Тук-тук

Глава 1: Белый шум

Моя работа – переводить энтузиазм в цифры, а цифры – в ощущение вины. Я – младший аналитик в отделе продвижения экологичных решений компании «ВеганФьюжн». Мое официальное название должности звучало как «специалист по оптимизации циклов вовлеченности», но по факту я трижды в день загружал в «Гугл-докс» отчет, который автоматически парсил данные из пяти других таблиц и выдавал коэффициент экологической сопричастности целевой аудитории. КЭСЦА. Мы его произносили как «кесца». «Кесца упала на пять пунктов после пятничного вебинара про авокадо, Володь, копай». Копал.

Я копался в цифрах, которые означали ровным счетом ничего, но должны были значить всё. Сколько людей кликнуло на баннер с хмурой морковкой в соцсетях. Какой процент дочитал до конца статью «Секс-игрушки из бамбука: этично ли это для бобра?». Я был человеческим ситом, через которое просеивали тонны цифрового песка в поисках двух-трех золотых крупиц, которые можно было бы подать руководству как «тренд». Моим непосредственным начальником был Анатолий Борисович, менеджер проекта «Ферма внутри тебя». Проект заключался в продвижении наборов для выращивания микрозелени в многоразовых керамических горшочках, сделанных, как громко заявлялось, из перемолотых панцирей крабов-мутантов, очищающих океан. Цель – чтобы городской житель чувствовал себя не потребителем, а соучастником процесса, «микроФермером».

Анатолий Борисович любил три вещи: свой стоячий стол из переработанных покрышек, латте на миндальном молоке с добавкой коллагена, и Маргариту.

Маргарита была старшим дизайнером. Ее работа заключалась в том, чтобы брать сырые тошнотворно-благостные идеи Анатолия и делать их визуально менее тошнотворными. Она превращала его «давай сделаем логотип в виде улыбающегося стручка фасоли, который обнимает планету» в строгую геометрическую иконку, которую хоть не стыдно было смотреть. Она рисовала инфографики, где капля воды, сэкономленная на отказе от стакана молока, превращалась в целое озеро, на котором резвились… что-то вроде дельфинов, но более пиксельных и этичных. Маргарита пахла графитным стержнем дорогого карандаша и чем-то холодным, мятным, что выветривалось к трем часам дня, уступая место легкому запаху ее усталости – теплому, как сбитый пух подушки.

Мне нравилась Маргарита не за это. Мне нравилась она за способность молчать. В офисе, где каждый треск обертки от протеинового батончика сопровождался оправданием («Это без глютена и сострадания!»), ее тишина была актом сопротивления. Она смотрела в монитор, и я видел, как в отражении на ее зрачках пляшут бездушные интерфейсы графических редакторов. Она была проводником между миром идиотской, но яркой веры Анатолия и миром таких же идиотских, но тусклых цифр, которые добывал я. Мы с ней были двумя половинками одной сломанной машины по производству смысла, которого не существовало.

Анатолий был мусором, который застрял в шестернях.

Он носил рубашки из крапивного волокна, которые кололись и издавали при движении сухой шелестящий звук, как осенняя листва под ногами. Когда он подходил к моему столу, чтобы спросить про «кесцу», я сначала слышал этот шелест, потом улавливал сладковатый запах миндального латте, и только потом видел его. У него была привычка постукивать ногтем по краю моего монитора. Не для привлечения внимания, а просто так, от избытка энергии. Ту-тук. Пауза. Ту-тук. Ритм был всегда разный, но в нем была та же бессмысленная навязчивость, что и в нашей работе.

Я начал замечать, что могу предсказать этот стук. Не сознательно. Он откладывался где-то в подкорке, рядом с белым шумом кондиционера и гулом серверов этажом ниже. Мой мозг, размягченный восемью часами в день обработки бессмысленных данных, начал улавливать другие паттерны. Ритм дыхания Анатолия, когда он нервничал, рассказывая о новых KPI. Частоту, с которой Маргарита поправляла прядь волос, когда уставала (раз в семь минут). Скрип кресла бухгалтера Ларисы Петровны, который предвещал ее поход к кофемашине за цикорием.

И однажды, в четверг, после семичасового совещания о пересмотре палитры зеленого для упаковки «веганских креветок из бурых водорослей», это случилось. Я задержался, дописывая отчет. В офисе было тихо, только потрескивали потухающие лампы дневного света. Лариса Петровна, сверхурочно сводя какие-то цифры, уснула прямо за своим столом, положив голову на клавиатуру. На мониторе у нее поплыла бесконечная строка букв «щщщщщ».

