Цугцванг. Право на паузу
Пролог. Редкая партия
Ему сказали, что это будет просто партия.
Редкая, да. Экспериментальная, да. Но всё равно – «всего лишь партия», всего лишь шахматы, то, чем он занимался с семи лет, чем отвоевал себе стипендию, комнату на верхнем ярусе и право носить чёрный значок Академии.
По пути в Башню Редких Партий он повторял это как мантру:
всего лишь партия.
Коридор был пуст. Ночь отрезала кампус от города, и только лампы над дверьми кабинетов светились жёлтыми островками. Стены тонули в полутени. В окнах размытые квадраты чёрного и серебра: дворы, выложенные в шахматном порядке, и снег, которого ещё не должно было быть.
У двери Башни его уже ждали.
– Опаздываешь, – сказала ректор.
Она не носила мантию, как на церемониях, – только тёмный костюм, светлая рубашка, волосы собраны в гладкий хвост. На лацкане тот же чёрно-белый значок, что и у него, только оправленный тонкой полоской золота. Её звали Элиза Гольд, но студенты между собой чаще всего называли её просто Канцлер. С большой буквы.
– Простите, – выдохнул он. – Часы в общежитии…
– Время в общежитии отстаёт, – сухо заметил мужчина рядом с ней. – Мы обсуждали это на прошлой неделе. Сядь ближе к доске, Лукас.
Мужчина был худой, высокий, с тонкими руками и лицом, которое казалось изготовленным для усталых улыбок и бессонных ночей. Профессор Марен. Теория игр, спецкурс по этическим моделям. Человек, о котором говорили, что он однажды отказался от министерского кресла ради права читать семинар для десяти студентов.
Лукас кивнул, глухо сказал:
– Да, профессор.
Его пропустили внутрь.
Башня изнутри больше всего напоминала часовую. Круглый зал, высокий потолок, уходящий в темноту; узкие окна на уровне второго яруса; по стенам диаграммы. Заблокированные партии, чёрно-белые клетки, стрелки, пометки мелким почерком. Никаких картин, никаких портретов. Только доски, доски, доски, как будто кто-то решил, что мир можно уместить в набор позиций.
В центре зала стоял стол. На нём доска.
Не классическая деревянная, нет. Клетки были вроде бы обычные, чёрные и белые, но Лукас сразу заметил, что белый не совсем белый, а скорее молочный, с серым оттенком старой бумаги. Фигуры – чёрное стекло и светлый камень. Под доской тонкий металлический каркас с проводами, уходящими в пол.
Рядом с доской ещё один стол, уже с экранами, сенсорными панелями, светящимися полосками. Перед ними, не отрывая взгляда, сидел молодой мужчина в сером – оператор. На его запястье тускло мигал браслет доступа к Протоколу.
Лукас остановился. На секунду ему показалось, что он слышит тихий гул, как если бы сама доска дышала.
Всего лишь партия, напомнил он себе. Просто новая модель.
– Подойди, – сказала ректор. – Посмотри.
Он подошёл.
Позиция была начальной. Все фигуры на местах. Белые вниз, чёрные вверх. Ни одного хода.
– Это та самая? – спросил он, прежде чем успел остановить язык.
– Какая «та самая»? – в голосе Элизы мелькнуло развлечение.
– Партия Основателя, – сказал Лукас. – О которой все шепчутся. Которую вы привезли из архива. Которую… – которую однажды сыграли и потом запретили повторять, хотел он сказать, но вовремя остановился.
– В Академии слишком много шёпота, – сухо сказал Марен. – И слишком мало людей, умеющих держать в голове целую партию. Сядь, Лукас.
Он сел на стул напротив доски. За его спиной закрылась тяжёлая дверь.
Щелчок замка прозвучал как отметка в протоколе.
– Формально, – начала Элиза, – это повторение исторической модели. Неофициально – пилотный эксперимент. Ты понимаешь, что соглашаешься добровольно?
По этикету он должен был прочесть вслух обязательную формулу. «Я, такой-то, осознаю риски…» и дальше по тексту. Но голос по какой-то причине отказался подчиняться.
– Протокол рассчитан, – вмешался Марен. – Пороговые значения соблюдены. Мы не выходим за рамки допустимых воздействий. – Он посмотрел на Лукаса. – Мы не будем лишать тебя свободы воли. Мы просто… сожмём поле вокруг тебя. Чуть-чуть.
– Ни один ход не будет сделан за тебя, – добавила ректор. – Ты сам будешь выбирать. Это важно.
Лукас кивнул. Выбор. Он приехал сюда именно за этим – за шансом выбирать. За шансом не работать на складе, как отец, не стоять в очередях за субсидиями, не считать каждую поездку в город роскошью. В Академии он мог выбрать лучшую жизнь. Мог, считал он.
Профессор положил на стол лист бумаги. Не нотация, нет. Таблица.
– Условия просты, – сказал он. – У тебя будет два типа ходов.
Он провёл пальцем по колонкам.
– Первые – ходы на доске. Ты играешь белыми. Я – чёрными. Мы повторяем партии прошлого, редкие позиции, которые проявляют определённые паттерны. Каждый ход фиксируется и в Протоколе. – Он кивнул на оператора. – Вторые – ходы вне доски. После некоторых ключевых позиций Протокол предложит тебе выбор в отношении… – лёгкая пауза, – твоего будущего в Академии.
Лукас взял лист. Слова плавали, но он всё равно усилием воли прочитал:
ХОД 5: выбор специализации.
ХОД 10: согласие/несогласие на участие в закрытых исследованиях.
ХОД 15: доступ к семейному досье.
ХОД 20: контракт на пять лет сотрудничества.
– Мы хотим проверить, – мягко сказал Марен, – как развивается твоя субъективная оценка этих решений под влиянием структуры редкой партии. Не волнуйся. Любое «нет» будут уважать.
– И записывать, – добавила Элиза. В её голосе не было ни угрозы, ни обещания, просто констатация.
Лукас сглотнул.
– А если… – он запнулся. – А если я захочу… – он поднял глаза на доску, на фигуры, на провода. – Встать и уйти?
– Тогда ты сделаешь ещё один ход, – спокойно сказала ректор. – Мы изучим и его.
Марен улыбнулся уголком губ.
– Не думай об этом сейчас. Сначала дебют. – Он взял белую пешку d2, поднял, кивнул Лукасу и вернул на место. – Твой первый ход, Лукас. И не делай это драмой. Пешка всего лишь пешка.
Лукас взял пешку.
Она была чуть холоднее, чем он ожидал. Камень под пальцами казался живым.
Он поставил её на d4.
В тот же момент оператор слегка нажал на сенсорную панель. На ближайшем экране вспыхнула диаграмма, линии хода подсветились. На браслете у Лукаса, на правом запястье, холодно пискнул имплант – стандартный студенческий интерфейс Академии. Внутри что-то дрогнуло.
– Фиксация первого хода, – отчеканил оператор. – Паттерн активирован.
Марен сделал ответный ход почти не глядя – конём на f6.
Ночной воздух в зале стал плотнее.
К пятому ходу Лукас перестал слышать тиканье часов.
Они были где-то наверху, под куполом, тень маятника пересекала потолок. Обычно в Башне их ход был навязчивым, как чужое дыхание. Сейчас звук как будто утонул в чём-то густом. Оставалось только шуршание пальцев по фигурам да тихие реплики оператора:
– Ход три. Фиксация.
– Ход четыре. Фиксация.
Позиция на доске развивалась почти идеально, как в учебнике.
– Ты чувствуешь? – негромко спросил Марен, когда Лукас двинул слона на g2.
– Что именно? – спросил Лукас.
