли. Да с чего бы это я должна была его "удерживать"? Он же не борзая на сворке! Этот властный дракон огня всегда брал, что хотел, не считаясь ни с кем – ни с моими чувствами, ни с нашими клятвами у алтаря. Его шрамы от битв, которые он горделиво показывал на пирах, были символом его "героизма", но я знала: они скрывают жестокость, которая распространяется не только на врагов, но и на близких.

Марта шла чуть позади, тяжело дыша, ее шаги шуршали по ковру. Я чувствовала испуганный взгляд у себя за спиной, как легкий укол. Она была со мной с первых дней брака, видела мои слезы по ночам, когда Гордан отстранялся, и всегда утешала чашкой горячего чая с травами. Ее забота была моей опорой в этом холодном доме, и теперь она страдала вместе со мной. Вихрь мыслей проносился в голове: воспоминания о нашей свадьбе, когда его глаза горели и были наполнены страстью; о ночах, когда он отстранялся, ссылаясь на усталость или работу; он никогда не поддерживал меня по-настоящему. Мальчик. Значит, все это время, пока он относился ко мне с холодом, он… заводил себе другую семью. А я ждала, веря в его редкие, скупые слова о любви, но теперь они казались ложью, пропитанной дымом его драконьего дыхания.

Мы вошли в Большую гостиную, и первое, что ударило мне в нос, – это запах. Дешевый, приторно-сладкий парфюм, перебивающий тонкий аромат полированного дерева и лаванды, который я так любила и который всегда наполнял этот зал уютом. Он резал ноздри, как нечаянно пролитый уксус, и сразу дал понять: здесь чужие. Гордан стоял у камина, такой же монументальный и незыблемый, как скала, окруженная пламенем. Он был повернут ко мне спиной, и мое сердце, предательски, сжалось от знакомого, но чуждого уже трепета.

Я увидела его широкую спину, ту самую, что когда-то казалась мне самой надежной крепостью в мире. Я вспомнила, как в первые месяцы брака прижималась к ней, чувствуя под тонкой шелковой рубашкой напряжение могущественных мышц и исходящее от кожи почти ощутимое тепло его драконьей сущности. Тогда мне казалось, что эти плечи способны укрыть меня от любых бурь. Теперь же они, напряженные под бархатным камзолом, расшитым золотыми нитями с гербом – пылающим драконом, выглядели как неприступная стена, возведенная между нами. Он всегда был таким: внешне невозмутимым, но внутри – вулканом, способным уничтожить все на пути, если что-то пойдет не по его плану. Его темные волосы, подстриженные коротко, как у воина, блестели в свете камина, и я вспомнила, как когда-то запускала в них пальцы, надеясь на нежность, которой так никогда и не дождалась.

Даже не видя его лица, я чувствовала его ауру власти – ту самую, что когда-то завораживала меня, а теперь лишь раздражала и отталкивала. Вокруг него слегка потрескивал воздух, искрился и изгибался маревами от жара – это намекало на его драконью магию, готовую вспыхнуть в любой момент для подавления чужой воли. В этой знакомой позе владыки, в каждом знакомом изгибе его спины читалась теперь не сила, а холодная, расчетливая мощь, которую он обратил против меня. И от этого воспоминания о прошлой близости становилось лишь горько и обидно.

Рядом, подобравшись на краешке стула с видом ложной скромности, сидела та самая «дама». Хрупкая, до болезненности тонкая, она напоминала перекормленную сахарной пудрой конфетку – снаружи сладко, а внутри одна приторная пустота. Ее блондинистые волосы, уложенные в нарочито простую, но до безобразия аккуратную прическу, сияли. Платье, отчаянно пытавшееся казаться дорогим, было сшито из кричаще-алого бархата низкого качества, с неровными швами и безвкусными блестками, нашитыми кое-как. Оно резало глаз, как пошлая афиша на фоне старинных картин.

Она теребила в руках платочек – слишком нарядный, слишком шелковый для этой роли скромницы, – и ее большие, голубые, как незабудки, глаза были неестественно округлены, изображая испуг и робость плохой провинциальной актрисы. Но за этой личиной невинности сквозил холодный, цепкий расчет. Ее взгляд, быстрый и скользящий, как у ящерицы, на мгновение зацепился за дорогую вазу на камине, оценивая ее, прежде чем снова принять наигранное выражение испуга. Она не кусала губу от нервов – она прикусывала ее, стараясь придать бледным, тонким губам более соблазнительный, алый вид. В ее позе, в том, как она «робко» выставила вперед изящную щиколотку, угадывалась не ловушка, а триумф хищницы, достигшей цели. Это была не жертва обстоятельств, а тактика, и каждая ее фальшивая слезинка, каждое дрожащее движение руки были частью тщательно разыгранного спектакля, от которого меня тошнило. Она излучала запах дешевых духов и дорогой победы, и этот коктейль был для меня невыносим.

А на ковре, у ее ног, возился с деревянной фигуркой дракона, мальчуган. Лет трех. С темными, как у Гордана, волосами, которые вились в беспорядке, и таким же серьезным, не по-детски холодным выражением лица. Он не смеялся, не бегал – просто методично катал игрушку, его маленькие пальчики крепко сжимали дерево, как будто он уже знал, что мир – место для контроля, а не игр. Его глаза мельком взглянули на меня, и в них не было детской любопытности – только спокойная оценка.

Сердце ушло в пятки. Это было похуже любого подтверждения. Я почувствовала, как мир качнулся, и мне пришлось опереться о дверной косяк, чтобы не упасть. Боль пронзила грудь, так, как будто в нее втыкали десятки кинжалов, и я с трудом подавила стон.

Я остановилась на пороге, судорожно сжав руки в кулаки, чтобы они не дрожали. Пальцы побелели от напряжения, ногти впились в ладони.

– Гордан, – голос мой прозвучал хрипло, как будто издалека. – Ты не предупреждал о визите. Ни гонца, ни записки. Это не в твоих правилах – ты всегда предупреждал.

Он медленно, с театральной неспешностью обернулся. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне с головы до ног, будто проверяя, соответствует ли его жена должному виду. Видимо, нет, ведь на мне было простое домашнее платье, удобное для чтения у окна и для работы в саду, а не парадный наряд. Его глаза вспыхнули легким пламенем – это происходит, когда эмоции выходят из-под контроля.

