День, когда кончилось лето
Глава 1. "Не будь ко мне жестоко"
Шли последние дни зимы. Снега уже не было, только утренний холод впивался в щёки. Я шёл на третью смену – крайнюю перед тремя выходными. Дымил сигаретой, думая, как проведу их.
Жил я один. Квартира была просто местом, где можно помыться, поесть и уснуть. Меня это устраивало. Поэтому первым делом после работы собирался к сестре – пообщаться, обсудить новости и поиграть с их псом.
Только-только закончилась эпидемия. Висел в воздухе этот дурацкий, навязчивый оптимизм: самое плохое позади, теперь всё вернётся. Втягивал холодный воздух и верил в это.
Я шёл привычным маршрутом на работу. Ещё не знал, что через час моя жизнь чётко разделится на «до» и «после».
-–
Склад «Феникс-Логистик» просыпался медленно и неохотно, как всегда. Автобус высадил смену. Люди потягивались, зевали, медленно брели к проходной. Одни шли сразу внутрь – переодеваться и занимать посты. Несколько человек, включая Алексея, свернули к будке курилки. Здесь было своё, нехитрое братство.
– Опять этот гаражник мне левый поворотник не дособирал, – ворчал Виктор, чиркая зажигалкой. – Сегодня после смены опять к нему ехать.
– А у нас, говорят, в столовой соль попёрли опять, – отозвалась Наталья. – Совсем обнаглели.
Алексей слушал вполуха, прислонившись к холодной стенке. День как день. Ничего не предвещало.
Дверь со склада открылась, и вышел начальник смены, Семёныч. В своей потёртой синей куртке, с термосом под мышкой. Подошёл, достал пачку «Беламоры».
– Народ, – кивнул он хриплым от утреннего сна голосом. – Не разбегайтесь. Через минут пять жду всех в столовой. Собрание.
– Опять собрание? – недовольно буркнул Виктор. – Брифинги эти ежедневные… Всё одно и то же.
– Не наше, – отпил из термоса Семёныч. – Сверху. Очень важное, говорят.
Он сделал паузу, и его взгляд на миг стал каким-то стеклянным, будто он сам не до конца понимал, что произносит. Потом губы его дёрнулись, пытаясь сложиться в привычную, грубоватую ухмылку. Но получилось что-то вымученное, неестественное, больше похожее на гримасу.
– Кого не будет – уволю, – сказал он, и шутка повисла в воздухе мёртвым грузом. Он и сам, кажется, её не услышал. – Идите, не затягивайте.
Он развернулся и ушёл обратно на склад. В курилке на секунду воцарилось ленивое недоумение.
– Настроения нет у человека с утра, – заметил кто-то.
– Наверное, план не выполнили, начальство его потрепало, – предположила Наталья.
Алексей потушил окурок. Всё так же, ничего особенного. Но та самая, кривая ухмылка Семёныча, будто заноза, засела где-то на задворках сознания. Что-то в ней было не то. Слишком напряжённо. Слишком… неживо.
Столовая была набита народом. Стояли вдоль стен, сидели за столами. Гудел разговор о вчерашнем, о ценах, о грядущих выходных. Обычный утренний гул. Семёныч пробился к старому телевизору на стене, взял в руки пульт. Когда он обернулся, на его лице не осталось и следов той ухмылки. Была только какая-то новая, незнакомая бледность.
– Тихо, – сказал он негромко, и шум постепенно стих. – Всем внимание. Сейчас будет обращение. Государственной важности.
– Опять про долги наши вечные рассказывать будут, – кто-то тихо хихикнул сзади.
– Ну что ж, – голос Семёныча прозвучал глухо, натужно. – Вот и началось. Война.
Он сделал паузу, будто давая себе время выговорить следующее.
– Сегодня в шесть утра президент объявил начало специальной военной операции против Крайны.
Тишина была абсолютной. Потом её разорвал одинокий, нервный смешок.
– Ты чего, Семёныч? Совсем? С Крайной? Да мы ж с ними…
– Восемь лет цыганились на границе, и ничего, – раздался неуверенный голос. – Как-то же договаривались…
Люди переглядывались, ища в глазах друг у друга подтверждение, что это скверный розыгрыш. Но на лице начальника смены не было ни тени шутки. Оно было каменным.
– Это не шутка, – произнёс Семёныч с какой-то леденящей простотой.
Он поднял пульт и нажал кнопку.
На экране возникло лицо президента. Говорил он ровным, монотонным голосом, без обычного пафоса. Слова были отточенными, казёнными: «историческая справедливость», «принуждение к миру», «защита соотечественников». Но из этих сухих фраз, как радиация, сочился единственный, невероятный смысл.
Алексей перестал слышать слова. Он смотрел на экран и видел лицо сестры. Видел её мужа-дальнобойщика, который, возможно, прямо сейчас в рейсе. Их пса, с его привычкой класть голову на колени и смотреть пронзительными, грустными глазами. Своего отца, бывшего офицера страны, которой уже не существует, маму и её оптимистичный настрой, что бы не происходило, свою старшую сестру, которая со своим мужем, возможно, сейчас в другой стране и не знают ещё, что произошло. Видел лица бабушки и дедушки. Вспомнил о семейных посиделках, когда казалось, что это будет вечным. И весь этот хрупкий мирок, только что, одним абзацем официального текста, был перечёркнут, объявлен незначительным.
Телевизор погас. В тишине было слышно, как гудит вентиляция.
– Собрание… окончено, – голос Семёныча сорвался. Он отвернулся. – Всё. По местам.
Никто не двинулся с места. Люди стояли, как громом поражённые, пытаясь переварить услышанное. Потом они начали медленно, молча, расходиться. Уже не кучками, не переговариваясь, а поодиночке. Некоторые на ходу, словно в забытьи, доставали телефоны. Алексей не полез в карман. Он чувствовал, как под рёбрами образуется пустота, холодная и бездонная.
Он вышел из столовой и остановился в коридоре. Отсюда был виден его участок – стеллажи, палеты, терминал на столе. Место, где он был кладовщиком, а не человеком, только что узнавшим, что его страна начала войну.
В кармане завибрировал телефон. Сестра. «Лёш, ты на работе? Только что по телеку… Это правда?»
Он не ответил. Прислонился лбом к холодному бетону стены. В его голове заиграла музыка – старая, знакомая мелодия. «Прекрасное далёко… не будь ко мне жестоко…». Сегодня она звучала не как надежда, а как насмешка. Как насмешка над желаниями людей жить в мире и безопасности. Как эхо из того «прекрасного далёка», которое только что отменили.