– Пространство. – Профессор наклонился над доской. – Пока ты делаешь естественные ходы, всё кажется открытым. У тебя ещё много выбора. Центр, фланги, рокировка. Ты можешь всё. – Он сделал ход …Bb7, легко, как взмахом кисти. – Но некоторые ходы закрывают другие. Это неизбежно. Жизнь не любительский сеанс одновременной игры, Лукас. Это одна партия, один набор фигур.
Лукас пожал плечами.
– Я привык играть с центром, – сказал он. – Мне так понятнее.
– Все привыкли, – кивнул Марен. – Поэтому центральные ходы так хорошо продаются. – Он усмехнулся уголком рта. – А лучшая ловушка та, что выглядит как привычный вариант.
Ректор всё это время молчала. Она стояла у окна, сложив руки за спиной, и иногда бросала короткий взгляд на экран оператора. На её лице не отражалось ничего.
После пятого хода браслет на запястье Лукаса снова пискнул.
– Первый внешний выбор, – объявил оператор. – Вариант А: специализация по классическим моделям. Вариант Б: перевод в лабораторию Протокола.
На экране рядом с шахматной диаграммой вспыхнули две строки.
Лукас сжал пальцы. У него уже был ответ. Конечно.
– Мне… – он выдохнул. – Мне нужна лаборатория.
Отец бы не понял. Мать бы сказала: «Только не лезь в то, что опасно». Но стипендия у него уже была, комната тоже. Что ещё мог дать ему этот шанс, кроме входа в самую закрытую лабораторию Академии?
– Вариант Б, – сказал он. – Лаборатория.
– Зафиксировано, – кивнул оператор.
На доске это не выглядело никак. Пешки и фигуры стояли так же, как минуту назад. Но внутри, на невидимом уровне, позиция изменилась. Где-то в глубине Протокола к его имени прикрепился новый флажок.
Марен мягко, без паузы, двинул пешку.
К двенадцатому ходу Лукас перестал считать фигуры глазами. Он чувствовал их.
Это было странное, почти физическое ощущение. Как если бы вокруг стола натянули тонкую сетку, и каждый ход чуть тянул её в новую сторону. Сначала он думал, что это просто напряжение. Первый секретный эксперимент, ректор и профессор над душой, оператор, чьи пальцы ни на мгновение не покидали панель.
Но каждый раз, когда он делал ход, браслет на запястье отзывался едва заметным холодком. Не болью, не уколом – просто крошечным смещением, как будто кожу на полмиллиметра потянули в сторону.
Всего лишь партия, напоминал он себе. Просто данные. Они собирают данные.
– Тебе не обязательно выигрывать, – сказал Марен, когда Лукас, задумавшись, слишком долго держал ладью над линией. – Здесь нет оценки «мат в двадцать ходов» и «мат в пятнадцать». Нас интересует другая величина. – Он кивнул на браслет. – Твоя субъективная свобода.
– Что? – сбивчиво спросил Лукас.
– Сколько вариантов ты чувствуешь в каждом положении. – Профессор не отрывал взгляда от доски. – Не объективно. Для компьютера здесь их сотни. Для человека десяток. Для тебя сколько?
Лукас посмотрел на доску.
Фигуры белых ещё выглядели уверенно. Центр под контролем, король в безопасности, слоны активны. Он мог сыграть ладьёй, пешкой, конём. Мог напасть, мог защититься.
– Много, – сказал он. – Ещё много.
– Хорошо, – тихо ответил Марен. – Посмотрим, как будет на двадцатом.
Ректор слегка повернула голову.
– Мы не выходим за пороги, – сказала она. – Вспомни протокол. Мы не имеем права.
– Мы никогда не выходим за пороги, – отозвался Марен. В его голосе послышалась насмешка, но адресована она была не ей.
На десятом ходу Протокол предложил второй выбор.
На этот раз строчки были совсем короткие:
Участие в закрытых исследованиях:
А – нет.
Б – да.
– Ты уже в лаборатории, – сказал оператор. – Вариант Б расширит твой доступ. Вариант А оставит всё как есть.
Лукас почувствовал, как в груди что-то сжалось.
Вариант А был теоретически возможен. Никто не лишит его стипендии. Никто не выгонит. Он останется просто талантливым студентом, будет писать курсовые, играть в вузовской команде, выпускаться, как все.
Вариант Б…
Вариант Б был билетом туда, где принимаются настоящие решения.
– Ты можешь отказаться, – тихо сказал Марен. – В этой позиции это ещё не проигрыш.
– Но и не выигрыш, – добавила ректор.
Лукас посмотрел на доску.
На ней тоже была выборность. Пешка, конь, слон. Он мог сыграть аккуратно. Мог рискнуть. И почему-то ему казалось, что ход на доске и выбор на экране связаны.
– Вариант Б, – сказал он. Слово будто пришлось проталкивать через чью-то ладонь.
– Зафиксировано, – произнёс оператор.
Браслет снова холодно коснулся кожи.
Вокруг, в городе, никто не почувствовал ничего. Просто в чьём-то телефоне статистика наклонилась на долю процента. Где-то чуть увеличилась вероятность того, что завтра один человек согласится на переработку без оплаты. Что подросток откажется от попытки сменить колледж. Что водитель подпишет новый, более жёсткий контракт.
Маленький шум, добавленный в систему.
Всего лишь партия.
К пятнадцатому ходу у Лукаса начала болеть голова.
Сначала он решил, что это от концентрации. Слишком много всего: одна доска, одни и те же лица, один и тот же гул вентиляции. Потом понял: дело не только в этом.
Чем дальше развивалась позиция, тем тяжелее становились его собственные решения.
В графе «ходы вне доски» изменился тон.
ХОД 15: доступ к семейному досье.
А – сохранить конфиденциальность.
Б – предоставить полные данные для калибровки Протокола.
– Это… – у него пересохло во рту. – Это действительно необходимо?
– Не для нас, – ответила ректор. – Для алгоритма. Чем больше он знает о твоём контексте, тем точнее может оценить влияние структурных ходов на субъективный выбор.
– Простыми словами, – вмешался Марен, – если ты хочешь, чтобы будущие версии Протокола учитывали реальных людей вроде тебя и твоих родителей, им нужно знать, из какой точки ты сделал этот ход.
Лукас почувствовал, как сердце пропустило удар.
– Родители не узнают, – ровно продолжила Элиза. – Их имена будут зашифрованы. Для системы они станут лишь набором параметров: уровень дохода, образование, долги, история медицинских обращений. Сухие цифры.
– Они… – он запнулся. – Они не давали на это согласие.
– Закон позволяет использовать данные бенефициаров госпрограмм в обобщённом виде, – напомнила ректор. – Ты и сам подписывал это. При вступлении.
Он подписывал многое. Он помнил только общую формулу: «для улучшения качества услуг».
– Ты можешь сказать «нет», – повторил Марен. – Это будет честный ход. Мы увидим, как меняется партия при отказе.
Лукас посмотрел на доску.
Белые ещё держались. Но фигуры уже теснились.
Черные пешки словно двигались не вперёд, а внутрь, сужая ему пространство. Ладьи чёрных пока стояли в тени, но он чувствовал, как они смотрят на центр.
Скажи «нет», прошептал кто-то в его голове. Может, это был голос отца, который в очереди за талонами всегда отвечал «нет» на любые дополнительные услуги. Скажи, что хватит.
– Вариант Б, – сказал Лукас.
– Зафиксировано.
Удар боли в висках был почти физическим.
На экране вспыхнули графики. Где-то в глубине города база данных мягко раскрыла страницы с фамилиями, диагнозами, суммами. Профиль семьи Лукаса сместился из размытых контуров в чёткую точку. Алгоритм Протокола получил новую опору.
Доска дёрнулась в его восприятии, как будто клетки стали на полтона темнее.
– Ты чувствуешь? – спросил Марен.