– Алиша, – произнес он, и в его голосе не было ни капли тепла или радости от возвращения. Только властный тон, привыкшего отдавать приказы. Но под этим тоном я уловила нотку раздражения – он не любил, когда что-то шло не по его сценарию. – Это Инесса. И наш сын, Леон. Прошу любить и жаловать!

Последняя фраза прозвучала так цинично и легко, словно он представлял мне не свою любовницу и факт их измены, а новых придворных шутов. «Прошу любить и жаловать!» – это наглое, почти буффонадное приглашение принять участие в его гротескном спектакле, это плевок в лицо всем тем годам, что я была его верной, хоть и несчастной женой. У меня перехватило дыхание от наглости, от этой неприкрытой, издевательской легкости, с которой он выставил нашу личную трагедию на всеобщее обозрение, как какую-то пошлую банальность.

Слово "наш" прозвучало как выстрел в упор. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, и мир поплыл перед глазами. "Держись, Алиша, держись. Не дай ему увидеть, как тебе больно". Я сглотнула ком в горле и выпрямилась, стараясь сохранить достоинство. Леон взглянул на меня снова, и в его взгляде мелькнуло что-то от Гордана.

Инесса робко поднялась, совершив неловкий, слишком низкий для ее нового статуса книксен, отчего ее безвкусное платье раздражающе зашуршало. Ее руки слегка дрожали – это была не просто неуверенность, а смесь страха перед моей реакцией и сдерживаемого ликования от собственной победы. В ее глазах читалась сложная гамма чувств: животная опаска загнанной в угол мыши, понимающей, что ее могут прихлопнуть в любой момент, и в то же время – торжество кошки, все же пробравшейся в кладовку с молоком.

– Очень приятно, миледи, – прощебетала она голосом, который идеально подходил к ее приторным духам – высоким, сиропным. Но за этим сладким тоном сквозил колючий отзвук достигнутой цели. – Мы с Леоном так надеялись… что вы нас примете. – Она чуть подала вперед плечико, изображая покорность, но в этом жесте была и наглая просьба о одолжении, и уже почти чувство собственности. – Я слышала о вашем добром сердце от… от общих знакомых.

Последние слова она произнесла с едва уловимой паузой и крошечным, едва заметным подергиванием уголка губ, давая понять, что эти «знакомые» – не кто иной, как сам Гордан, и говорил он отнюдь не о моем «добром сердце», а о моей слабости и покорности, которую она теперь надеялась использовать. Она одновременно и боялась меня, и уже мысленно примеряла мое место, и это сочетание было отвратительнее откровенной злобы.

Я проигнорировала ее, впившись взглядом в Гордана. Ее слова повисли в воздухе, как дым от его пламени.

– Объясни. Сейчас. И без этих дурацких театральных пауз, – потребовала я, чувствуя, как голос крепнет от гнева. Мои кулаки сжались сильнее.

Он усмехнулся уголком губ, и эта усмешка была холодной, несмотря на его огненную природу. Ему нравилось, что он держит меня на крючке, нравилось мое напряжение – типичная черта, в этой ситуации он король обстоятельств. Но в глубине его глаз мелькнуло что-то новое – неуверенность? Он привык, что я подчиняюсь, как и все вокруг, и не задаю лишних вопросов.

– Что тут объяснять, дорогая? Все очевидно. Ты не смогла выполнить свою главную обязанность. Инесса смогла. За время, когда ничего не выходило, у меня появилась другая семья. Теперь у тебя есть выбор.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в меня, как яд в рану. Его глаза горели, и воздух вокруг него нагрелся – так он всегда делал для запугивания. Леон, почувствовав напряжение, остановил игру и посмотрел на отца.

– Ты остаешься здесь. Твои апартаменты, твой статус – все остается при тебе. Но ты будешь помогать Инессе вести хозяйство и присматривать за Леоном. Или… – он кивнул на дверь, и в этом жесте была вся его холодная сущность, – ты берешь свои вещи и уходишь. Но в этом случае ты не получишь ни гроша. Ничего из того, что было куплено мной, ты забрать не сможешь.

Он сделал паузу, давая мне осознать весь ужас этого выбора. Его взгляд стал еще тяжелее, еще безжалостнее.

– Да и идти тебе некуда, сама прекрасно понимаешь, – продолжил он, и в его голосе прозвучала ледяная уверенность палача, знающего, что его жертва бессильна. – Твой родной двор пал несколько лет назад. Твои родители мертвы, а их земли конфискованы короной. Ты – последняя из своего рода, Алиша. Одинокая и никому не нужная сирота. Никто в этом королевстве не осмелится принять тебя, оказать тебе милость или дать приют, зная, что ты бросила меня, Гордана Баалар. Ты стала бы изгоем, прокаженной, от которой все шарахаются, боясь навлечь на себя мой гнев. Так что подумай хорошенько – стоит ли того твоя гордость, чтобы влачить жалкое существование в нищете и забвении?

Я стояла, окаменев. Гнев, горячий и слепой, начал закипать где-то глубоко внутри, выжигая остатки боли и растерянности, превращая их в чистое, неукротимое пламя. Он смотрел на меня с холодным, самодовольным ожиданием, уверенный, что я сломаюсь. Что выберу унизительную, но сытую жизнь в тени его новой жены. Ведь он – дракон огня, повелитель, и все должны склоняться перед ним. Его аура пламени слегка вспыхнула, подчеркивая превосходство, но я увидела в нем не героя, а тирана, чья сила питается слабостью других.

Инесса снова встряла своим раздражающим меня голоском, но теперь в ее тоне сквозили едва уловимая ехидство и сладкая ядовитость. Она уже отыграла свою роль скромницы и теперь пробовала на вкус свою победу.

– Горди, солнышко, может, не надо так резко с бедной Алишей? – ее голос дрожал, но теперь это была дрожь не нервов, а сдерживаемого торжества. – Сестрица Алиша, мы же можем как-то поладить… Я уверена, мы станем подружками! Представляешь, как весело нам будет? Я могу научить вас кое-чему по части ведения дома – ну, знаешь, таким простым женским хитростям, – а вы, конечно же, расскажете о всех этих скучнейших здешних традициях. Леон будет просто в восторге от новой тети…

"Сестрица". Этот фальшивый, слащавый тон, эта наглая попытка панибратства и снисходительное упоминание о «простых хитростях», будто я ничего не смыслю в настоящем хозяйстве, стали последней каплей. Во мне что-то щелкнуло, и с этим щелчком обрушилась последняя преграда, сдерживавшая мою боль. Она хлынула наружу, но не слезами, а раскаленной лавой ярости. Я распрямила спину, и гнев придал мне сил, вытеснив всю неуверенность. Леон смотрел на меня с интересом, его маленькие ручки замерли на игрушке.