Я смотрел на нее, слушая ее храп – ровный, с легким присвистом на вдохе. И вдруг этот звук… развернулся. Но не в ушах. Где-то за глазами. Я не уснул. Я был начеку. Но вдруг ощутил пространство ее сна. Не картинки. А… логику.

Ей снилось, что она не может свести баланс. Не цифры, а реальные предметы. Она пыталась упаковать в экологичную картонную коробку шум кондиционера, запах миндального молока из кружки Анатолия и холодный взгляд Маргариты. Но коробка всё время рвалась по швам, и содержимое вываливалось, превращаясь в липкую серую массу, похожую на старый тофу. И Лариса Петровна во сне, плакала от бессилия, а ее слезы были крошечными Excel-таблицами, которые таяли на лету.

Это было не видение. Это было знание. Чистое и безобразное, как сырые данные. Я понял ее кошмар. Понял на уровне архитектуры, структуры.

И в этот момент я услышал знакомый шелест. Анатолий, забывший на столе свою многоразовую бутылку из переработанного океанского пластика, возвращался. Его шаги отдавались эхом в пустом офисе. Ту-тук. Ту-тук. Не по монитору. По полу. Но ритм был тот же.

Я посмотрел на спящую Ларису Петровну, на бесконечные «щщщщ» на ее экране, на мерцающую лампу над ее столом. И я подключился к этому ритму. Дыханием. Я синхронизировал свое дыхание с ее храпом, а свой внутренний счет – с шагами Анатолия.

В голове Ларисы Петровны картонная коробка лопнула окончательно. И из нее, вместо запахов и звуков офиса, вывалился Анатолий Борисович. Уменьшенный, размером с соевую сосиску, но такой же шелестящий. Он начал тыкать в нее пальцем и кричать почти беззвучным, как в вакууме, голосом: «Твой коэффициент экологической сопричастности равен нулю! Нулю! Ты дышишь кислородом зря!».

Лариса Петровна закричала во сне. Наяву она всхлипнула, дернулась и проснулась, испуганно уставившись в экран, залитый тысячами букв «щ». Анатолий в этот момент как раз проходил мимо ее стола.

– Лариса Петровна, всё в порядке? – спросил он, и его голос прозвучал для нее как прямой эфир из кошмара.

Она взвизгнула.

Я разорвал связь. Дыхание сбилось. Сердце колотилось, как после спринта. Ладони были влажные.

Я не получил никакой сверхсилы. Я просто обнаружил, что дверь, которую все считают глухой стеной, была всегда приоткрыта. И за ней – не волшебный мир, а та же самая офисная тошнота, только концентрированная, лишенная даже призрачного смысла ежедневной рутины. Энтузиазм, превращенный в цифры, цифры – в ощущение вины, а ощущение вины – в сырой, липкий строительный материал для чужих снов.

Я посмотрел на свой монитор. На график «кесцы». Линия упрямо ползла вниз. И я впервые за долгое время почувствовал не бессилие, а холодный технический интерес. Как к новой, особенно идиотской формуле в Excel.

Если сны – это данные, то почему бы их не отредактировать?

Глава 2: Скрежет шестерен

Первая неделя после открытия ящика Пандоры прошла под знаком метафоры. Я не стал всемогущим волшебником снов. Я стал лаборантом-самоучкой, который нашел в подсобке старый, запыленный осциллограф и теперь пытался понять, какого черта означают эти прыгающие зеленые червячки на экране. Мой дар был не магией, а расширенным интерфейсом. Как если бы к моему мозгу, уже отформатированному под Excel и Google Analytics, вдруг подгрузили кривой, пиратский плагин для чтения сырых нейронных данных.

И эти данные были повсюду. Тело Анатолия Борисовича транслировало их, как дешёвая Bluetooth-колонка.

Я начал вести записи на оборотах квитанций за обед. Это было безопаснее.

Объект А. (Анатолий). Паттерн «Предгнев». За 45 секунд до повышения голоса на подчиненного учащается моргание (1 раз в 2 секунды). Левая икроножная мышца начинает ритмично подрагивать (нервный тик от постоянного стояния за столом). Запах миндального латте сменяется едкой нотой пота в районе солнечного сплетения. Это – ключ доступа. Если начать дышать в этом ритме и представить этот запах, происходит мягкое, почти незаметное соскальзывание в предсонное состояние, туман на берегу его сознания.