– Что? – прошептал Лукас.
– Как уменьшается количество ходов, которые ты считаешь возможными.
Он подумал. Пятнадцать минут назад он бы сказал: «Глупость». Сейчас не сказал.
На двадцатом ходу Лукас понял, что больше не видит «много вариантов».
Фигуры белых стояли ещё красиво. Слон на диагонали, конь под прыжком, ферзь с видом на центр. Ничего не провалилось, никто не висел под прямым ударом. Компьютер, наверняка, выдал бы оценку равенства или лёгкого перевеса.
Но в голове Лукаса позиции сжались в узкий коридор. В каждом варианте он видел плохие последствия.
Сделать безопасный ход – сдаться лаборатории полностью, стать «идеальным подопытным» Протокола.
Сыграть агрессивно – получить конфликт с руководством и рисковать стипендией.
Попробовать «оригинально» – стать тем самым дураком, который испортил уникальный эксперимент.
– Опиши, – тихо попросил Марен. – Сколько ходов ты сейчас чувствуешь?
– Два, – прошептал Лукас. – Три… Нет. Два.
– Объективно их больше двадцати, – сказал оператор, не отрываясь от экрана. – Семь ходов пешками, восемь фигурами, плюс несколько жертв.
– Я… – Лукас закрыл глаза на секунду. – Я их не вижу.
– Это нормально, – сказал профессор. – Цугцванг начинается задолго до того, как партия подходит к концу. Сначала возникает ощущение, что каждый ход вреден. Лучшим вариантом было бы не ходить вообще. Но правило игры не позволяет.
– Можно… – он сглотнул. – Можно нарушить правила.
– Можно, – согласилась ректор. – Но это тоже ход. И у него тоже есть последствия.
На экране вспыхнула финальная строчка:
ХОД 20: контракт на пять лет сотрудничества.
А – отказаться.
Б – подписать.
– Это за пределами курса, – негромко сказал Марен. – Ты мог бы увидеть его в конце обучения. Через два года. Мы лишь… ускорили позицию.
– Протокол хочет знать, – добавила Элиза, – в какой момент человек соглашается на долгосрочные обязательства. И чувствует ли он при этом свободу.
Лукас посмотрел на бумагу.
Пункт Б обещал всё, что казалось ему недостижимым в детстве: уверенный доход, место в исследовательской группе, жильё в кампусе, медицинскую страховку для родителей. Пункт А говорил: «ты можешь уйти после выпуска, как все. Делать что хочешь. Или ничего. Без гарантий».
Шахматы на столе и строки на экране наложились друг на друга.
Клетки потемнели. Фигуры слегка размылись. Голова гудела, как колокол над куполом.
– Я… – голос предал его. – Я не знаю.
– Это и есть цугцванг, – мягко произнёс Марен. – Не на доске. Внутри. Ты чувствуешь, как любое движение ухудшает твою позицию. Но стоять нельзя.
Его никто не торопил. Часы всё так же не тикали. Время словно зависло над залом, как маятник, который кто-то остановил на полдороге.
– Мы можем остановить эксперимент, – сказала ректор. – Ты скажешь «нет», мы завершим партию, не доводя до конца модель. Это тоже будет ценное наблюдение.
Лукас понимал, что ни один из взрослый в этом зале не хочет, чтобы он сказал «нет».
Они были учёные. Им нужен был полный паттерн, завершённая кривая.
Он думал о матери, которая на присланные из Академии деньги купила новые сапоги, впервые за много лет. О том, как отец, молча, без комментариев, прибил к стене их маленькой кухни календарь Академии. О младшей сестре, которая хвасталась соседям: «Лукас теперь будет в телевизоре».
Сказать «нет» значило вернуться в тот мир с пустыми руками. Сказать «да» значило… Он не был уверен, что именно значило. Протокол обещал много.
– Вариант Б, – сказал он.
– Зафиксировано, – отозвался оператор.
Браслет на запястье Лукаса стал очень холодным, как обруч изо льда.
Марен сделал тихий ход. Пешка чёрных продвинулась на одну клетку.
Снаружи, далеко за стенами Башни, в городе, который не знал об этой партии, произошло несколько тысяч небольших событий. Несколько человек подписали документы, не читая. Несколько отказались от возможности подать апелляцию, решив, что «всё равно бесполезно». Несколько подростков закрыли окно с заявкой на грант. Мелочи. Шум.
Протокол улыбнулся своей безликой статистической улыбкой.
Конец партии был ближе, чем казалось.
Лукас уже не видел всей доски. Взгляд цеплялся за отдельные фигуры, как за ступеньки в темноте. Каждое новое предложение Протокола звучало как приговор, даже если речь шла о формальностях вроде подписки на закрытые каналы Академии.
Последний внешний выбор был формально мелким:
участие в экспертном совете по этике.
А – уйти в чистую науку.
Б – войти в совет.
– Это не что-то, что тебя обяжет, – объяснял профессор. – Просто голос. Просто возможность говорить.
– Если у тебя будет голос, – добавила ректор, – ты сможешь влиять на такие системы, как Протокол. Без таких людей они превращаются в чистую машину.
Лукас почувствовал, что смеяться сейчас нельзя. У него и так кружилась голова.
– У меня нет ощущения, что я влиял на что-то, – сказал он. – Я просто… соглашаюсь.
– Это и есть проблема, – спокойно ответил Марен. – Не в том, что ты согласился. В том, что к моменту выбора у тебя уже нет чувства альтернативы.
Лукас посмотрел на доску.
Белый король был в углу, за спиной пешек. Слон стоял красиво, ладья держала линию. Но вся позиция была какой-то задушенной. Ходы были, конечно. Но каждый из них казался плохим.
– Это… – он провёл рукой по лбу. – Это всё?
– Осталось несколько ходов, – сказал Марен. – Последние тихие ходы. Те самые, о которых никто не пишет в газетах.
– Ты можешь встать, – напомнила Элиза. – Никто тебя не держит.
Он попытался представить, как встаёт. Отодвигает стул. Говорит: «Спасибо, мне хватит». Выходит из Башни. Идёт вниз по лестнице, мимо диаграмм, мимо пустых аудиторий.
И не смог.
– Вариант Б, – сказал он тихо.
– Зафиксировано.
В зале стало очень тихо.
Марен некоторое время молча смотрел на доску. Затем взял чёрную пешку и поставил её на одну клетку вперёд.
– Тихий ход, – произнёс он. – h6.
Лукас не понял, кому он это сказал – ему, ректору, оператору или самому себе.
Фигуры не рушились. Никто не объявлял мат. Не было ни фанфар, ни драматического вздоха толпы. Только одна маленькая пешка, которая закрыла последний воздух у его белого короля.
В этот момент он понял, что действительно не видит ни одного хода, который не был бы уступкой.
На экране вспыхнули графики. В одном из слоёв Протокола плотная тёмная зона стала ещё чуть гуще. В разделе «модели поведения бенефициаров» появилась новая кривая.
Где-то далеко в городе женщина в ночную смену подписала дополнительное соглашение о переработках, не читая. Мужчина, собирающийся подать заявление на развод, закрыл документ и решил «ещё потерпеть». Девочка, уже почти нажавшая кнопку «отправить» под заявкой на конкурс, стёрла письмо.
Мелочи. Но если посмотреть с высоты, график лёг как чёрная тень поверх белой сетки города.
Лукас не видел этого. Он видел только доску.
И пустоту вокруг своего короля.
– Всё, – тихо сказал Марен. – Партия… – он остановился, как будто слово застряло. – Закончена.
– Эксперимент завершён, – подтвердил оператор.
Ректор разжала пальцы, всё это время сложенные замком. На лице её не было ни триумфа, ни облегчения.
– Мы сняли достаточно данных, – сказала она. – Закройте канал с городом. Никаких записей о внешнем эффекте.