– Поладить? – мой голос зазвенел, наливаясь сталью и ледяной яростью, и я почувствовала, как он эхом отразился от стен, в которых я была заточена все эти годы. – Милая, единственное, что у нас с тобой может быть общего – это дрянной вкус на мужчин вроде него. Но, судя по твоему предложению «дружбы» и тому, как ты уже обживаешься здесь, вряд ли тебя хоть что-то может смутить. Ты пришла сюда, думая, что его сила защитит тебя? Наслаждайся, пока можешь. Рано или поздно он обратит ее против тебя и сожжет дотла, как сжег все во мне. А подружками? – Я горько рассмеялась, и в этом смехе звучала вся моя боль. – Увы и ах! Ты уже показала себя как воровка чужих мужчин. И Леон заслуживает лучшего, чем расти в тени такого отца и с матерью-интриганкой.

Она ахнула, притворно шарахнувшись назад, но в ее голубых глазах, наполнившихся наигранными слезами, я увидела не уязвимость, а злобный, торжествующий блеск. Она получила именно ту реакцию, на которую рассчитывала – оправдание для своей роли невинной овечки перед Горданом. Гордан нахмурился, его глаза вспыхнули настоящим огнем, и воздух в комнате нагрелся еще сильнее, заставив Марту отступить на шаг. Его кулаки сжались, и я увидела, как вены на руках набухли – признак, что его кровь кипит. Но теперь и моя кровь бурлила не меньше.

– Алиша, хватит истерик. Решение за тобой, – прорычал он, и его голос был действительно смесь слов и рыка. Но еще в нем слышалось удивление – он не ожидал сопротивления.

– О, оно принято! – мой голос не дрогнул, я выпрямилась во весь свой невысокий рост и посмотрела на него с такой ненавистью, что, казалось, даже его драконья чешуя должна была почувствовать ожог. – Я предпочту есть коренья на воле, чем пировать с вами за одним столом. Думал, твои условия поставят меня на колени? Заставят прислуживать тебе и этой… этой кисейной барышне? Ну уж дудки! Ты забыл, Гордан: я не твоя рабыня, я женщина, которая когда-то любила тебя. Но теперь? Теперь я вижу только тирана в чешуе, у которого есть только сила.

Его надменное лицо в момент моих речей перекосилось. В глазах мелькнуло неподдельное изумление – он не ожидал этого. Никогда. Властный Гордан привык, что все подчиняются, что его слово – закон. Но не я. Не сейчас. Леон, почувствовав напряжение, подполз к матери, и Инесса обняла его, ее глаза были полны страха – не за себя, а за сына.

Я развернулась и, не дав им возможности что-то сказать, понеслась по лестнице в свои покои. Слезы жгли глаза. Ни за что. Ни за что я не дам им удовольствия видеть мои слезы. В спальне я захлопнула дверь и прислонилась к ней, дрожа всем телом от адреналина и боли. Потом глубоко вздохнула и оттолкнулась. Некогда себя жалеть. Если я ухожу, то с достоинством.

Я схватила самый простой дорожный саквояж – потрепанный, но надежный, подарок от матери – и начала наугад кидать в него вещи. Не его подарки – они мне не нужны, эти безделушки, купленные на откуп совести! – а несколько простых платьев из моего приданого, украшения от матери (маленький кулон с рубинами, напоминание о доме, где меня любили по-настоящему), свои заветные тетради с записями – стихами и мыслями, которые я прятала от него, потому что он смеялся над "женскими глупостями". С полки я сняла маленький сувенир – фигурку дракона из дерева, напоминание о юности, когда я ещё верила в его серьезность как в романтику. Теперь она казалась насмешкой, но я взяла ее – как напоминание о уроке.

В дверь тихо постучали.

– Войдите, – бросила я, не оборачиваясь, полагая, что это одна из служанок, присланная Горданом поторопить меня.

Дверь скрипнула, и на пороге возникла заплаканная Марта. Ее доброе лицо было искажено горем.

– Миледи… Алиша… – ее голос сорвался. – Вы и вправду уходите? Этого нельзя допустить! Куда вы пойдете? Это же безумие!

Она сделала шаг ко мне, и ее руки дрожали.

– Он не имеет права! После всех этих лет… – она не договорила, лишь безнадежно махнула рукой.

Я перестала складывать вещи и обернулась к ней. Вид ее искренней печали растрогал меня сильнее, чем все унижения сегодняшнего вечера.

– Он имеет право, Марта. Он хозяин здесь. А я… я больше не хозяйка. Мне здесь нет места.

– Но это неправильно! – вырвалось у нее, и она несмело потянулась ко мне, будто хотела обнять, но не решалась переступить грань между хозяйкой и служанкой. – Я помню вас юной девочкой… такой светлой, полной надежд. И я видела, как этот дом, как он… – она снова запнулась, не в силах подобрать слова, чтобы не осудить в открытую моего мужа. – Я буду так по вам скучать, дитя мое. Вы были единственным светом в этих холодных стенах.

Она судорожно полезла в карман своего фартука и вытащила маленький, туго свернутый узелок из платка.

– Вот… тут совсем немного… мои сбережения. – Она сунула его мне в руку, сжимая мои пальцы своими натруженными, шершавыми ладонями. – Я не могу отпустить вас с пустыми руками. Возьмите, умоляю вас. Хоть на хлеб, хоть на ночлег… Не отказывайте старой Марте.

Я хотела возразить, вернуть деньги – ведь это все, что у нее есть, ее труд… Но я увидела в ее глазах такую мольбу, такую настоящую, материнскую заботу, что комок встал в горле. Эти несколько монет были дороже всех сокровищ Гордана. Это была не жалость. Это была любовь.

– Спасибо тебе, Марта, – прошептала я, сжимая узелок. – За все. За каждую чашку чая, за каждое доброе слово. Я никогда этого не забуду.

Мы посмотрели друг на друга – две женщины, раздавленные волей одного мужчины, и в этом молчаливом взгляде было больше понимания, чем в тысячах слов.

Через пятнадцать минут я уже спускалась вниз, волоча за собой не очень тяжелый саквояж. Они стояли там же, как памятники собственной низости: Инесса с маской оскорбленной невинности, Гордан с холодной яростью в глазах, но я не дрогнула.