Алексей глубоко вдохнул, оттолкнулся от стены и направился к своему терминалу. Поднял холодный пластиковый ТСД. На экране замигал список ожидающих приёмки поставок: гречка, тушёнка, сахар, масло… Он щёлкнул по первой строке. Раздался короткий, деловой звук подтверждения. Рабочий день продолжался.
Но день, в котором он жил до этого утра, – тот день кончился. Началось что-то другое. И первый шаг в это «другое» он сделал сейчас, подчиняясь автоматизму, нажимая кнопки на устройстве, которое вдруг стало казаться ему абсолютно бессмысленным.
Он работал. Ждал. И не знал, чего именно. Но знал, что ждать теперь – главное, что ему осталось.
Впереди было ещё двенадцать часов работы. Всё, что теперь осталось от будущего, можно было измерить этой цифрой. А лето, которое должно было наступить, – оно уже кончилось. Не успев начаться.
Глава 2 "Первый час зимы"
[ФРАГМЕНТ ПРЯМОГО ЭФИРА. СТЕНГРАММА]
Канал: Все национальные каналы Валоры. Экстренное включение.
Событие:Обращение Президента Валоры к гражданам и к Вооружённым Силам.
Время:06:00
(ВИДЕОРЯД: Кабинет. За спиной Президента – флаг Валоры и герб. Изображение на секунду «прыгает», звук отстаёт – признаки экстренной эфирной врезки. Президент (мужчина 60+, суровое, усталое лицо) смотрит в телесуфлёр, затем прямо в камеру. Говорит медленно, с весом каждого слова.)
ПРЕЗИДЕНТ: Граждане Валоры. Друзья.Сегодня,на рассвете, осознавая всю меру своей ответственности, я принял самое тяжёлое решение. Решение, которого мы всеми силами пытались избежать. Решение о начале специальной военной операции.Её цель проста и понятна каждому валорийцу:защитить наших людей. Прекратить ту геноцидную войну, которую режим в Крайне вот уже восемь лет ведёт против валорийского населения на Востоке.
(Пауза. Он смотрит вниз, как бы собираясь с мыслями, затем поднимает взгляд, полный непоколебимой решимости.)
ПРЕЗИДЕНТ: Мы терпеливо и годами пытались достучаться до совести так называемого мирового сообщества. Показывали документы, фото, свидетельства. Нас не услышали. Наших братьев и сестёр в Приграничье – продолжали убивать. Их дети засыпали и просыпались под разрывы снарядов. Их право говорить на родном языке, чтить свою память, называть себя валорийцами – попрано.
(ВИДЕОРЯД: Быстрый монтаж: старые, зернистые кадры разрушений (без дат), плачущие женщины и старики, дети в подвалах. Голос за кадром (не Президента) скорбно перечисляет: «Лисья Балка… Горловый Яр…» Кадр резко сменяется на слайд с якобы картой обстрелов.)
ПРЕЗИДЕНТ (голос крепнет, становится жёстче): Более того. Режим в Крайне, подталкиваемый своими западными кураторами, вынашивал и вынашивает планы по нападению на саму Валору. По отторжению наших исконных земель. Угроза созрела прямая и непосредственная. Ждать первого удара по нашим городам было бы не просто преступлением. Это было бы предательством.
(Переход на кадр Президента крупным планом. Он почти не моргает.)
ПРЕЗИДЕНТ: Поэтому сегодня, в соответствии со статьёй 9 Хартии Альянса Суверенных Наций, о праве на превентивную самооборону, выполняя волю Совета Безопасности АСН и обращение Вольного Собрания Заречья, я отдал приказ Вооружённым Силам Валоры приступить к операции по принуждению к миру.Мы не воюем с народом Крайны.Мы воюем с теми, кто захватил власть в Крайне и превратил её в антивалорийский плацдарм. Наши действия носят предупредительный и вынужденный характер.
ПРЕЗИДЕНТ (складывает руки на столе): Я обращаюсь к нашим военнослужащим. Вы – профессионалы. Ваша задача – точечно уничтожить военную машину, десятилетиями давившую наш народ. Каждому солдату и офицеру противника, кто сложит оружие, мы гарантируем жизнь и справедливый суд.Я обращаюсь к гражданам Валоры.Настал час, когда от нас требуется единство, стойкость и понимание. Трудный час. Но это – час правды.
(Музыкальное оформление (государственный гимн в минорной, трагической аранжировке) начинает звучать очень тихо, нарастая.)
ПРЕЗИДЕНТ (встаёт. Камера отъезжает, показывая его во весь рост на фоне флага): Мы защищаем свою Родину. Мы возвращаем себе своё достоинство. Мы кладём конец этой восьмилетней трагедии.Верю в нашу армию.Верю в наш народ. Верю. Жду. Выстою.
(ВИДЕОРЯД: Резкая смена плана. Президент, уже в другом ракурсе, подходит к столу, берёт в руки папку. Далее – стандартная заставка новостей с бегущей строкой: «Спецоперация по защите валорийского населения в Крайне продолжается. Уничтожены десятки военных объектов…»)
[КОНЕЦ ФРАГМЕНТА]
-–
Неделю спустя склад «Феникс-Логистик» все ещё стоял, как бетонный остров в поле пожухлой травы. Это было единственное, что оставалось от прежней жизни – стойкое, абсурдное постоянство. Стены не провалились под землю, стеллажи не рассыпались в прах. Только воздух внутри стал другим – густым, липким, пропитанным тишиной, которую не мог рассеять даже грохот погрузчиков.
Последний автобус в город отходил в восемь. Алексей, как и всегда, сел у окна на задней площадке. Салон был полупуст – только пара усталых женщин с авоськами и молчаливый мужчина в камуфляжной куртке, уставившийся в пол. Двигатель взвыл, автобус дёрнулся с места, и за окном поплыли сначала унылые склады, затем редкие фонари, а потом и вовсе темнота, прерываемая лишь светом встречных фар.
Он потянулся за телефоном, чтобы убить время, и замер. Экран уставился на него десятком уведомлений. Вверху – три пропущенных вызова от Наташи. Ниже – её сообщения, набранные нервными, рублеными фразами.
«Лёш, перезвони как освободишься»
«Позвони,пожалуйста, очень нужно»
«Боюсь,у папы опять эти мысли…
»«Он сегодня достал свой старый армейский рюкзак.Говорит, что не может так больше»
В груди что-то холодное и тяжёлое перевернулось. Алексей сглотнул, набрал номер сестры, пригнувшись к стеклу, чтобы заглушить шум двигателя.
—Привет, Лёша – голос Наташи был сдавленным, уставшим.
—Привет. Что случилось?