Кошмар №1 для А. Не самый явный ужас. Сбой в логике. Внедрил идею: его многоразовая бутылка из крабьих панцирей протекает. Не сильно. По капле. Но эта капля падает ему на ботинок из переработанных покрышек во время важного созвона с инвесторами. Во сне он чувствует холодную влагу, но не может прерваться, чтобы вытереть. Капля. Еще капля. Он пытается говорить о радиусе вторичной переработки, а в ухе только этот мерзкий размеренный плип… плип… На утро он яростно трясет бутылку над раковиной, проверяя крышку.

Маргарита была другим типом данных. Более сложным, с зашифрованным протоколом.

Объект М. (Маргарита). Паттерн «Глубокое погружение». Когда она работала над сложным макетом, ее дыхание становилось настолько медленным и поверхностным, что его почти не было слышно. Она переставала поправлять волосы. Ее взгляд не мигал, упершись в экран. В эти моменты она была недосягаема. Но был и другой паттерн – «Микро-передышка». Она откидывалась на спинку стула, закрывала глаза ровно на три глубоких вдоха, и ее рука автоматически тянулась к мочке левого уха, нащупывая маленькую серебряную серьгу-гвоздик. Это был сброс напряжения. Ребут системы. Это и было окном.

Мои мотивы не были возвышенными. Они были анатомически точными. Я не мечтал о её душе. Я хотел её тела. Конкретно и по частям. Когда она наклонялась к принтеру, я изучал линию спины, напряжение ткани блузки на лопатках. Когда она вставала, чтобы налить себе воды, я следил, как джинсы облегают форму, которая в моих мыслях всегда была лишена ткани, только теплая кожа и плавные изгибы мышц. Её грудь под просторной, якобы несексуальной оверсайз-рубашкой, была для меня инженерной задачей: рассчитать вес, представить упругость, траекторию движения при ходьбе. Это было не преклонение. Это была инвентаризация. Любовь в условиях тотального дефицита смысла вырождается в голод. А голод требует меню.

Чтобы составить меню, нужно было получить доступ к источнику.

В пятницу, после провального питча с «веганскими креветками» (инвестор спросил, не вызовут ли они аллергию у людей с непереносимостью морепродуктов, и Анатолий замолчал на целых три минуты), у Маргариты случился сеанс «Микро-передышки». Она откинулась, закрыла глаза. Правая рука потянулась к мочке уха.

Я синхронизировался. Три моих вдоха – в унисон с её тремя. Мои пальцы постукивали по краю стола в такт пульсации в её виске, которую я ощущал как легкую вибрацию в воздухе. Я не пытался войти в её сон – он был слишком короток. Я попытался оставить пакет данных.

Идея была проста и идиотски красива, как логотип, который она бы нарисовала: запах свежесрезанного графита. Тот самый, холодный металлический запах её карандашей. Изнутри. Как если бы этот запах шёл от неё самой, из пор на запястьях, с тёплым подтоном её кожи.

Она вздрогнула и открыла глаза. Озадаченно. Она поднесла запястье к носу, чуть наморщив лоб. Понюхала. Ничего, кроме нейтрального мыла, конечно, не уловила. Но её мозг получил противоречивый сигнал: зрительный образ – она в офисе, обонятельный призрак – её творческий инструмент, растворённый в её же теле. На её лице мелькнула тень той самой усталости, но смешанной со смутным, непонятным намёком.

У Анатолия в тот день было совещание. Я активировал паттерн «Предгнев» за десять минут до начала. И подкинул в тот самый предсонный туман не каплю, а целый алгоритмический сбой.

Ему приснилось, что во время презентации его слайды начали жить своей жизнью. Цифры по росту продаж микрозелени поползли вниз сами по себе. Логотип улыбающегося стручка на титульном слайде медленно развернулся и показал ему фак. Но самое главное – его голос. Он говорил, говорил, а из колонок доносился не его баритон, а тонкий, противный писк, словно кто-то наступил на игрушку – резиновую веганскую сосиску. Он пытался крикнуть, но писк только усиливался.

Наяву, на самом совещании, он внезапно охрип. На середине фразы про «осознанное потребление». Прочистил горло. Запил водой из своей проклятой бутылки. Голос вернулся, но уверенность – нет. Он стал спотыкаться на словах, искать взгляд поддержки у Маргариты (она смотрела в стол, теребя серьгу). В конце он просто сухо закончил и быстро вышел.

Я сидел за своим монитором, глядя на стабильно падающий график «кесцы». Теперь это была не просто линия. Это была синусоида моего эксперимента. Пик – когда я вносил искажение. Спад – когда объект приходил в норму, неся в себе невидимую трещину.