– Ты еще одумаешься, – бросил он, и в его голосе чувствовалось раздражение. Его ручная собачка показала зубки, и это сбило его с толку. Инесса молчала, прижимая сына к себе, но в ее глазах читалось торжество.

Я медленно обвела их обоих взглядом, на губах играла язвительная, горькая улыбка.

– О, я уже одумалась, – мой голос прозвучал холодно и отчетливо. – Я наконец-то поняла, кем ты являешься на самом деле. И мне бесконечно жаль ее. – Я кивнула в сторону Инессы. – Она получила не повелителя, а жалкого подражателя, который ищет утешения в дешевых подделках, когда не может справиться с настоящей женщиной.

Я сделала театральную паузу, наслаждаясь тем, как его надменная маска начала трескаться, а на лице Инессы застыла растерянная улыбка.

– А тебе, милочка, – я обратилась к ней, – я желаю терпения. Вам с Горди – я намеренно произнесла это прозвище с сладкой, ядовитой насмешкой, – придется туго. Он ненавидит фамильярность. Ненавидит, когда его воля ставится под сомнение. И просто обожает… разочаровывать. Уверена, вы с Горди будете очень счастливы. Пока он не найдет себе очередную… более послушную игрушку.

Я увидела, как он побледнел от бешенства, а ее лицо исказила обида.

Не дожидаясь ответа, я что есть силы хлопнула дверью за собой. В моем воображении этот хлопок отозвался громоподобным раскатом, от которого по стенам его родового гнезда поползли трещины, посыпалась штукатурка с его гордыми гербами, а с потолка рухнула люстра прямиком на их идеальные, мерзкие головы. В реальности же дверь просто глухо захлопнулась, отрезая меня от прошлого.

Я оказалась на улице. Одна. Одетая в простое платье, с саквояжем, в котором была вся моя прежняя жизнь, и с разбитым в дребезги сердцем. Воздух, который еще минуту назад пах свободой – мокрой землей и опавшими листьями, – вдруг показался удушающим. Куда идти? Что делать? У меня не было планов – только гнев и боль. Но в глубине души теплилась искра надежды, крошечная, как семя, брошенное в промерзлую землю. Нужно лишь пережить зиму, чтобы дать ему прорасти.

Глава 2: Слезы в луже делить с котом

Я шла, не разбирая дороги, захлебываясь собственным отчаянием. Слезы, которые я так яростно сдерживала перед Горданом и его жалкой любовницей, теперь хлынули наружу водопадом стыда, боли и унижения. Они текли по моему лицу горячими ручьями, смешивались с пылью дороги и заливали глаза, превращая мир в размытое, соленое месиво. Я не видела куда иду, не слышала ничего, кроме собственных рыданий. Особняк Гордана – мой бывший дом, моя тюрьма и моя несбывшаяся мечта – давно скрылся из виду, а я все брела по пыльной проселочной дороге, куда меня занесла слепая истерика.

Мысли путались, цепляясь за обрывки воспоминаний, и теперь так сильно жгли душу, словно раскаленное железо: его холодные глаза, смотрящие на меня с презрением, самодовольная ухмылка, когда он произносил свое язвительное "прошу любить и жаловать", притворно-робкий взгляд той… Инессы, в котором читалось торжество и насмешка.

В глазах снова предательски запершило, и меня накрыла новая волна отчаяния, с которой я уже не могла бороться. Рыдания вырывались из груди сами собой, глухие и надрывные, сотрясая все тело. И в этот самый момент, когда казалось, что хуже уже быть не может, мой носок со всей дури угодил в здоровенный, наполовину врытый в землю камень.

Острая, жгучая боль пронзила ногу, заставив выдохнуть хриплое:– Ай! Черт! Да как же так…

Невыносимая тяжесть саквояжа и собственного горя перевесили последние силы. Я, не удержав равновесия, грациозно, как мешок с картошкой, шлепнулась в огромную, грязную лужу у обочины.

Холодная грязь мгновенно пропитала платье, но физическая боль была ничто по сравнению с душевной.– Вот просто идеально, – прошептала я с горькой иронией, ощущая, как по щекам снова текут предательские слезы. – Венец унижения. Сиди в грязи, бывшая жена могущественного дракона, и реви, как последняя дура.

Я не стала даже сразу выбираться. Уткнулась лицом в колени, их я уже не чувствовала от холода и грязи, и дала волю рыданиям, душившим меня все это время.

– Мяв.

Я вздрогнула и подняла голову. Сквозь пелену слез я различила на обочине, на большом замшелом валуне, силуэт. Черный, как ночь, кот с изумрудными глазами. Он сидел в позе сфинкса и с нескрываемым интересом наблюдал за моим душераздирающим представлением.

– Иди отсюда, – хрипло прошипела я, смахивая с лица смесь слез и грязи. – И без тебя тошно. Насмехаешься надо мной, да? На своем кошачьем…

Кот лениво приоткрыл пасть, и раздался скрипучий, низкий голос, в котором странным образом сочетались ворчание и бархатные нотки, словно кто-то провел смычком по ржавым струнам:

– Мур-р-р… Почему же на кошачьем, милочка? Я изъясняюсь на твоём родном языке, – он сделал театральную паузу, и его усы дернулись в подобии усмешки. – Хотя, должен отметить, твой нынешний эмоциональный потоп, конечно, впечатляет. Но позволь сделать замечание: в этой луже вчера принимала ванну целая семья барсуков. Довольно вонючих, если тебе это интересно. Их ароматный шлейф, полагаю, не лучшим образом сочетается с твоим текущим… довольно статусным парфюмом под названием «Отчаяние».

Я застыла с открытым ртом. Ну, говорящие животные – это конечно не новость. В нянькиных сказках, которыми они пичкали меня в детстве, их было полно. Да и при дворе Гордана иногда рассказывали о них. Но чтобы вот так, запросто, на дороге… Лично со мной такого никогда не случалось. Моя жизнь была позолоченной клеткой с очень строгим уставом. И живя в чудесном мире, я видела очень мало чудес.

– Ты… ты говоришь? – все же выдавила я, бессмысленно тыча пальцем в его сторону. Теории теориями, а на практики все равно это ошеломляет.

Кот презрительно щурится.– Нет, это у тебя в голове от горя и падения треснуло что-то, и теперь тебе мерещатся говорящие животные. Конечно, говорю! А то, что все кошки молчат – это просто им с людьми, как правило, говорить не о чем. Слишком уж вы… предсказуемы в своей глупости. Я вижу, тебя вынесли из замка вон с таким же изяществом, как вчерашнюю похлебку.