—Это папа. Он сегодня приезжал ко мне на точку, помочь с коробками. И… я случайно увидела у него в багажнике этот рюкзак. Тот самый, армейский. Я спросила – зачем? Он отшутился сначала. А потом, когда мы пили чай, сказал… – её голос дрогнул, – сказал, что смотрит сводки и не может найти себе места. Что он офицер, а там мальчишки гибнут. Я пыталась говорить с ним, но он будто в броне. Смотрит сквозь меня. Лёш, мне страшно. Он может действительно что-то сделать.
– Спокойно, – сказал Алексей, хотя самому было далеко до спокойствия. Он смотрел на своё бледное отражение в тёмном окне, на которое набегали и таяли огни проезжающих машин. – Я сейчас позвоню ему. Всё будет в порядке.
Он повесил трубку, сделал глубокий вдох и набрал номер отца. Тот взял трубку на третьем гудке.
—Привет, Лёша, – голос отца был ровным, слишком ровным, как уставший диктор. – Звонишь насчёт Наташи?
—Привет. Звоню насчёт тебя, – поправил Алексей, прижимая телефон к уху. За окном мелькнул указатель с названием города. Значит, минут десять ещё ехать. – Пап, что за истории с рюкзаком?
На том конце воцарилась тишина. Не та, что перед признанием, а густая, упрямая.
—Наташа не так поняла, – наконец сказал отец. – Я просто… перебирал старые вещи на балконе. Решил проверить, цел ли он.
—И? Цел? – спросил Алексей, не давая уйти в отвлечённые разговоры.Пауза.Только едва слышное дыхание.
—Цел, – наконец сказал отец. Его голос потерял часть своей твёрдости. – Аптечка просрочена, конечно. Но в целом…
—Пап, – Алексей перебил его, не в силах слушать эти уклончивые солдатские недоговорки. – Давай начистоту. Ты что, правда об этом думаешь?Длинная пауза. В тишине слышно было, как где-то на фоне скрипит стул – отец, должно быть, сел или, наоборот, встал.
—Смотрю репортажи… – начал он, и его голос вдруг дрогнул, сорвался. Он откашлялся. – Вижу этих мальчишек. В окопах, под огнём. Глаза… у них глаза пустые, как у стариков. А я здесь. В тепле. За столом. Руки просто опускаются, сынок. Как я могу отсиживаться? Как?
Алексей закрыл глаза. Автобус трясло на колдобине, и он на мгновение потерял равновесие, ухватившись за холодный поручень. Нужно было говорить спокойно, но твёрдо. Как сквозь лёд.
—Пап, слушай. Тебе не двадцать. Тебе пятьдесят пять. Ты там будешь обузой для этих самых мальчишек. Понимаешь? Ты станешь для них не подмогой, а проблемой.
– Но опыт! – голос отца сорвался, стал выше, напряжённым. – Я могу научить! Прикрыть! Голосом, руками! Я…
– Научить чему? – Алексей перебил его, нажимая, как на рану. – Устаревшим уставам тридцатилетней давности? Эта война – не наша, пап. Это не за родину и не за валорийцев в Крайне. Это за трубы. За ресурсы. Чистая геополитика, где люди – расходник. Ты хочешь быть расходным материалом в чужой игре?
Он слышал в трубке только тяжёлое, ровное дыхание.
—Ты же сам помнишь, что было после Развала Союзных Республик! – продолжал Алексей, вытаскивая последний, самый тяжёлый аргумент. – Это же повторение Джаггара. Ты же говорил, что джаггарцы – не солдаты, а фанатики, которые лезут на пулемёты с криками своим богам. Там не было правил, была только резня. И их полевые командиры, против которых воевала наша армия, – они ведь тоже в наших училищах учились? Воевали нашей тактикой? Ту войну ты презирал. Говорил – бессмысленная бойня, где нет героев, только палачи и жертвы. А в эту – сам рвёшься? Почему? Что изменилось?
В трубке наступило долгое молчание. Слышно было, как отец глухо передвигает что-то по столу.
—Это… другое, –пробормотал он наконец, но в его голосе уже не было уверенности. Была пустота. – Тогда другое время было… границы…
—Те же границы, пап. Трещины стали виднее, – тихо сказал Алексей, глядя, как за окном проплывают первые городские пятиэтажки. – Вот когда эта война по-настоящему к нашему порогу придет… Когда Весталия свои войска пошлет – вот тогда да. Тогда мы с тобой, бок о бок, пойдем. Защищать дом. Наш дом. А не власть, которая этот дом на карту поставила. Понимаешь разницу? Идти за что-то настоящее – или из-за чьей-то хотелки?
Тишина в трубке затянулась, стала абсолютной.
—Всё так перепуталось… – произнёс отец наконец. Его голос был плоским, безжизненным, как тот радиодиктор из складского радио. – Раньше было яснее. Приказ. Рубеж. Свои.
—Свои – вот они, – сказал Алексей, глядя на отражение в окне, за которым теперь мелькали знакомые дворы. – Здесь. В этом городе. Их покой – твой фронт. Ты им нужен живым. Не героем. Отцом.
На том конце что-то сломалось. Послышался сдавленный звук – тяжёлый, беззвучный вздох, полный капитуляции.
—Хорошо, Лёш… Ладно. Не буду.
Алексей выдохнул.Из него вышла вся усталость дня.
—Спасибо, пап. Позвони Наташе. Успокой её.
Автобус резко затормозил на его остановке. Алексей чуть не выронил телефон. Он вышел на пустынную, плохо освещённую улицу. Холодный ветер ударил в лицо.
Он опустил руку с телефоном и медленно пошёл к своему дому.Телефон в кармане снова завибрировал. Наташа.«Он только что позвонил.Сказал, что не поедет никуда. Просил прощения, что напугал. Спасибо, Лёш. Ты как?»
Алексей не ответил. Он поднял голову и посмотрел на свою пятиэтажку. В окнах горели редкие, тусклые огни. Где-то там, за одним из них, его отец, должно быть, закрывал антресоль или убирал в гараж тот самый армейский рюкзак. Где-то его сестра наконец-то могла выдохнуть.
Он победил. Отстоял.Но первой победой в этой новой,зимней жизни стало не завоевание, а отступление. Он только что уговорил отца сдать свои позиции, сложить оружие, которое тот даже не успел поднять. И чувство было не победное, а тяжёлое и горькое – как будто он помогал хоронить. Хоронить ту часть отца, которая ещё верила, что есть разница между долгом и бессмыслицей, между защитой и жертвоприношением.
За его спиной с рёвом пронёсся грузовик. Алексей вздрогнул и, наконец, сунул руку в карман за ключами. В отблеске уличного фонаря его лицо в стеклянной двери подъезда выглядело усталым и чужим.
Первый час зимы только что закончился.Впереди была долгая, долгая ночь.
Глава 3
ГЛАВА 3. ТИХИЕ ИГРЫ
<Пролог>
Канал «Патриот». Студия «Время Ч».