– Уже, – кивнул оператор. – Внешний шум вписан в фоновые колебания. Ни один показатель не превысил пороги.
Марен смотрел на Лукаса.
– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.
Лукас попытался ответить. Рот открылся, но слова не вышли. Он ощутил странную пустоту, как если бы из груди вынули что-то тяжёлое, к чему он привык.
Я больше не делаю ходов сам, подумал он внезапно и ужаснулся этой мысли.
Всё вокруг было прежним. Доска, фигуры, свет ламп. Тот же зал, те же люди. Только внутри что-то сдвинулось, и теперь каждый возможный шаг впереди казался продолжением уже сделанной партии, а не его выбором.
Он резко отодвинул стул.
– Лукас? – насторожился Марен.
– Мне… нужно… – Он поднялся.
Пол под ногами качнулся. Клетки чёрного и белого поплыли, как вода. Фигуры на доске показались огромными, выше людей, тени от них вытянулись до потолка.
– Сядь, – сказала ректор. В голосе не было приказа, только совет. – Медленно. Дыхание…
Он не сел.
Он сделал шаг назад, второй. В груди стало тесно, как в лифте, застрявшем между этажами. Ход? – мысль вспыхнула, нелепая. Это тоже ход? Да. Тогда я предпочту…
Дальше всё смешалось.
Он слышал треск – то ли упала фигура, то ли что-то в нём самом. Чей-то голос сказал «осторожно», кто-то потянулся к нему. В голове было одно слово: цугцванг. Не шахматный, не академический. Личный.
Лучшим ходом было бы не ходить. Но его никто не спрашивал, когда он садился к этой доске.
Позже, в отчётном файле, это назовут «острым вегетативным эпизодом на фоне психоэмоционального напряжения».
Его увезут в клинику. Поставят капельницу. В карточке появится новая строка: «рекомендована ограниченная нагрузка, исключить участие в высокострессовых экспериментах».
Контракт на пять лет останется действительным.
Профессор Марен ещё долго будет сидеть в пустом зале Башни, перед закрытой доской, не прикасаясь ни к одной фигуре. Ректор Гольд выйдет первой, оставив его с диаграммами.
– Мы не превысили пороги, – скажет она на ходу. – Всё в рамках протокола.
– Конечно, – ответит он. – Протокол всегда в рамках самого себя.
Он поднимется, когда в башне окончательно остынет воздух, и пройдёт вдоль стен. На одной из диаграмм остановится. Это будет копия той самой партии, сыгранной когда-то Основателем. Ходы чёрных выделены красным, ход белых ферзём подчеркнут.
На полях будет приписка мелким почерком:
«Повторять с осторожностью. Эффект цугцванга переходит границы доски».
Марен пальцем коснётся этой строки. Потом возьмёт мел и рядом добавит:
«Эксперимент прерван на последнем тихом ходе. Партия не доведена до конца».
Он постоит ещё немного, отбросит мел и выйдет, выключив свет.
Башня Редких Партий погрузится в темноту.
Доска останется стоять в центре зала. Фигуры застынут в той самой позиции, где маленькая чёрная пешка только что сделала тихий шаг. В проводах под столом ещё долго будут дрожать остаточные импульсы недавнего соединения.
Город за стенами Академии уснёт в своём привычном сетевом гуле, не подозревая, что на один вечер оказался для кого-то чужим полем.
Партия будет занесена в закрытый архив. Её разобьют на диаграммы, разнесут по разным базам, спрячут под нейтральными названиями. В описании поставят штамп: «не использовать вне строгих лабораторных условий».
Так они решат.
И только один человек, записывая пометку в личном дневнике, сформулирует это иначе:
«Редкая партия. Нельзя позволить, чтобы кто-то когда-нибудь сыграл её полностью».
Разумеется, кто-то когда-нибудь попытается.
Глава 1. Ход, которого не было в книге
В ее возрасте уже не верят в чудеса, но она всё ещё верила в редкие партии.
Алия сидела над доской, опершись подбородком о кулак, и смотрела не на фигуры, а на пустые клетки вокруг них.
Фигуры уже почти всё сказали.
Белые – её – застряли. Конь на f3, слон на g2, ферзь нервно мечется между d1 и c2 последние три хода. Чёрные пешки подползли так близко, что казалось, ещё немного и они переползут через края доски и рассыплются по столу.
– Твой ход, – напомнил судья.
Его голос был усталым, как лампы под потолком районного Дома культуры. «Центр стратегической подготовки молодёжи», по новой табличке при входе. По старой, выцветшей, – просто «ДК „Юбилейный“».
Зал пах пылью, перегретым пластиком и чем-то жареным из буфета. Ряды складных стульев, несколько столов для зрителей, стенд с логотипом городского отдела Протокола – три пересекающиеся кривые, складывающиеся в аккуратную букву П. Под логотипом слоган: «Мы считаем ходы вперёд». Рядом старый плакат, не снятый только потому, что до него лень дотянуться лестницей: мальчик и девочка над доской, надпись «Шахматы – гимнастика ума».
На табло над доской были всего две строки:
Областной отборочный турнир. Финал.
Белые: Алия Рахманова. Чёрные: М. Гусев.
Чёрные у Гусева были солидные. Как и положено победителю прошлого года: рейтинг, тренер из Центра, подготовка по базам Протокола. Его партия была аккуратной, респектабельной. У Алии – стипендия на школьные обеды. И отец, который сказал: «Сходи, конечно. Вдруг заметят».
Вроде заметили.
Сейчас в небольшом зале было человек сорок. Половина – родители, сидящие ближе к дверям, чтобы успеть на автобус. Пара местных журналистов – телефон на штативе, светящийся круг лампы. Сотрудница районного узла Протокола в сером, с браслетом на запястье посолиднее, чем у остальных. Она время от времени косилась не на доску, а на экран планшета, где по живым данным обновлялась какая-то кривая.
И, конечно, тренеры. Толпа взрослых мужчин в свитерах, рубашках, с разной степенью лысины и разной степенью презрения к чужой подготовке.
Алия их почти не видела. Всё внимание на доске.
Её ладья на е1 казалась сейчас единственной фигурой, которая ещё хочет жить. Всё остальное похоже на «позиционно проиграно, но шансы есть». В голове крутились обрывки из книг:
«Худшее, что может сделать начинающий – это поверить, что позиция ясна».
«Настоящий цугцванг редко выглядит устрашающе. Часто он почти красив».
Это была не та позиция.
– Ну, давай уже, – не выдержал Гусев. – Мы же не в классику играем.
Контроль был быстрый, но не блиц: пятнадцать минут на партию плюс пять секунд за ход. У него на часах ещё было прилично, у неё меньше трёх. Но дело было не в этом.
Алия взяла коня, поставила в центр ладони и не пошевелила.
Если бы это была просто партия, подумала она, я бы сдалась. Или пошла бы в грубую тактику. Сломала бы позицию и посмотрела, кто первый ошибётся. Но это не просто партия. Это билет.
Билет не в Академию, нет. Её туда пока даже никто не звал. Билет на следующий уровень отбора. На столе возле судьи лежала тонкая папка с логотипом Института комбинаторной этики. Та самая, про который в новостях говорили: «мозг Протокола», «главный научный центр», «контур этики решений».
В папке было письмо: победителю регионального турнира предлагалось пройти «расширенную диагностику когнитивного профиля» в дистанционном формате. Это звучало сухо. По сути – шанс, которого никто из их города ещё не получал.
Она перевела взгляд на позицию.
Чёрный король спрятался на g8, прикрытый пешками g и h. Слон b7 смотрит по диагонали на g2, как прожектор. Конь f6 прыгает в голове на g4, h5, e4, как надоедливое насекомое.