– Ты все слышал? – выдохнула я, наконец выбираясь из лужи и с отвращением отряхивая платье. Грязь неприятно липла к рукам, и от этого хотелось снова разреветься.

Кот лениво прищурил свои изумрудные глаза, в которых плескалась вся мировая мудрость и непроходимое высокомерие.– Все, дорогая моя, абсолютно все, – протянул он, и в его скрипучем голосе слышалось насмешливое удовольствие. – От первого надменного "прошу любить и жаловать" твоего бывшего дракончика до последнего хлопка дверью. И, кстати, раз уж мы завели столь душещипательную беседу… Меня зовут Жнец.

Я машинально кивнула, все еще находясь под впечатлением от того, что веду диалог с говорящим котом.– Алиша, – прошептала я в ответ, чувствуя, как это звучит нелепо в контексте происходящего.

– О, какое изысканное имя для столь… эмоциональной особы, – пробурчал Жнец, грациозно поднимаясь и выгибая спину в гордой арке. – Приятно познакомиться, хоть обстоятельства и оставляют желать лучшего. Особенно для тебя. – Он сделал паузу, изучая меня взглядом, полным кошачьего любопытства. – Так вот, Алиша… У меня есть одна занимательная штука. Мы можем прямо сейчас посмотреть, что происходит в твоем бывшем доме. Думаю, тебе будет… интересно.

Я нахмурилась, впервые за этот вечер задумавшись не о своей боли, а о странности ситуации.– Постой… – я провела рукой по лицу, смахивая остатки слез. – Почему ты вообще решил мне помочь? Что тебе с этого? Мы же незнакомы. И вообще… говорящие коты обычно не предлагают подобные услуги просто так.

Жнец издал нечто среднее между мурлыканьем и саркастическим смешком.– О, наивная ты моя, – он пренебрежительно повел усами. – Это не помощь. Это просто… любопытство. Очень уж занимательная драма разворачивается прямо у меня на глазах. – Кот лег на камень, устроившись поудобнее, словно готовясь к просмотру интересного спектакля. – А я, знаешь ли, обожаю такие истории. Особенно когда главная героиня так артистично шлепается в лужи и устраивает истерики. Настоящий театр одного актера. Так что? Готовься к второму акту?

Но любопытство – жгучее, ядовитое, невыносимое – оказалось сильнее страха и благоразумия. Оно сжало горло, заставило сердце биться чаще, вытесняя всю остальную боль.

– Покажи, – хрипло выдохнула я, и эти слова прозвучали как приговор самой себе.

Жнец удовлетворенно мотнул головой, его изумрудные глаза сверкнули в полумраке.– Прекрасный выбор, лужа печали. Следуй за мной, только постарайся не устроить еще один потоп по дороге. Эти леса и так достаточно влажные.

Он развернулся с естественной для кота грацией и засеменил в сторону темного леса, огибающего поместье. Я, не раздумывая, поплелась за ним, чувствуя, как подошвы прилипают к грязи, а мокрое платье тяжелеет с каждым шагом.

Дорога казалась бесконечной. Ветви деревьев сплетались над головой в зловещий ком, сквозь который едва пробивался уже без того темный вечерний свет. Воздух становился гуще, наполняясь ароматом влажной земли, гниющих листьев и чего-то еще. Жнец двигался бесшумно, лишь изредка оборачиваясь, чтобы убедиться, что я следую за ним.

– Не отставай, – бросил он через плечо. – Лес не любит тех, кто заблудился. Особенно ночью. Особенно таких… эмоциональных.

Наконец сквозь заросли деревьев показалось строение. Старая, покосившаяся хижина, будто выросшая из самой земли. Стены, поросшие мхом и лишайником, сливались с лесной чащей. Труба не дымила, но из нее струился легкий, едва заметный пар, который странным образом извивался в лунном свете. С крыши свисали засушенные пучки трав и странные растения, шелестящие при малейшем дуновении ветра.

Но самое странное было не это. Воздух вокруг хижины был наполнен тихим, почти неслышным гулом – будто сам дом был живым и о чем-то бормотал себе под нос на забытом языке. Стекла в единственном окне мерцали тусклым светом, хотя внутри не было видно ни свечи, ни лампы.

Жнец подскочил к двери, которая приоткрылась сама собой с легким скрипом, будто вздохом уставшего существа.

– Ну вот мы и пришли, – объявил он, оборачиваясь ко мне. – Добро пожаловать в скромное обиталище. Только, пожалуйста, постарайся не трогать ничего без спроса. Хозяйка хоть и в отъезде, но ее постояльцы бывают… обидчивыми.– Ну же входи. Тихо, дом любит тишину, – произнес кот, и в его голосе впервые прозвучали почти теплые нотки.

Я заколебалась на пороге, наконец осознав весь ужас ситуации. Но то, что я увидела внутри, заставило меня на мгновение забыть о страхе. Из приоткрытой двери лился теплый золотистый свет, пахло сушеными травами, медом и чем-то неуловимо домашним. На стенах висели аккуратные пучки трав, словно застывшие букеты, а на полках в идеальном порядке стояли склянки с разноцветными жидкостями, переливающиеся в мягком свете. Одна из них, с изумрудным содержимым, будто подмигнула мне пузырьком, поднявшимся со дна.

– Постой… Это чья хижина? – прошептала я, завороженно глядя на уютный беспорядок, который казался странно гармоничным. – Мы что, так просто будем вламываемся? Это по всей видимости ведьмина обитель! Хозяйка не… не превратит меня в жабу за это?

Жнец лениво повел усами, делая вид, что разглядывает собственный хвост с особым безразличием.

– Хозяйка? – он издал нечто среднее между фырканьем и мурлыканьем. – Ее сейчас нет. Я иногда греюсь на ее пороге. Дом, надо сказать, вполне гостеприимен… для тех, кого он решил впустить. – Кот бросил многозначительный взгляд на приоткрытую дверь. – Никаких проблем не будет, ну же, вперед!.

Он грациозно проскользнул внутрь, обернувшись ко мне на пороге.– Так что заходи, если хочешь. Или возвращайся в свою лужу – твой выбор. Но если решишь войти…только постарайся ничего не трогать..

И сейчас хозяйка на сборе корней где-то за горами. Так что, не раздумывай.