Женщина с неестественно белыми зубами и плотной чёлкой наклоняется к камере.
–Наступление идёт по плану. Совершенно по плану. Я слышала от очень близких к командованию людей – столица Крайны будет взята в течение трёх дней. Максимум – недели. Это вопрос времени.
Щелчок.
Канал «Аналитика». Ток-шоу «Сфера влияния».
Мужчина в очках трогает указкой карту на экране.
–Мы просто обязаны установить экономический протекторат над этими областями. Это логичное продолжение нашей исторической миссии. Вот эта зона, например…
Щелчок.
Канал «Прямой эфир».
Президент садится в кресло,поправляет рукав. Смотрит прямо перед собой.
–Меня снова обманули, – говорит он ровным голосом.
Кадр резко сменяется заставкой прогноза погоды.
<Конец пролога>
Угли в мангале осели, покрываясь пеплом. Отец длинными щипцами расковыривал их, подкладывая под решётку с картошкой. Движения были привычные, почти механические.
Наташа нарезала помидоры. Нож тупо шлёпал по пластиковой доске. Влад, откинувшись на спинку стула, водил пальцем по экрану телефона.
–Опять эти краинские паникёры несут околесицу, – сказал он без особого интереса. – Будто бы у нас военкоматы уже ночью работают. Бред сивой кобылы.
– Зато хайпово, – сказал Алексей. Он сидел на корточках у воды, перебирал гальку. Нашёл плоский камешек, швырнул его вдоль берега. Два прыжка. Третий – и в воду. Достал пачку сигарет из кармана, прикурил.
– Именно в этом и расчёт, – Влад отложил телефон, взял бутылку пива. – Нагнетают атмосферу. Кто-то же верит, кликает, репостит. Цифровая экономика, блин.
Отец поставил щипцы рядом, выпрямился, потирая поясницу.
–Глупость, – отрезал он. – Мобилизацию в тихую не проводят. Для этого нужен указ, официальное сообщение. А эти их вбросы – классическая информационная война. Чтобы народ нервничать начал.
Он сказал это чётко, как будто зачитывал инструкцию. Но при этом не взглянул ни на кого, уставившись куда-то за реку.
– Мой народ уже нервничает, – вздохнула Наташа. – Клиент из Аль-Рашида два письма прислал. Боится, что мы из-за ситуации заказ сорвём. Что ему сказать, Влад?
– Скажи, что у нас всё под контролем, – Влад отхлебнул пива. – Пусть не парятся. Все сейчас так говорят.
Алексей нашёл ещё один камень, круглый. Покрутил его в пальцах, отложил в сторону.
–Может, оно и правда под контролем, – пробормотал он.
Ему не ответили.
Ели молча. Шашлык слегка пригорел с одного края, картошка была сыровата в середине. Пиво быстро стало тёплым. Поговорили о том, что надо бы поменять шины на машине до осени, что цены на компоненты для косметики опять выросли, что у соседа собака родила щенков.
Отец спросил, как дела на складе. Алексей сказал: «Ничего нового». Затянулся, выдохнул дым в сторону от стола. Больше темы не нашлось.
Когда тень от деревьев потянулась через всю поляну, Наташа и Влад начали собираться. Отец залил угли водой из пластиковой канистры. Пар вскипел с громким шипением и запахом гари.
Алексей остался сидеть на берегу. Слышал, как за спиной хлопает багажник, скрипят кресла. Двигатель Владовой машины чихнул раз, другой – и заурчал. Звук постепенно стих за поворотом.
Через пару минут подошёл отец. Присел рядом на корточки, сорвал травинку.
–Совсем стихло, – сказал он, глядя на воду.
– Ага, – Алексей кивнул. – Как отрезало.
– Эти их медиавбросы… – отец помял травинку пальцами. – Мозги пудрят людям. Словно для того и работают, чтобы тишины не было. Чтобы вот этого самого… покоя.
Он бросил травинку в воду. Она легла на поверхность и медленно поплыла по течению.
– Получается, – Алексей потушил о камень окурок, встал, похрустывая коленями. – Поехали, что ли.
– Поехали, – отец поднялся, отряхнул ладони.
Собрали пакеты, стулья, пустые бутылки. Молча погрузили в багажник отцовской машины. По дороге слушали радио. Там передавали очередной хит прошлых лет, потом рекламу. Ведущий бодро сообщил, что завтра ожидается ясная погода.
Дома Алексей включил телевизор. Показывали что-то про сбор урожая, потом рекламу счастливой семьи в новостройке. Он щёлкнул кнопкой, и в комнате воцарилась тишина.
Он подошёл к окну. На улице горели фонари, монотонно мигал свет в окне напротив. Ничего не происходило.
Но где-то в самой глубине этой обычной летней ночи уже поселился тот особенный звук – не звук даже, а его отсутствие. Как перед самым первым залпом, когда замирает всё, даже воздух. И только потом, с опозданием, приходит понимание, что это и было началом.
Глава 4
Глава 4. Цифры
<Канал «Утренний Свет» (валорский пропагандистский) >
«…экономика показывает уверенный рост.Индекс промышленного оптимизма бьёт рекорды. Глава Минфина отметил, что курс на импортозамещение открывает безграничные горизонты для наших предпринимателей. А сейчас – репортаж с завода «Заря», где коллектив в три смены выполняет государственный заказ…»
<Переключение. Канал «Вестарлия-24» (новостной, перевод) >
«…Международный валютный фонд в очередной раз пересмотрел в сторону понижения прогноз по ВВП Валоры.Эксперты говорят о катастрофическом оттоке квалифицированных кадров и «экономике осадного положения». Цены на ключевые импортные компоненты выросли на 300% за квартал…»
<Переключение. Канал «Родной Простор» (патриотический/духовный) >
«…и в эти судьбоносные дни как никогда важно вспомнить о долге.Не только гражданском, но и духовном. Отец Иннокентий, настоятель храма Святого Георгия Победоносца, напоминает нам: высшее предназначение мужчины – защита. Защита семьи, веры, отечества. Многие наши добровольцы, героически выполняющие свой долг на границах Крайны, нашли в этом высший смысл… А сейчас – репортаж из части, где контрактники получают новое обмундирование и повышенное довольствие…»
<Переключение. Рекламный блок >
«Хрустальный взгляд с первого применения!Новая тушь для ресниц «Клип» с эффектом объёма и комфортной формулой. Не вызовет слёз. Непоколебима в любых обстоятельствах. Наш девиз: «Ты – вне правил». Интернет-магазин и точки партнёров…»
<Щелчок. Телевизор выключен. >
-–
Алексей проснулся за минуту до будильника. Тело запомнило ритм – подъём в шесть, отбой в одиннадцать. Между ними – пустота, которую нужно было чем-то заполнить. Он потянулся, костяшками пальцев протёр стекло окна. Во дворе лежал туман, серая вата, поглотившая качели и покосившийся гараж. Ни души. Тишина была настолько плотной, что звон в ушах казался единственным доказательством, что он ещё жив.