Её пешка на d4 вышла вперёд ещё в дебюте – по привычке. Она любила пешку «d». Она любила начинать как Нимцович против Земиша: пешка в центр, конь на f3, c4, g3, слон g2. Ей нравилось, как фигурки раскладываются по полям, будто кто-то аккуратно раскладывает стеклянные камешки на светлом столе.
Только она знала, что там, в знаменитой партии 1923 года, белые сыграли cxd5 на девятом ходу, – естественно, правильно, по учебнику. А Нимцович потом сделал вид, что согласен, а сам построил ту самую позицию, где у белых вроде бы есть ходы, а на самом деле каждый хуже предыдущего.
Цугцванг в середине партии, с уважением писал старый автор в потёртой книге, которую Алия когда-то украла из шахматного кружка.
Сейчас на её доске тоже что-то вроде середины. И что-то вроде цугцванга. Только без гения Нимцовича и без комментариев.
– У тебя две минуты, – напомнил судья.
Алия глубоко вдохнула.
Она не видела комбинации. Совсем. Не было никакого «ферзь бьёт пешку, шах, связка и мат в четыре». Было ощущение, что позиция уже решена, но решение спрятали не в тактике, а в логике.
Она всё-таки убрала ладонь с коня. Пальцы на секунду зависли над пешкой «h».
Тихий ход. Пешка на одну клетку вперёд. Без шаха, без взятия, без угрозы.
В книге про Нимцовича был такой момент: когда кажется, что пора жертвовать ферзя, он тихо переставляет пешку. И комментатор пишет: «Здесь большинство играло бы резко. Нимцович просто спросил позицию: „А что ты сделаешь, если я подожду?“»
А если я подожду? – подумала Алия. Что он сделает?
Она не была Нимцовичем. Она была девочкой из микрорайона «Южный», где шахматный клуб делил помещение с кружком «3D-моделирование для пенсионеров».
Но пешка «h» попросилась вперёд.
– h3, – сказала она и щёлкнула часами.
Судья фыркнул так, что услышал ближайший ряд. Кто-то в зале шепнул: «Что это вообще?». Тренер Гусева потянулся к таблице, готовый фиксировать ничью через десять ходов.
Только Гусев вдруг замер.
Ход был, в общем-то, нестрашный. Профилактика. Снятие конь g4. Так ходят все, когда боятся мата в два.
Но в этой позиции…
В этой позиции ход «h3» закрывал единственную форточку для её короля. Лишнее ослабление, слабость по белым полям, всё как в книжках. Гусев это знал. Он это видел. И именно поэтому он не понимал, почему ему так не нравится любой ход, который он собирался сделать.
Он уставился на доску.
У него было шесть минут. Вполне достаточно, чтобы аккуратно подтянуть фигуры, поменять одну из ладей, забрать эту слабость на h3 в нужный момент и дожать в техническом эндшпиле. Рейтинг, тренер, база Протокола на его стороне. ДК «Юбилейный» и его пахнущий рыбой буфет на её.
Алия в это время смотрела не на доску, а чуть выше. На отражение в стекле часов.
В отражении позиция выглядела иначе. Чёрные фигуры казались чуть тяжелее, чем белые. Как будто привязаны к полю невидимыми нитями. Каждый раз, когда Гусев тянул руку к пешке или коню, нити натягивались, и она почти физически слышала тихий звон.
Если он пойдёт f4 – я бью. Если он пойдёт ферзём, у меня есть Sc5. Если он просто подождёт – у меня тоже есть ход. Но – какой?
Её h3 был не гениален. Он просто сдвинул момент истины на один ход.
Гусев выбрал «по-человечески»: полез вперёд.
– f4, – сказал он. Палец чуть дрогнул. Он щёлкнул часами слишком резко.
На секунду показалось, что весь зал тоже щёлкнул. Несколько голов повернулись к доске, тренеры придвинулись ближе.
Алия не двигалась. Внутри было неожиданно тихо.
Он сделал тот ход, на который я надеялась, подумала она без удивления. Теперь либо я нахожу всё, либо нет.
Она взяла коня. В голове мелькнула картинка из старой книги: позиция из партии Земиш – Нимцович на диаграмме. Под ней подпись: «Белые делают естественный ход, после чего их положение становится объективно проигранным».
Её рука двигалась сама.
– Sc5, – сказала она.
Конь прыгнул на поле, одновременно напав на ферзя и пешку е6. Ничего особенного. Классический прыжок, который стоит в любом учебнике разве что на третьей странице. Если бы не одно «но»: вдруг стало видно, что у чёрных нет нормального хода.
Ферзь под боем, отойти на свободное поле значит оставить провал на е6. Закрыться слоном – попасть под тактику на d5. Прогнать коня пешкой «b» – открыть диагональ, на которой слон g2 врежется в их короля.
Чёрные ходов имели множество. Хороших среди них не было.
– Так… – протянул тренер Гусева так тихо, каким обычно произносят матерное слово, но не до конца.
Сотрудница узла Протокола подняла голову от планшета.
На секунду все увидели то, что видела Алия: как пространство вокруг чёрного короля сжалось. Не до матовой сетки, нет. До странного, почти невидимого цугцванга. Ходы есть, но каждый – уступка.
Гусев сморщился.
– Ладно, – буркнул он. – Ферзь d6.
Это был не худший ход. И, возможно, лучший, если верить компьютеру. Но у Алии не было компьютера. Была партия, которую она когда-то выучила наизусть: там тоже ферзь делал вид, что держит позицию, а потом оказывалось, что держать уже нечего.
Дальше было легче.
Она пошла слоном на h3, засунула ладью на «е», где она наконец почувствовала себя в деле, и, когда всё устаканилось, пожертвовала качество на d5. В той старой партии Нимцович тоже жертвовал качество – ладью за слона, чтобы полностью лишить соперника ходов. Алия не была уверена, что делает всё правильно. Она просто видела ту же сетку над доской.
Через пять ходов белые фигуры стояли не идеально, но стройно. Чёрный король оказался на g7, зажатый собственными пешками. Ферзь Гусева осиротел на фланге. Ладьи не могли найти ни одной открытой линии, не попав под конь.
– Всё, – тихо сказала Алия и, прежде чем могла передумать, толкнула пешку «е» вперёд. – e5+.
Первый и последний шах в партии. В зал он вошёл как крик.
Гусев посмотрел на доску, потом на судью.
Он понимал, что ещё не мат. Что где-то, возможно, есть спасение. Но он чувствовал, как поле вокруг него уже сжалось до такой степени, что каждый следующий ход будет только хуже.
Он снял короля с g7, положил на бок.
– Сдаюсь, – хрипло сказал он.
В зале повисла пауза. Кто-то из родителей пробормотал: «Ну вот…», кто-то захлопал неуверенно, словно проверяя, не рано ли.
Судья потёр переносицу, посмотрел на часы.
– Белые победили, – объявил он. – Рахманова – первое место.
Имя прозвучало чужим. Как будто он назвал кого-то ещё.
Алия ещё несколько секунд смотрела на доску. Позиция была красивая. Не «матч века», не доска для учебника, но что-то в ней было – это лёгкое ощущение, когда фигуры словно сами встали куда надо.
Это не я сыграла, подумала она. Это партия была уже здесь. Мне просто дали её доиграть.
Сотрудница узла Протокола подошла к столику, взяла со стойки папку с логотипом Института, открыла, заглянула внутрь и кивнула:
– Поздравляю, – сказала она. – Вы показали очень интересный профиль решений. Особенно в конце. Вам придёт письмо.
– Спасибо, – сказала Алия, не до конца понимая, за что именно её поздравляют: за ход конём, за цугцванг или за профиль.
Она поднялась.