Ведьма. Она и есть – настоящая ведьма. Я всегда представляла их злобными старухами в ступах, но эта… ее жилище дышало какой-то особой, притягивающей магией. Мысль о вторжении в такое место леденила душу. Но перспектива вернуться к своему жалкому существованию была еще страшнее.

Сделав глубокий вдох, я переступила порог. Внутри хижины казалась намного больше, чем изнутри. Но мой взгляд сразу привлекло то, что находилось в центре комнаты: на массивном дубовом столе стоял идеально круглый шар из темного стекла, который словно бы поглощал весь окружающий свет.

– Вот он, – Жнец прыгнул на стол и ткнул лапой в шар, заставив его поверхность покрыться рябью. – Смотри. Если хочешь, конечно. Предупреждаю, зрелище не для слабонервных.

Я медленно подошла ближе, сердце колотилось уже где-то в горле. Шар поначалу был непрозрачным, но постепенно в его глубине что-то заклубилось, пошли волны, и проступили знакомые очертания. Большая гостиная. Моя гостиная.

Гордан полулежал в своем кресле у камина с той непринужденной расслабленностью, которую я никогда не видела за все годы нашего брака. Он не просто улыбался – он сиял, наблюдая, как Леон возит по ковру игрушечного дракона. Тот самый мальчик, которого я не смогла ему подарить.

Но самое страшное было для меня это Инесса. Она не просто сидела на подлокотнике его кресла – она буквально вписалась в его пространство, как будто всегда там находилась. Ее рука лежала на его плече. Ее рука двигались, лениво перебирая складки его камзола, и он не отстранялся – нет, он наслаждался этим прикосновением.

– Горди, солнышко, – ее голос звучал сладко и приторно, – посмотри, как Леон управился с игрушкой. Настоящий маленький дракон, не правда ли? Весь в отца.

И он – о боги – он рассмеялся. И это была не та сдержанная усмешка, которую он иногда позволял себе, а настоящий, глубокий смех. Тот смех, я тщетно пыталась вызвать годами, но он называл это “пустой тратой времени”.

– Он определенно унаследовал мою настойчивость, – произнес Гордан, и его рука поднялась, чтобы прикрыть руку Инессы на своем плече. Этот простой жест был таким интимным, таким естественным, что у меня перехватило дыхание.

Инесса наклонилась к нему, ее губы почти касались его уха, и прошептала что-то, от чего его глаза блеснули особенным светом – тем самым, который я когда-то надеялась увидеть обращенным на себя.

В этот момент Леон подбежал к ним, и Гордан – мой серьезный, всегда сдержанный муж – подхватил мальчика на руки. Они образовали идеальную картину семейного счастья – картина, в которой мне никогда не было и не будет места.

Боль ударила с новой силой, острая и колющая, пронзила насквозь, выжигая все внутри. Но следом за ней пришла ярость – горячая, всепоглощающая, слепая ярость, от которой потемнело в глазах.

– Довольно! – я резко отшатнулась от шара, едва не опрокинув склянку с чем-то фиолетовым и пузырящимся. Мои руки дрожали, в висках стучало. – Я все увидела. Выведи меня отсюда. Немедленно!

Жнец, кажется, был доволен произведенным эффектом. Его усы дернулись в едва заметной усмешке.

– Как скажешь. Эмоции – отличное топливо, кстати. Дом сегодня будет сыт, – прорычал он, прыгая со стола на пол.

Мы выскользнули из хижины. Я жадно глотала свежий воздух, стараясь выдохнуть из себя образ их счастливых лиц, но он въелся в память, как клеймо.

– Ну что, помогло? – поинтересовался кот, запрыгивая на заборчик, заглядывая мне в лицо.

– Нет! – выдохнула я, чувствуя, как слезы снова подступают. – Стало только хуже. Но спасибо за это, говорящий комок шерсти! Теперь я точно знаю, что к прошлой жизни нет возврата.

Жнец своим безразличным тоном произнес, не отрывая от меня глаз.– О, не стоит благодарности. Честно говоря, я ожидал большей стойкости от бывшей жены дракона. – Он язвительно повел усами. – Ты так убиваешься по одному мужчине, а ведь таких “Гордонов” в мире… тьфу. На каждом углу. Найдешь себе еще с десяток, если захочешь. Или они найдут тебя – красивых и несчастных всегда привечают.

– Ты… ты просто не понимаешь! – вырвалось у меня.

– Понимаю прекрасно, – парировал он. – Понимаю, что ты сейчас идеальная жертва – вся в слезах и саможалости. Таких, как ты, жизнь обычно ломает и не раз. Но если хочешь выжить – советую перестать реветь и начать думать.

Он щурился от заходящего солнца.– Ну, мне пора. Дела. Мышиные дела. Удачи тебе с твоей… э… жизнью. Попробуй не утонуть в собственных слезах.

И прежде чем я успела что-то сказать, он спрыгнул с заборчика и исчез в кустах. Словно его и не было.

Я осталась стоять одна на опушке леса, рядом с темной хижиной ведьмы, которую я только что незаконно посетила. В кармане – несколько монет, в саквояже – несколько платьев. Впереди – неизвестность. А позади – мир, который я только что увидела в волшебном шаре и он больше не имел ко мне никакого отношения.

Мне было невыносимо страшно. Но где-то глубоко внутри, под грудой слез и грязи, тлела одна-единственная мысль, подпитанная дикой яростью: «Они не должны так просто победить».

Но как? Куда идти? Я посмотрела на дорогу, ведущую вдаль, и медленно побрела по ней, прочь от леса, прочь от хижины, прочь от своей прошлой жизни. Каждый шаг давался с трудом, будто я оставляла частицу себя в пыли этой дороги.

Впереди, в сгущающихся сумерках, виднелись огни придорожного торжища – мимо него я столько раз проезжала в карете, даже не удосужившись взглянуть в его сторону. Для меня, леди, жены Дракона, такие места были невидимыми, словно их и не существовало вовсе. Теперь же этот мир, грубый и шумный , становился моей реальностью.

Моя последняя надежда. Дверь в мир, о существовании которого я лишь слышала, мир, полный неизвестности.

Глава 3: Коллекционные пробки для "любезной" торговки

– Эй, добрый молодец! Глянь-ка, сафьян красный, аж глаз режет! Прямо из-за моря-окияна доставлен! Не чета местным подделкам! – надрывался бородатый торговец, хватая за рукав проходящего мимо мужика и суя ему под нос яркий кожаный пояс. – Для твоей крали в самый раз будет! Не протрется сто лет!