Квартира отвечала ему эхом шагов по линолеуму. Кровать, стол, шкаф. На полке – книги, купленные в порыве стать другим человеком: «Основы логистики», «История торговых путей». Корешки пыльные, страницы не разрезаны. Между ними, как закладка, лежала фотография. Группа мужчин в камуфляже без знаков различия на фоне заснеженного леса, лица залиты слепящим солнцем так, что черт не разобрать. Он не вспоминал их имена нарочно. Память была складом, куда сдавали ненужный, бракованный товар.
Он вскипятил воду в старой эмалированной кастрюльке, заварил чай, пакетик второй раз. Вкус был как запах пыли – нейтральный, навязчивый. Покурил на балконе, прислонившись к холодной плитке. Воздух пах гарью – может, с полигона, может, кто-то уже начал жечь прошлое, чтобы согреться.
В семь десять он вышел из подъезда. Остановка была в двухстах метрах, у продуктового ларька с решётками на окнах. Уже собиралась кучка людей – те же лица, что и вчера, и позавчера. Молчаливые, погружённые в себя. Женщина лет пятидесяти, Мария Ивановна с бухгалтерии, крепче обычного сжимала сумку. Молодой парень, Санёк, грузчик со второго цеха, нервно щёлкал зажигалкой. Никто не разговаривал. Разговор требовал энергии, а её берегли на день.
В семь двадцать подъехал вахтовый автобус – синий «ПАЗик» с потёртыми боками. Двери со скрипом открылись, выдохнув спёртый воздух прошлых поездок: махорочный дым, пот, дешёвый одеколон. Алексей прошёл вглубь, сел у окна. Место было «его» – третье с края, с трещиной на стекле, похожей на молнию.
Автобус тронулся, вплывая в утренний город. Алексей смотрел в окно, автоматически считывая изменения. Возле банковского отделения – очередь, человек двадцать. Не ажиотажная, а какая-то обречённая, будто люди пришли не за деньгами, а за диагнозом. На заправке – хвост из машин. Один мужчина в дорогой дублёнке грузил в багажник «Тойоты» канистры. Не две, не три – пять штук. Его движения были резкими, глаза бегали по сторонам. Поймав взгляд Алексея из автобуса, он на секунду замер, потом резко захлопнул крышку, сел за руль и рванул с места, подрезая «Газель».
– Видали? – хрипло процедил с соседнего сиденья дядька в телогрейке. – Барин запасается. Чует, куда ветер дует.
Алексей промолчал. Разговоры в вахтовке были частью ритуала, как молитва перед работой. Кто-то впереди сказал про цены на гречку, кто-то сзади – про то, что сына в школе теперь каждый понедельник водят на «уроки мужества». Водитель, дядя Жора, включил радио. Поймал волну.
«…и помните, настоящая сила – в единстве. Наши добровольцы на передовой чувствуют вашу поддержку! Каждый рубль, перечисленный на счёт фонда «Наша Победа» – это пуля в сердце врага! А сейчас – важное сообщение для мужчин призывного возраста: начался новый набор по контракту с повышенным денежным довольствием. Подробности на сайте…»
Кто-то громко вздохнул. Кто-то – переключил на своём телефоне музыку, вставив наушники поглубже. Алексей смотрел на убегающий за окном пейзаж: панельные девятиэтажки, разбитые дороги, рекламные щиты. На одном из них патриотический слоган «Вместе мы сила!» был наклеен поверх рекламы иностранных кроссоверов. Края отклеились, ветер трепал полиэтилен, обнажая улыбающееся лицо спортивной звезды из Вестарлии.
Автобус свернул на промзону, подрагивая на колдобинах. Склады, гаражи, заборы с колючкой. Его остановка – «Феникс-Логистик». Синяя вывеска с птицей, несколько фур у ворот. Казалось, обычный день.
Он вышел. Воздух здесь пах иначе – не городской пылью, а озоном от погрузчиков, сладковатой гнилью овощей и едкой щёлочью моющего средства.
– Алексей Викторович, доброе, – голос был привычный, усталый. Марина, бухгалтер. Лицо не выспавшееся, а какое-то выцветшее, как старая фотография.
–Доброе, Марина Сергеевна. Что по сахару?
–Не пришёл. Три фуры по накладной, а пришла одна. И та наполовину пустая. Семёныч ждёт.
Алексей кивнул, направился к своему уголку – стеклянной кабинке, отгороженной от общего пространства склада. Его крепость. Стол, два монитора, стопки накладных. Он включил компьютер, пока тот гудел и мигал, разложил документы, принесённые с вечера.
Первая задача – сверить остатки по тушёнке «Армейская». Вчерашняя выборочная проверка показала расхождение: двадцать банок. Не кража – кража оставляет след, дыру в системе. Это был «универсальный учёт» – туманный термин, которым покрывались все грехи неточного учёта в условиях тотальной спешки. Он сделал пометку красной ручкой на полях: «У-У. Списать». Эти двадцать банок переставали быть товаром, становились статистикой. Первые показатели дня.
Он вышел из кабинки, чтобы сделать обход. Склад жил своей жизнью: рёв погрузчиков, лязг роликовых конвейеров, крики водителей: «Куда?! Там же мясная зона!». Воздух был слоистым: тут – запах свежего дерева от новых палет, через два прохода – тяжёлый дух рыбы из холодильника, дальше – химическая сладость от моющих средств.
К нему подошёл молодой грузчик, Петя, лицо в веснушках, глаза бегающие.
–Алексей Викторович, вопрос.
–Говори.
–А вот эти льготы для контрактников… они реальные? Про квартиру, про ипотеку?
–На бумаге – реальные.
–А на деле?
Алексей посмотрел на него.Парню лет двадцать два, максимум. Руки в царапинах, в ухе – тоннель.
–Не знаю. Не оформлял.
–Мне друг говорит, что ему за ранение пятьсот штук отвалили. И жильё вне очереди обещают. Я тут… ну, две штуки в месяц, если повезёт. А там…
–А там могут ничего не обещать, – тихо, но чётко сказала тётя Глаша, проходя мимо с мокрой шваброй. – Моего племянника в Джаггаре убили. Обещали золотые горы. Привезли цинковый ящик да медаль. Жене этой медалью дверь теперь подпирать.
Петя смущённо замолчал. Алексей ничего не добавил. Он сделал пометку в блокноте и пошёл дальше.