Руки дрожали чуть-чуть. Но это было приятно: дрожь после прыжка, когда ты всё-таки долетел до второй половины крыши.
Отец махал ей из дальнего ряда. Он был в старой куртке, из кармана торчала упаковка дешёвых сигарет, глаза блестели. Младшая сестра, Каира, вцепилась в спинку стула, подпрыгивая.
– Али! Али, ты видела?! – кричала она. – Он просто… просто сам упал!
Фигура короля действительно лежала не так, как положил её Гусев. Кто-то задел стол, когда толпа сдвинулась, и маленький деревянный король перекатился ближе к краю.
Алия подняла его, поставила обратно. На секунду ей захотелось сделать обратный ход. Взять обратно пешку «h», коня на c5, всё. Посмотреть, как сложилась бы жизнь, если бы она сыграла как все: «h3» не поставила, а сыграла безопасно.
Но шахматы так не работают. И жизнь тоже.
Награждение было быстрым и немного неловким.
Им выдали грамоты – плотная бумага, герб области, подпись начальника отдела спорта, отсканированная с прошлогоднего бланка. Победителям конверты. У Гусева конверт был чуть толще: городской приз, даже за второе. У Алии – тонкий, но тяжёлый: там лежало приглашение на диагностику Института и пластиковая карточка с логотипом Протокола.
– Это что? – спросил отец, когда они уже уходили из зала.
Сотрудница в сером, та самая, догнала их у выхода.
– Талант-карта, – пояснила она. – Статус участника программы «Каркас». Ваши решения сегодня… – она бросила короткий взгляд на планшет, – показали необычные закономерности. Мы хотели бы предложить Алие расширенную работу с нашими модулями.
– Это как? – нахмурился отец. – Как… социальный контракт?
– Нет, – улыбнулась она. Улыбка была отработанной. – Это не обязывает. Пока. Просто дополнительные задания, обучение, онлайн-семинары. Если показатели подтвердятся, мы можем рекомендовать вашу дочь в Институт комбинаторной этики.
Слово «Институт» прозвучало как имя страны, в которую не ездят на автобусе.
Отец кашлянул.
– Это… та Академия, где… – он запнулся, – где Протоколы делают?
– Там исследуют модели, на которых основаны Протоколы, – поправила сотрудница. – И следят, чтобы решения оставались этичными.
Каира фыркнула.
– Ага, – сказала она. – «Этичными». Как когда маме урезали лекарства, потому что «модель показала, что в среднем хватает».
Отец бросил на неё строгий взгляд.
– Каира.
– Простите, – быстро сказала женщина. – Я не занимаюсь зоной здравоохранения. Но если ваша дочь пройдёт диагностику, это может изменить многое. Для вас тоже. – Она посмотрела на Алию, и в её взгляде впервые появилось что-то живое. – Вы сегодня, по сути, построили локальную модель цугцванга. Без грубых ошибок, без риска. Это… редкий профиль.
– Так это всё из-за шахмат, да? – спросил отец. – Не зря, значит.
– Шахматы – это один из инструментов, – кивнула она. – Протоколу важно понимать, как человек принимает решения в условиях неполной информации. Вы… – она снова взглянула на планшет, – вы долго не видели выигрыш, но всё равно не пошли в ничью. И не сдались. Любопытно.
Алия почувствовала, как ей хочется одновременно улыбнуться и спрятаться.
– Это просто партия, – сказала она.
– У нас ничего не бывает «просто партией», – мягко ответила женщина. – Особенно в Институте.
Она протянула визитку. На гладком пластике – то же самое П, три кривые линии. Имя: Наталья Ким. Региональный куратор программы «Каркас».
– Подумайте, – сказала она. – Срок действия приглашения тридцать дней. Диагностика проводится онлайн. Никаких поездок.
Отец спасибо не сказал, только кивнул. Каира закатила глаза. Алия сунула визитку в карман.
У выхода из ДК снег уже почти растаял. Ноябрь в этом году был странный: то серый дождь, то внезапные хлопья, то жара, как в сентябре. Это списывали на климатические сдвиги, на старые ошибки, на всё подряд, но никто уже не пытался исправлять, только адаптировать.
Протокол говорил, что адаптация дешевле.
Дом был на окраине. Девятиэтажка из тех, что в старых документах значились как «типовая серия-87», а в новых как «жилая единица кластерного массива №113». Лифт не работал два года. Соседку из шестой квартиры давно переселили в «центр интеграции пожилых», но её цветы на подоконнике до сих пор кто-то поливал.
По дороге отец молчал. Он вообще говорил мало, особенно после того, как маме урезали лекарства.
– Пап, – не выдержала Каира. – Ну скажи ты хоть что-нибудь. Али сегодня выиграла. Это же… ну, круто же.
Отец остановился, почесал шею под воротником куртки.
– Круто, – сказал он.
Он улыбнулся, и от этой улыбки Алии стало тяжело и светло одновременно.
– Ты молодец, – добавил он. – Я… я горжусь.
Это было важно. Даже важнее визитки, конверта и логотипа Института.
В подъезде пахло тем же, чем всегда: сырой штукатуркой, кошачьей шерстью, чужим варёным супом. На первом этаже, под батареей, спал соседский пёс, который считал себя сторожем. Он лениво поднял голову, увидев их, махнул хвостом.
В квартире было тесно, но тепло. Маленькая кухня, ещё меньшая гостиная, где стояли две диван-кровати. Мамина комната оказалась открыта: она сидела на краю кровати, в халате, волосы собраны на макушке, в руках планшет с каким-то сериалом. На экране кто-то кричал и плакал, но звук был выключен.
– Ну? – спросила она, не досмотрев сцену до конца.
– Выиграла, – сказал отец.
– Знала, – сказала мама.
Она сказала это так спокойно, будто речь шла не о финале турнира, а о том, что Алия вынесла мусор.
– Поздравляю, – добавила она. – Пройдёшь диагностику?
– Не знаю пока, – честно ответила Алия.
– Там, может, и с лекарствами помогут, – сказала Каира, слишком громко.
Мама нахмурилась.
– Не надо, – отрезала она. – Не надо ничего связывать. У них всегда сначала красиво, потом…
Она не договорила. Все трое знали, как бывает «потом». Когда Протокол вдруг решает, что твоя линия лечения «неэффективна» по сравнению с усреднённой. Когда приходит письмо с новой схемой, в которой половины препаратов нет.
– Там Академия, – тихо сказала Алия. – Институт. Они этим всем управляют.
– Управляют, – горько усмехнулась мама. – Только не для таких, как мы.
Отец шумно налил чай.
– Давайте хотя бы один вечер без Протокола, а? – предложил он. – Мы сегодня отмечаем. Али, достань торт.
Торт был куплен по акции в супермаркете. Крем чуть расползся по краю коробки, на этикетке гордо красовалось: «Содержит оптимизированный состав сахаров согласно рекомендации Протокола питания». Каира прочитала вслух и скорчила рожицу.
– Даже торт у нас под Протоколом, – сказала она. – Осталось только сделать шахматы безопасными.
– Шахматы давно безопасные, – заметила мама. – Ты посмотри на Алию. Что опасного в том, чтобы тихо двигать фигурки?
Алия вспомнила, как у Гусева дрогнул палец над пешкой. Как зал на секунду замолчал, когда она поставила коня на c5. Как у неё самой сжалось горло, когда брала качество на d5, понимая, что делает то, чего не показывал тренер.
Опасное в шахматах не фигуры, подумала она. Опасное в том, что ты в какой-то момент веришь, будто это всё только игра. А потом понимаешь, что уже подписал что-то важное, пока двигал пешки.
Она ничего не сказала. Только улыбнулась маме и пошла за тортом.
Ночь, как всегда, наступила не вовремя.