– Веники-веники! Березовые, для легкого пару! – заливалась, словно сорока, худая, вертлявая женщина, размахивая охапкой прутьев так, что с них слетали последние листья. – Не только в бане попаришься, но и всю нечисть из избы выметешь! Специальный заговор знаю, от сглазу и порчи!

– Пышки горячие, с пылу с жару! – неслось от соседнего прилавка, где румяные лепешки шипели на раскаленном противне, впитывая растопленное сало. – С мясцом сочным, с капустой хрустящей, а для смелых – с требушиной, чтоб дух захватывало! Три копейки штука, пока не остыли!Придорожное торжище обрушилось на меня, как раскат грома среди ясного неба. После стерильной, выверенной до последней пылинки роскоши драконьего поместья этот хаос был оглушителен и беспощаден. Я замерла на краю, чувствуя, как земля уходит из-под ног – не метафорически, а буквально: колеи от телег, выбоины, размокшая от чьих-то пролитых помоев земля, перемешанная с навозом.

О, и этот невыносимый, тяжелый, густой воздух – едкая смесь жареного сала, пота, конского навоза, пыли и приторной сладости гниющих фруктов. От этого варева слезились глаза и подкатывала тошнота. Крики торговцев оглушали: один нахваливал свой товар простуженным, хриплым голосом, другая, торговавшая пряностями, зазывала покупателей визгливым, надрывным воплем. Где-то ржала лошадь, вгрызаясь зубами в дышло телеги, скрипели колеса, лязгали металлические весы. Все это сливалось в один оглушительный, безумный гул, под который бешено и отчаянно стучало мое сердце, пытаясь вырваться из груди.

Я стояла, вся сжавшись, и пыталась осмыслить происходящее, все в моей голове перемешалось, люди, животные и товаров. Повсюду сновали люди – грубые, загорелые, в пропотевших и заношенных одеждах. Они толкались, кричали, спорили, смеялись хриплым, не знающим манер смехом. Мужики в кожаных передниках сгружали с телег туши животных, их руки были по локоть в крови. Женщины с лицами, задубевшими от ветра и солнца, раскладывали на прилавках убогий товар: потрепанную обувь, грубые глиняные горшки, пучки жухлых трав. Дети, чумазые и босые, носились между телег, играя в свою шумную и непонятную мне игру.

Это был не просто рынок. Это был кипящий котел жизни – настоящей, примитивной, без изысков и роскоши. И я, в своем испачканном, но все еще выдающем во мне чужеродную породу платье, чувствовала себя здесь последней ничтожной букашкой, затерявшейся в гигантском, равнодушном муравейнике. Каждый мой нерв оголенно реагировал на этот ужас, на это падение с высоты моего прежнего мира в самую гущу этой чужой, пугающей реальности.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь уловить какой-нибудь знакомый, успокаивающий запах. Но вместо тонких нот духов или аромата полированного дерева в нос ударила удушающая смесь пережаренного жира, кислого пива и немытых тел.

– Эй, краля! С лицом, конечно, беда-апчхи! – раздался хриплый, простуженный голос слева. – А платьишко-то у тебя ладное, шелк, поди? Слямзила, небось, али мужик подарил, а опосля пинком под зад выгнал?

Я медленно обернулась. Из-за прилавка, заваленного кожаными ремнями и потрепанной, но добротной обувью, на меня смотрела дородная женщина с лицом, усыпанным веснушками, и хитрыми, бегающими глазками-щелочками. От нее пахло кожей, дегтем и луком.

– Ну, че, угадала я?– она вытерла нос оборванным рукавом и фыркнула. – У Лары глаз – во! На дорогой шмот наметанный. А на тебе, девка, прямо вышито: «брошенка»! И без ничего осталась, так?

Я лишь молча кивнула, сжимая ручки саквояжа так, что костяшки побелели. Слезы снова подступили к глазам, но я с яростью сглотнула их. Нет уж, довольно. Я и так уже унизилась перед Горданом. Хватит.

– Ох, бедняжка, горемыка, – Лара заквохтала, будто наседка, и, несмотря на свои габариты, шустро выскочила из-за прилавка, схватив меня под локоть. Ее хватка была крепкой, как у кузнеца, и она потащила меня к шатру в конце ряда. – Ладно, девка, я нынче тебе доброй душой буду. Переночуешь у меня! Шатер крытый, тюфяк постелю – не пуховый, ясное дело, но помягше голых досок. И похлебка теплая, с мясцем, будет тебе! – Она подмигнула, но ее глаза остались холодными, как лужи в ноябре.

На миг сердце екнуло от детской, глупой надежды. Неужели в этом жестоком мире есть место доброте? Неужели кто-то и правда сжалится?

– Спасибо вам, – прошептала я, голос дрожал. – Я… я отблагодарю, честно. Может, поработаю за еду…

– Ой, отблагодаришь, голуба, не сомневайся! – Лара оскалилась в улыбке, показав редкие желтые зубы, похожие на старые пни. – Вижу, душа у тебя добрая, жалостливая. А мне, вишь, твои сережки в очи кинулись. Серебришко, поди? Ладные такие, матовые, с камушком красненьким, краса! Отдашь их – и мы в расчете. Ночь, похлебка, да моя компания душевная – все в цене!

Моя рука невольно потянулась к уху, к теплому, родному касанию металла. Серьги с рубином – память о маме, ее смех, когда она вдела их мне в шестнадцать, обещая, что они принесут удачу в темные дни. Где теперь эта удача? Я сжала кулон на шее, вторую половину ее дара, и сердце защемило.

– Это… память о маме, – выдавила я, голос тонкий, как паутина. – Они дороги мне… Может, монетами возьмете? У меня немного, но все отдам…

Лара нахмурилась, и ее лицо, только что слащавое, стало твердым, как замерзшая грязь. Добродушие испарилось.

– Не, голубушка, сережки – моя цена, – отрезала она, скрестив руки на груди, отчего ее передник натянулся. – Не хочешь – вали в канаву ночевать. Авось мамка твоя из могилки вылезет, пледиком укроет от лихих людишек. А у меня дела! Решай шибко, а то передумаю.

Она вцепилась в меня взглядом, тяжелым, как наковальня, а вокруг я чувствовала глаза других торговцев – любопытные, насмешливые, ждущие развязки. Я была для них зрелищем, как медведь на цепи.

Что мне было делать? Серьги – ниточка к прошлой жизни, к маме. Или ночь под небом, среди пьяниц и бродяг, где меня могли обокрасть, избить… или того хуже? Я закрыла глаза, сжала кулаки, и слеза скользнула по щеке. Прости, мама.