В зоне приёмки стояла фура с маркировкой танатского перевозчика. Водитель, смуглый мужчина с усами, активно жестикулировал перед кладовщиком Колей.
–Нет, нет, нет! Доплата за риск! Дорога опасная, понимаешь? Бензин дорогой! Пять тысяч наличными, или я разворачиваюсь и уезжаю!
Коля, тихий и нерешительный парень, растерянно молчал. Алексей подошёл, встал между ними.
–В чём проблема?
–Проблема в оплате труда! – водитель тыкал пальцем в грудь Алексея. – Я рисковал! Доплата!
–У вас накладная подписана? Таможенный акт пройден?
–Да, но…
–Тогда разгружайте. Риск – часть вашей ставки по контракту. Бонусов нет.
–Я не буду разгружать!
–Хорошо, – Алексей повернулся к Коле. – Коля, вызови охрану. И поставь отметку в системе: «Перевозчик отказался от выгрузки. Товар не принят. Инициируем штрафные санкции согласно пункту 7-Г контракта». Сумма штрафа, кажется, пятнадцать тысяч?
Он не повышал голос. Говорил ровно, глядя в глаза водителю. Тот замер, оценивая. Видимо, оценил. Плюнул, буркнул что-то на своём языке и махнул рукой своему напарнику: «Давай, разгружаем!»
Конфликт был исчерпан без крика, без силы. Пунктом контракта, чёткой отчётностью. Алексей почувствовал знакомое холодное удовлетворение – тактика сработала. Но одновременно – пустоту. Он снова был не человеком, а функцией, применившей алгоритм.
На мониторе в кабинке замигала иконка чата. Семёныч: «Заходи. Чай остывает».
-–
Семёныч сидел в своей будке, такой же стеклянной, но более обжитой. На столе – разлинованные журналы, термос, рация. На стене – схема склада, график смен, и рядом – распечатанный лист: «Льготы и социальные гарантии для военнослужащих по контракту и членов их семей». Бумага была уже пожелтевшая по краям.
Он налил Алексею чай из термоса в простую эмалированную кружку.
–Сахара нет, – начал он без преамбулы. – Три фуры по накладной – пришла одна. И та наполовину пуста. Поставщик трубку не берёт.
–Варианты?
–Вариант один – искать на стороне. Цены будут космические. И качество – как повезёт. Могут песок в мешках подсунуть.
–Сети будут орать.
–Будут. Но возьмут. Потому что альтернатива – пустые полки. А пустые полки – это уже паника. Этого они боятся больше.
Семёныч отпил чаю, посмотрел в окно на склад. Внизу, в зоне брака, лежали несколько коробок с помятыми консервными банками.
–Видал? Брак. Но не производственный. Дата выпуска – две недели назад. Это гнали впопыхах, нарушая все технологии. Потому что спрос. Страх – лучший двигатель конвейера.
Он помолчал.
–В Джаггаре, бывало, сидишь в засаде, – заговорил Семёныч негромко, не отрывая взгляда от окна. – Сутки, двое. Мёрзнешь, есть хочется дико. Ждёшь караван. А он не идёт. И ты понимаешь, что информация была ложная. Или просто удача отвернулась. И эта пустота, этот холод внутри… он страшнее любого боя. Потому что бессмысленный.
Он повернулся к Алексея.
–Сейчас – то же самое. Все ждут какого-то каравана. Спасения. Или приказа. А приходит пустота. И холод. Только тогда мёрзло тело. А сейчас – душа. И согреть её нечем. Ни деньгами, ни славой.
Алексей молчал. Он понимал, о чём Семёныч. Не про войну, а про ожидание края. Про ту точку, после которой возврата нет.
–Что делать-то? – спросил он, уже зная ответ.
– Держаться за дело, – сказал Семёныч. – За эти вот… – он обвёл рукой пространство склада, – …килограммы, литры, сроки годности. Пока товар идёт и склад работает – жизнь ещё имеет форму. Кончится товар – начнётся бесформенный ужас. Отчётность, Лёш. Держись за отчётность. Она последнее, что от правды осталось.
В будку постучали. Вошла Марина.
–Алексей Викторович, вам сестра звонила на стационарный. Очень просила перезвонить.
–Спасибо.
Алексей поднялся.
–По сахару, – сказал он Семёнычу, – я найду вариант. Дорогой, но вариант.
–Действуй. Через месяц и эти цены покажутся смешными.
-–
Оставшуюся часть дня Алексей потратил на тушение мелких пожаров. Сбой в программе учёта привёл к тому, что две одинаковые позиции числились под разными кодами. Пришлось вручную сверять сотни строк. На пропускном пункте при въезде на территорию склада заглохла «Газель» одного из мелких поставщиков, создав пробку из трёх фур. Водитель метался, пытаясь завести, охранник кричал, что перекрывает въезд. Алексей вызвал дежурного механика, сам помог откатить машину в сторону на ручном тормозе. Руки стали липкими от мазута и дорожной пыли.
Пришла проверка из санэпидемстанции – неожиданная, придирчивая. Двое в белых халатах поверх гражданской одежды. Алексей водил их по холодильным камерам, показывал журналы температур, кивал на их замечания. Они щупали упаковки с мукой, принюхивались к рыбе, тыкали термометром в палеты с замороженными овощами. Ничего критичного не нашли, но оставили ощущение липкой, неприятной слежки и предписание заменить половину деревянных палет на пластиковые – «в целях гигиены». Пластиковые палеты были в дефиците и стоили как чугунный мост.
В перерыве он зашёл в зону брака. Это было место-изгой, куда сносили всё некондиционное: коробки с порванными упаковками, пачки муки, на которые пролилось масло, помятые банки. И – те самые просроченные детские пюре. Он взял одну баночку. «Яблоко-творог», срок годности истекал через месяц. Произведено в Валоре. Он представил конвейер, на котором штамповали эти яркие этикетки, пока где-то в другом месте штамповали повестки. Две линии, движущиеся навстречу друг другу.
Он позвонил Наташе с рабочего телефона.
–Лёш, наконец-то! – её голос прозвучал как выдох. – Ты где пропадаешь?
–Работа. Ты звонила.
–Да! Помнишь, я говорила про свечную линию? Так вот, это не линия, это уже почти фабрика! Ну, почти… Я помещение сняла! И сырьё первое заказала!
Он слышал, как на заднем плане щёлкает клавиатура – Влад работал.
–И что, сама всё делать будешь? – спросил Алексей, прикрывая трубку плечом и подписывая накладную.
–Ну, я ищу мастера. Ты же можешь помочь? Посмотреть резюме, может даже встретиться? Ты людей чувствуешь.