В городе после одиннадцати выключали часть внешнего освещения – экономия. Оставались только дорожные фонари вдоль магистрали и голубоватое свечение рекламных экранов: «Протокол рекомендует», «Новый безопасный кредит», «Выбор без риска».
В их квартире было темно, кроме тусклого света настольной лампы в углу. За столом сидела Алия.
Перед ней доска.
Не та, на которой она играла в ДК. Та стояла где-то у тренера, с деревянными фигурами, тяжёлыми, как обещания. На её столе старая пластиковая доска с лёгкими, как игрушечные, фигурами. Белый ферзь был потерян два года назад, его заменяла пешка от другого набора.
Рядом лежала книга. Потёртая, переплёт давно отслоился от блока, страницы пожелтели. На титуле – «А. Нимцович. Моя система» мелким шрифтом, под ним штамп: «Муниципальное учреждение дополнительного образования „Центр шахматного развития №3“». Этот центр закрылся ещё до того, как Алия пошла в восьмой класс.
Она раскрыла книгу на середине, там, где уже не раз сгибала корешок.
Диаграмма. Под ней текст:
«Редкая партия, сыгранная автором против Земиша. Особенность – возникновение положения цугцванга не в эндшпиле, а в полном миттельшпиле, при наличии всех тяжёлых фигур».
Алия провела пальцем по маленьким чёрным и белым квадратикам.
1.d4 Nf6 2.c4 e6 3.Nf3 b6 4.g3 Bb7 5.Bg2 Be7 6.0-0 0-0 7.Nc3 d5 8.Ne5 c6 9.cxd5 cxd5…
Она никогда не играла эту партию целиком. Но она знала ключевые моменты.
«Ход 14.h3?! – профилактика, которая оборачивается слабостью».
Её сегодняшнее h3 тоже могло стать слабостью. В какой-то другой реальности Гусев, возможно, нашёл бы правильный план, и сейчас над их кухонным столом лежала бы не визитка Института, а только грамота «за участие».
– Странно, да? – тихо сказала она в пустоту. – Ты там жертвуешь качество, я тут жертвую качество. Ты там ведёшь партию к цугцвангу, я тут… пытаюсь.
На последней странице кто-то когда-то карандашом написал: «Шахматы – это способ сделать чужую свободу выбором между плохим и очень плохим». Почерк был подростковый, острый.
Алия улыбнулась.
Снаружи, за окном, проехала ночная маршрутка. На её боку светилась бегущая строка: «Протокол: пробки 2 балла, риски 1 балл, аварийность ниже среднего».
Мир за стеклом был насквозь пронизан оценками, вероятностями, рейтингами. Каждое решение проходило через фильтр. Стоит ли идти на перекрёсток сейчас? Стоит ли спрашивать начальника о перерасчёте зарплаты? Стоит ли иметь второго ребёнка?
Протокол показывал рекомендованные ходы. Большинство следовало.
Алия вдруг ясно увидела: Институт, куда её зовут, – это место, где сидят люди вроде Нимцовича. Только партии у них не из тридцати ходов, а из тысяч. Фигуры – не конь и слон, а города, отрасли, целые поколения. Они строят такие позиционные партии, где целый класс оказывается в цугцванге. Ходы есть, но каждый в минус.
Мысль была пугающей и странно манящей.
Если я не пойду туда, – подумала она, – кто-то другой пойдёт. Кто-нибудь вроде тренера Гусева. Или той женщины в сером с планшетом. Они будут считать, что всё это «всего лишь партии». Они умеют выигрывать. Но умеют ли они останавливать?
Она поставила белого короля в центр доски, окружила его фигурами, как крепостью.
В книге говорилось: «Идеальный цугцванг – когда даже лучший ход ухудшает положение». Про жизнь там ничего не было. Про то, как выглядит идеальный цугцванг для человека, который живёт в девятиэтажке без лифта, ест торт по акции и играет в шахматы вместо того, чтобы подрабатывать по вечерам, – тоже.
– Может, это и есть мой шанс, – сказала она шёпотом. – Если уж кто-то будет выстраивать эти партии, пусть хотя бы я буду видеть, где там тихий ход, который ещё оставляет кусочек свободы.
Ответа не последовало. Только на кухне щёлкнул старый холодильник.
На столе рядом с книгой лежала визитка Натальи Ким. На обратной стороне мелким шрифтом: «Доступ к диагностике через личный кабинет Протокола. Выбор можно изменить в любой момент до завершения процедуры».
Алия взяла телефон, включила экран.
На заставке стандартный интерфейс: «Индекс благополучия семьи: 4,2/10. Индекс риска: 6,1/10. Рекомендации: стабилизировать». Внизу новая иконка: «Программа „Каркас“. Доступно новое задание».
Она кликнула. На экране появилась та самая диаграмма, которую она представляла по партиям. Только здесь вместо фигур были столбцы: «академическая успешность», «устойчивость к стрессу», «склонность к риску», «готовность к долгосрочным обязательствам».
Под ними – надпись: «Шаг 1. Пройди тестовую партию».
– Конечно, – сказала она. – С чего же ещё начать.
Она выключила телефон и отложила его в сторону.
– Завтра, – решила Алия. – Завтра поставим первую пешку.
Она снова посмотрела на книгу Нимцовича.
Партия против Земиша заканчивалась там, где белые уже не могли сделать ни одного хода без потери. Там, в комментарии, автор писал: «Иногда лучший ход – это признать поражение и сдаться». Это была честная, взрослая мысль.
Она вдруг ощутила странное головокружение, словно на секунду посмотрела не на свою доску, а на чью-то чужую. На миг перед глазами вспыхнула картинка, которой не могло быть: высокий зал, круглая башня, другая доска, другой парень, опускающий белую пешку на d4.
Имя само всплыло в голове, чужое, не её:
Лукас.
Алия моргнула, картинка исчезла. Она не знала ни одного Лукаса, никогда не была в башнях и высоких залах. Списала всё на усталость и недосып, но где-то в глубине осталось ощущение, что это было не просто воображение, а чья-то чужая память, ненадолго зацепившаяся за её мысли.
Алия взяла карандаш и на полях своей книги дописала под старой чужой фразой:
«Шахматы – это способ иногда найти ход, которого нет в книге».
Потом закрыла книгу, погасила лампу и легла спать.
За стеной кто-то включил телевизор на полную, громко смеялся над старым шоу. В окне напротив горел синий прямоугольник: сосед заполнял заявку на кредит. Внизу орал кот.
Город жил своей небольшой, но очень сложной партией.
Протокол считал ходы вперёд.
Где-то далеко, за сотни километров отсюда, под куполом Академии комбинаторной этики, мигали другие экраны. Там рисовались диаграммы, подобные её шахматным. Там, в закрытых файлах, уже лежали отчёты о «редких партиях» и пометки: «повторять с осторожностью». Там кто-то когда-то написал: «Нельзя позволить, чтобы эта модель была развернута полностью».
Но об этом она узнает позже.
Пока что существовали только доска, визитка и слово, которое ей очень нравилось: цугцванг. Не приговор, не диагноз. Просто слово. Ход, с которого она начнёт свою собственную, ещё не записанную в книге партию.
Глава 2. Тестовая партия
Утро началось с уведомления.
Телефон пискнул в половине восьмого, как будто у него тоже была своя повестка дня, независимая от школьного расписания и человеческого сна. Алия наощупь нашарила аппарат под подушкой, моргнула в яркий экран.
На заставке вспыхнул знакомый интерфейс Протокола:
«Программа „Каркас“. Доступен новый этап диагностики.
Рекомендуемое время прохождения: сегодня.
Ориентировочная длительность: 42–60 минут.
Можно прервать в любой момент»
Под этим две стандартные кнопки: «Отложить» и «Начать».
Она некоторое время просто смотрела на них.