– Ладно, – прошептала я, голос сломался. – Забирайте.

Пальцы дрожали, когда я отстегивала серьги. Они казались тяжелыми, как камни. Лара выхватила их с быстротой ястреба, сверкнула беззубой ухмылкой, взвесила в ладони и сунула в глубокий карман передника.

– Умница, девка! Правильный выбор. Нечего нюни разводить, – хмыкнула она, уже поворачиваясь к шатру. – Пошли, накормлю. Похлебка вон закипает, горяченькая!

Похлебка оказалась жидкой, мутной и с подозрительными комочками – сероватыми, скользкими, которые лениво всплывали на поверхность, то еще зрелище. Я старалась не всматриваться в них, черпая ложкой по краям миски, чтобы не думать, что это могло быть: кусок хряща, жира или чего похуже. Вкус был пресным, а от пара, поднимающегося над миской, в шатре стало еще душнее, все было пропитанным запахом дыма, пота и перегара. Тюфяк, который Лара милостиво постелила в углу, оказался жестким, колючим – солома внутри сбивалась в комки, торчала сквозь тонкую ткань, царапая кожу даже через платье, и пахла старым сеном, плесенью и чем-то кислым, как забродившее молоко. Ночь обещала быть длинной.

Я ворочалась на этой импровизированной постели, чувствуя каждый бугорок земли, каждый укол соломы, и сначала прислушивалась к бодрым, пьяным голосам – они еще не спали, перебрасывались шутками и сплетнями, их хриплые, громкие голоса, заставляли меня вжиматься в тюфяк и притворяться спящей. Лара, развалившаяся на своем месте с кружкой в руке, хохотала громче всех, ее смех был грубым.

– Ой, девки, слыхали про того купчишку из Нижней Деревни? – завела она, чавкая чем-то – наверное, остатками похлебки. – Того, что с бородой до пупа? Ха, приехал на ярмарку, а баба его, вишь, с соседом сбежала! Оставила ему записку: "Твои монеты – мне, твой сосед – тоже мне!"

Подруга Лары – тощая, как вобла, женщина по имени Мара, с голосом визгливым, в самый раз для базарной торговки, фыркнула и подхватила, перекатываясь на бок и толкая меня локтем – случайно или нарочно, не разобрать.

– Ха, Ларка, а помнишь ту толстуху с прошлой ярмарки? Что пряностями торговала? Вишь, она мужу своему в суп мышьяк подсыпала, чтоб от него отделаться! А он выжил – теперь сам пряностями торгует! А она пропала! Ой, девки, мужики – они как сапоги: старые жмут, новые натирают, а без них и шагу не ступишь!

Они заржали в унисон, их смех перешел в сиплый кашель – от жижи в кружках или от дыма костра снаружи, – и Лара, отдышавшись, ткнула пальцем в сторону Мары, ее глаза блестели в полумраке.

– Ой, Мара, ты сама-то от своего благоверного сбежала, потому как он храпит, как медведь в берлоге! А помнишь, как он тебя искал? "Где моя баба? Где моя баба?" – а ты в кустах сидишь, хихикаешь! Ха, бабы мы крепкие, нас не сломишь. Вот как эта рыжая, что мы приютили – мужик ее выгнал, а она жива-здорова, ей повезло еще, что я ночлег предложила, а расплатиться пришлось только сережками. Эй, рыжая, спишь али подслушиваешь? Не боись, мы не кусаемся… ну, разве что иногда!

Мара хихикнула, и показательно щелкнула зубами. И добавила, понижая голос до шепота, но достаточно громко, чтобы я услышала:

– Ага, Ларка, сережки-то ладные, с камушком. Ты их завтра толкнешь тому ювелиру в городе? Он за такие хорошо даст! А девка эта… эх, жалко ее, но жизнь такая – кто не кусает, того сожрут. Спокойной ночи, бабы, завтра вставать ни свет ни заря!

Они ещё поворчали, обмениваясь сплетнями о соседях – "А тот кузнец, вишь, с дочкой мельника путается, жена-то его рогами дом подпирает!" – и постепенно затихли, их разговор утонул в храпе и сопении, которые теперь заполнили шатер, как густой туман. Лара захрапела первой – громко, с присвистом, как кузнечные меха, а Мара бормотала во сне что-то неразборчивое, перекатываясь и толкаясь. А я лежала и смотрела в потолок шатра, чувствуя, как холодок пустоты расползается по всему телу, как паутина, опутывая сердце. Моя жизнь, моя безопасность, мое достоинство – все это теперь оценивалось в пару серебряных сережек. Горько. Унизительно. Слезы жгли глаза, но я не дала им вырваться – только сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и пообещала себе: это не конец. Это только начало.

Утром они поднялись с рассветом, шумно и бодро, будто и не ложились накануне, – шатер наполнился шорохом, стуком посуды и громкими зевками. Лара, увидев мое помятое лицо с темными кругами под глазами, лишь фыркнула, шмыгнув носом.

– Жива? Ну и славно. А то помрешь – потом куда тебя девать, еще разбираться. Вставай, девка, не лежи, как барыня! Мы-то не спим, ярмарка ждет.

Они стали быстро собираться в путь, сворачивать палатки и грузить товар. Лара уже торговалась с каким-то проезжим купцом по поводу партии сапог, даже не взглянув в мою сторону. Я стояла в стороне, на краю опустевшей площади, понимая, что мне не пойти вместе с ними. Моя дорога с этим караваном закончилась. Они забрали свою плату и забыли обо мне.

Телеги, скрипя, тронулись с места, поднимая тучи едкой пыли. Я закрыла лицо руками, пытаясь не закашляться. Когда пыль осела, я увидела, как последняя телега скрывается за поворотом. Они уехали. Я осталась совершенно одна на опустевшей, изрытой колесами площади. Впереди была лишь пыльная дорога, уходящая в никуда.

И тут мой взгляд упал на одинокую фигурку у самого края дороги, у подножия старого, корявого дуба. Сидела морщинистая старушка, сгорбленная, как вопросительный знак. Над ней болтались редкие седые пряди, выбившиеся из-под темной шляпки. Перед ней на потрепанном, но чистом одеяльце лежала крошечная, жалкая кучка яблок. Мелких, кривоватых, явно диких, не для барского стола.

Что двигало мной – то ли жалость к такой же одинокой душе, то ли отчаянно