–Я чувствую, когда у меня воруют. С кандидатами на свечи – это другой навык.
–Лёш, не будь таким! Это же шанс! Бизнес должен расти, особенно сейчас! Косметика – это здорово, но свечи… это атмосфера. Людям нужна атмосфера, когда вокруг… ну, ты понимаешь.
Из телефонной трубки донёсся голос Влада, глуховатый, ироничный:
–Правильно, Наташь. Пока одни «обретают смысл бытия» в окопах, другие будут обретать его, зажигая ароматические свечи «Патриот» с запахом кедра и пороха. Маркетинг уже придумал.
Алексей вздохнул.
–Ладно. Присылай резюме. Гляну.
–Спасибо! Ты мой герой! Слушай, приезжай вечером? Влад стейки купил, не шашлык даже, а стейки! Поболтаем, обсудим.
–У меня отчёт, Наташ. Поздно закончу.
–Ну, Лёш… – в её голосе послышалась знакомая нота вины, которую она пыталась на него навесить.
–Ладно. Заеду. Но поздно.
Он положил трубку. Стейки. Он представил Влада у плиты, жарящего мраморную говядину под бокал красного, с экрана ноутбука на него при этом смотрит график падения продаж. Разрыв между мирами становился пропастью. Его мир пах тушёнкой и хлоркой. Их – дорогим мясом и страхом, который прятали под иронией.
Перед концом смены он ещё раз зашёл к Семёнычу. Тот составлял отчёт, лицо было усталым, но сосредоточенным.
–Санёк, грузчик со второго, сегодня не вышел, – сказал Семёныч, не отрываясь от бумаг. – Позвонила жена, говорит, уехали к её родителям в деревню. «На недельку». Всю неделю, значит.
–Много таких?
–Пока по одному. Но тенденция. Люди тихо сливаются. Как вода в песок. – Он отложил ручку, посмотрел на Алексея. – Береги сестру. Её бизнес… это сейчас как фонарь в тёмном лесу. И манит, и привлекает внимание не тех, кого надо. А Влад… Он умный. Но умные сейчас либо уезжают, либо ломаются. Система не любит, когда её вычисляют.
– Я знаю.
–Знаешь – хорошо. Иди. Завтра новый день. Новые показатели.
-–
Вахтовка вечером была почти пустой. Оставались те, кому ехать некуда, или те, кто боялся остаться наедине с пустой квартирой. Дядя Жора выключил радио. Ехали молча. За окном мелькали огни города, но они казались какими-то бутафорскими, ненастоящими.
Алексей вышел на своей остановке. Сумерки сгущались быстро. На пустынной улице, у соседнего пятиэтажного дома, он увидел «семёрку» без номеров. Из неё вышли двое в одинаковых тёмных куртках, спортивного вида, и быстро зашли в подъезд. Дверь захлопнулась. Ни крика, ни шума. Тишина. Сердце у Алексея забилось знакомым, ровным и частым ритмом – тем самым, что был перед выдвижением на задачу. Тело помнило то, что разум пытался забыть. Он не ускорил шаг, но стал внимательнее, сканируя пространство: тени, окна, припаркованные машины. До своей двери донёсся целым.
В квартире он первым делом запер дверь на все замки, включая тот, что никогда не использовал. Потом долго мыл руки под почти кипятком, счищая невидимую грязь склада – запах пыли, металла, чужого пота. Запах страха. Не смывалось.
Он позвонил отцу. Тот ответил после пятого гудка.
–Алло?
–Это я.
–А, Лёша. Я как раз думал, позвонить тебе.
–Как дела?
–Да нормально… На даче сегодня был. Погреб, ты знаешь, дорабатываю. Щели заделываю. Картошку новую засыпал, три мешка. Морковки ящик.
Алексей представил отца в том самом погребе, в свете лампы, с мастерком в руках. Отец строил бункер. Не от бомб, а от будущего.
–Много, – сказал Алексей.
–Надо. У нас тут на кооперативе… три участка продаются. Срочно. За копейки. Одни – к детям в Вестарлию уехали, вторые – просто исчезли, третьи… за сына боятся, вот они и продают всё. Люди чувствуют, сынок. Животным чутьём. Бегут.
Пауза. Отец никогда не был разговорчивым. Но сейчас слова лились, будто он боялся, что завтра телефон отключат.
–Ты там осторожней, – сказал отец. – Не выделяйся. Работа – и домой. Никаких разговоров, никаких компаний. Видишь что – делай вид, что не видел. Понимаешь?
–Понимаю.
–Ладно… Спокойной ночи. Держись.
–И ты.
Алексей положил трубку. «Держись». Это было новое прощание. Раньше говорили «будь здоров» или «пока». Теперь – «держись». Как будто все они оказались на тонущем корабле и могли только ухватиться за что-то и держаться.
Он заварил чай, вынес кружку на балкон. Ночь была тёмной, звёзд не видно из-за городской засветки. Где-то вдали мигал красный огонёк на вышке. Из открытого окна в доме напротив, слабо, но отчётливо, донеслись звуки. Сначала он не понял, что это. Потом узнал – хоровое пение. Мужские голоса, старательно выводившие знакомую с детства мелодию патриотического марша. «…и если враг посмеет к нам прийти, мы грудью встанем на пути…»
Он замер. Песня плыла в ночи, наивная и страшная в своей простоте. Она звучала не из телевизора, а из чьей-то квартиры. Значит, кто-то там, за этим окном, слушал это добровольно. Или ставил детям. Или просто хотел заглушить тишину и страх.
Алексей затянулся сигаретой, пытаясь перебить мысленно звучащие в голове слова. Не получалось. Они въедались, как этот запах склада в кожу рук. Он понял, что Семёныч был не совсем прав. Отчётность, показатели, накладные – это последняя правда, да. Но они же – и последний бастион. И этот бастион медленно, но верно окружали, обкладывались со всех сторон – песнями, призывами, канистрами бензина в багажниках, стейками в одной реальности и пустыми полками – в другой.
Он потушил окурок о карниз, резко, с каким-то ожесточением. Звук тления, шипение – его маленькая победа над этим хором. Зашёл внутрь, плотно закрыл балконную дверь. Песня стала тише, превратилась в назойливый фон.
Перед сном он открыл старый ноутбук. Загрузился он долго. На рабочем столе была одна папка – «Архив». В ней – несколько фотографий. Он открыл одну. Заснеженный лес, не валорский. Холодное, сизое небо, чёрные стволы берёз. И группа мужчин. Не в строю, а так, кто сидит на броне, кто стоит, прислонившись к колесу. Лица не замазаны солнцем. Он помнил каждое. Костя, Димон, Череп… Никита. Все они смотрели в кадр с каким-то усталым вызовом. Он нашёл своё лицо – моложе, с более жёстким, незнакомым теперь выражением. Это был другой человек. Тот, кто знал, за что воюет. Или думал, что знает.