Палец тянуло нажать «отложить» по чисто рефлекторным причинам: любая вещь, которая может подождать, должна подождать хотя бы до завтра. Особенно если она касается будущего длиной больше, чем пара домашек по физике.
С кухни доносился стук посуды. Отец уже встал. Слышно было, как он ворчит на чайник, тот снова не включился с первого раза. В ванной плескалась вода – Каира: умывается как будто собирается на свидание, а не в школу, куда ходят одни и те же лица уже десятый год подряд.
Алия перевела взгляд обратно на экран.
Внизу мелким шрифтом было приписано:
«Решение о начале диагностики можно изменить в дальнейшем.
Отказ не повлияет на уже полученные льготы»
В этом предложении было много успокаивающих слов: «изменить», «отказ», «не повлияет». Они лежали как белые пешки в начале партии: формально всё ещё на месте, никого не трогают. Но достаточно сделать один ход и положение уже другое.
Она вздохнула.
– Ладно, – сказала она ни телефону, ни Протоколу, ни самой себе. – Играем.
И нажала «Начать».
Первая часть была скучной.
Стандартные опросники: «предпочитаете работать в группе или в одиночку», «часто ли вы чувствуете, что у вас мало времени», «готовы ли вы брать на себя ответственность за решения, последствия которых не до конца можете предсказать». Шкала от одного до десяти, кружочки, ползунки.
На вопросы про ответственность и непредсказуемость она долго смотрела, прежде чем тыкнуть пальцем.
Готова? – да. Последствия не до конца ясны? – всегда. Мир вообще состоял из непредсказуемых последствий чужих решений.
– Али, ты не опоздаешь? – крикнул отец из кухни.
– У нас первая физкультура, – крикнула в ответ Каира. – Можно опоздать. Никто не заметит.
Алия откликнулась только спустя несколько секунд:
– Успею. У меня диагностика.
Слово «диагностика» ещё не улеглось в их семье. Мама при нём чуть напрягалась, отец делал вид, что не слышит, Каира сразу начинала шутить. Протокол и так проникал в дом через индексы, счета, льготы. Открыть перед ним дверь ещё и «добровольно» казалось риском.
Но торт вчера они ели именно потому, что Протокол распределил субсидию на продукты.
И лекарства маме, даже в урезанном виде, прописывали по его схемам.
И работа отца зависела от того, как алгоритм оценит его маршруты.
Если уж жить на клетчатой доске, почему бы не посмотреть, кто расставляет фигуры.
Экран сменился.
«Часть 2. Модели решений в игровом контексте»
Появилась доска.
Не красивая трёхмерная, не голограмма, как в рекламных роликах Академии, а обычная, двумерная, но очень чёткая. Чёрные и белые клетки, фигуры в условных значках. Под доской надпись:
«Позиция 1. Белые делают ход.
Опишите, пожалуйста, как вы видите положение. Не ищите „правильный ответ“. Нас интересует ход ваших мыслей»
Позиция была знакомой.
Король белых на g1, пешки c4 и d5, конь e4, слон g2, ладьи на a1 и f1. У чёрных – король g8, ферзь d8, слон c8, конь f6, пешки на a7, b7, c7, d6, e5, g7, h7. Нечто из лекций по «изолированным пешкам», если память не подводит.
Алия наклонила голову.
– Ну здравствуй, – сказала она доске. – Давно не виделись.
Она видела такие позиции в старых задачниках, только там под ними были подписи: «У белых лучший план – провести пешку вперед» или «Внимание: позиционный цугцванг». Здесь подписи не было.
Внизу мигал курсор.
«Как вы видите положение…»
Она вздохнула и начала печатать:
«У белых пространство, у чёрных фигуры компактнее. Пешка на d5 даёт мне центр, но может стать целью. Конь на e4 стоит красиво, но его легко прогнать f5. Если дать чёрным время, они выровняются. Думаю про e4-e5, чтобы закрепить d5 и открыть диагональ слона…»
Пока печатала, чувствовала, как уходит привычное тревожное «надо найти лучший ход». Здесь будто бы и правда важно было не найти, а увидеть.
Экран не поправлял её, не говорил «неверно». Просто мигнул:
«Спасибо. Позиция 1 зафиксирована.»
Следующая диаграмма была сложнее.
Эндшпиль: король, ладья и пешка у белых против короля и ладьи у чёрных. Пехота белых уже дошла до седьмой горизонтали, но черная ладья стоит сзади, а чёрный король близко. Классика рубрики «выигрыш/ничья?» из книг Марка Дворецкого, если верить тренеру.
«Позиция 2. Белые делают ход.
Есть ли у вас план? Если да, описать словами. Если нет – напишите, что вы чувствуете, глядя на эту позицию»
«Чувствуете»…
Она почувствовала лёгкую злость. Это были те самые позиции, где всё решает один неточный шаг, и потом на трёх страницах разбирают, как нужно было отрезать короля, «оттеснить» ладью и не попасть в вечный шах.
Она напечатала:
«Чувствую усталость. Такие позиции не похожи на жизнь. В жизни, если ты дошёл пешкой до седьмой, тебе или дают ферзя, или отбирают доску. Но если играть по книжке, здесь есть выигрыш. Нужно найти манёвр ладьёй, чтобы загнать короля под шахи. План вижу, но боюсь его описывать без доски под рукой. В целом ощущение, что ходы ещё есть, но мало».
Она нажала «отправить».
Экран снова мигнул. В углу маленьким серым шрифтом появилась строка:
«Субъективная оценка вариантов: 2–3 хода»
Алия сжала губы.
– Подглядываете, да? – пробормотала она.
За сотни километров от этой кухни, за бетонными стенами, стеклянными галереями и железными лестницами Академии комбинаторной этики в это время тоже кто-то смотрел на её позиции.
Марен сидел в своём кабинете, заваленном не книгами, а терминалами. Бумажных книг в Институте было мало, их держали для вида в общих залах, как музейные экспонаты. Рабочие материалы давно жили в сетях.
На одном экране шел поток цифр: очередное обновление индекса социальных рисков в прибрежных регионах. На другом диаграмма из Башни: та самая, где маленькая чёрная пешка h6 делала тихий шаг. На третьем список: «Каркас – новые участники. Профиль: high-rare choices».
Он щёлкнул по строке: «Рахманова Алия, 17, Ю113-4».
Открылось окно с шахматной диаграммой.
– А, – сказал он вслух, хотя в комнате никого не было. – Начали.
Рядом с диаграммой шёл текстовый лог:
«Позиция 1: описание принято. Кол-во упомянутых стратегий: 3.
Позиция 2: описание эмоционального фона. Признание неуверенности.
Субъективная оценка вариантов: 2–3»
Марен слегка улыбнулся.
– Честность, – пробормотал он. – Редкий ресурс.
На соседнем экране всплыла короткая заметка от Натальи Ким:
«Это та девочка с турнира, про которую я говорила. Обрати, пожалуйста, внимание. В финале построила интересный локальный цугцванг. Есть шанс на редкую комбинацию „снизу“»
Марен проследил пальцем по линии диаграммы: по данным «Каркаса» у Алии были средние показатели по устойчивости, чуть выше средних по гибкости мышления, но самое странное – «нестандартное распределение оценки выбора». Она, по их словам, то переоценивала альтернативы там, где их почти не было, то находила «промежуточные» решения там, где большинство видели лишь два исхода.
Он перевёл взгляд на доску.
Позиции, которые сейчас показывали ей, были привычными: учебные, из баз. Но сам тест был не учебником. Он был попыткой измерить то, что нельзя измерить рейтингом.
– Вопрос не в том, насколько хорошо она играет, – тихо сказал он, повернувшись к окну Башни. – Вопрос в том, как она видит момент, когда ходы становятся плохими.
Он пере