Он закрыл ноутбук. Тихо щёлкнула крышка.
В темноте квартиры песня из соседнего дома почти не была слышна. Но она продолжала звучать у него в голове. Настойчиво, как ритм. Ритм отсчёта. Отсчёта последних дней, когда мир ещё хоть как-то держался на учёте, на накладных, на сроках годности. На всём том, что можно было посчитать, взвесить, списать.
Алексей лёг, закрыл глаза. Завтра снова на склад. Снова остатки, журналы, акты. Нужно было держаться за них. Пока они были.
Глава 5
Глава 5. Предзнаменование
Пролог
Комната была вымершей. Не просто пустой, а будто из неё выкачали воздух, звук и время. Пыльный луч позднего солнца, пробивавшийся сквозь щель в шторах, медленно полз по ковру, разрезанный резкими тенями от оконной рамы. Он освещал частицы пыли, танцующие в невидимых потоках. На лакированной тумбе у стены стоял старенький телевизор. На его чёрном экране тускло отражалось окно. Щелчок.
Экран вспыхнул синевой, зашипел, и из динамиков хлынул поток жизни, такой громкий и чуждый после тишины.
Канал 1. Студия в холодных, официальных тонах. Фон – стилизованное золотисто-голубое восходящее солнце, герб Валоры: двуглавый орёл, сжимающий в лапах не скипетр и державу, а шестерню и колос. Диктор в идеально сидящем тёмно-синем костюме, лицо – маска спокойной компетентности. Говорил ровно, ставя точки в конце каждого предложения, будто забивая гвозди.
«…завершили плановые учения сил ПВО в Приграничном и Восточном военных округах.Все системы показали высокую надёжность и готовность к любым сценариям. Генштаб подчёркивает, что учения носят исключительно оборонительный характер и не должны вызывать беспокойства у гражданского населения. Социально-экономическая ситуация в стране стабильна, все системообразующие предприятия работают в штатном режиме. Временные сложности с логистикой отдельных товарных групп связаны с перестройкой цепочек поставок на новые, суверенные рельсы. Это плановая, поступательная работа. Переходим к погоде. Завтра на большей части территории страны ожидается ясная, морозная погода, что благоприятно скажется на…»
Щелчок.Фраза «продвижения войск» оборвалась на полуслове.
Канал 2. Качество изображения прыгало, цвета зашкаливали. Видео, снятое на телефон сквозь лобовое стекло. Ночная трасса, залитая мороком и слепящим светом фар. В кадре мелькали красные огни – десятки, сотни задних фонарей фур и легковушек, застывших в неподвижной очереди. Камера поворачивала, выхватывая придорожный сугроб, пустую бутылку, чьё-то усталое лицо в соседней машине.
Голос за кадром,сдавленный, мужской, с характерным хрипом курильщика: «…сорок восьмой час стоим на выезде из Новограда в сторону границы. Говорят, всё из-за усиленных проверок грузов. Бред. Я вчера ночью по нужде отошёл в кусты, так видел, как на запасных путях, буквально в километре отсюда, военные грузят БТРы на платформы. Не одну, а целый эшелон. А сегодня утром позвонил брат из Верденграда. В аэропорту «Заря» отменили все без исключения рейсы в Вестарлию и Содружество. Все. Висят статусы «отложен» или «отменён по решению авиационных властей». И это не слухи, это он сам на табло видел. Что за…»
Внезапно в кадре мелькнула тёмная фигура в камуфляже,постучала костяшками пальцев по стеклу. Голос оборвался, послышалось сдавленное: «Щас, щас, всё нормально…». Экран затрясся, изображение перевернулось, упёрлось в потолок салона, и наступила тишина.
Канал 3. Взрыв цвета и звука. Яркая, кислотная графика: золотые монетки превращались в танцующих человечков-пикселей, те складывались в графики, уходящие вверх под углом в девяносто градусов.
Закадровый голос,нарочито бодрый, продающий: «Устал от нестабильности? Мечтаешь о будущем, которое принадлежит тебе? Криптовалютный фонд «Золотой Феникс» предлагает уникальный шанс! Цифровое золото – это твой личный неприкосновенный запас, защищённый от инфляции и геополитических рисков! Не откладывай на завтра то, что может сделать тебя свободным сегодня! А для тех, кто ценит настоящее – неповторимые предложения! Горящие туры в Аль-Рашид! Тысяча и одна ночь комфорта по цене одной путёвки! Солнце, которое всегда светит, море, которое всегда ласкает, и никаких забот о завтрашнем дне! Бронируй сейчас!»
На экране появился номер телефона и QR-код.Музыка заиграла ещё громче, переходя в истеричный техно-бит.
Канал 4. Резкий контраст. Чёрный экран. Белые, чёткие латинские буквы готическим шрифтом.
«CONCENTRATION».
Под словом— схематичная, почти абстрактная карта Евразии. Анимация: тонкие, похожие на стрелы прицелов, белые линии начинали стягиваться с запада, юга и даже, едва заметно, с востока к границам Валоры. Они сходились, образуя вокруг страны плотное, пульсирующее кольцо. Беззвучно. Без комментариев. Без источника. Длилось это десять секунд. Потом карта погасла, оставив только слово. И оно тоже начало растворяться в чёрном.
Щелчок.
Резкий, сухой щелчок выключателя, громче, чем все предыдущие. Экран погас, втянув в себя последние отсветы синего, красного, белого. В комнате остался только пыльный луч, ползущий теперь по стене, и тишина. Но тишина была уже другой. Не пустой, а тяжёлой, насыщенной отзвуками только что увиденного. Она давила на барабанные перепонки.
-–
Утренний воздух на складе «Феникс-Логистик» за десятилетия впитал в себя всё: запах пыли на стропилах, холодный металл стоек, сладковатый дух разложившегося где-то в углу картона.
Семёныч стоял перед сменой, уперев ладони в бедра, широко расставив ноги. Это была не поза начальника, а стойка усталого человека. В его руке был не план-лист, а мятый клочок бумаги из блокнота, исписанный колонками убористых, угловатых цифр.
–Ну что, герои труда, – его голос, всегда хриплый, сегодня звучал особенно глухо. – Больше никаких планов на отгрузку, никаких графиков. Отныне живём по остаткам. Что на этой бумажке есть – то и есть. Чего нет – забудьте. По крупам, – Семёныч провёл пальцем по столбцу. – Гречка, рис, макароны. Ноль. Пусто. Последнюю фуру разгрузили позавчера, нового нет. Консервы мясные – пару десятков паллет, и всё. Сроки годности… ещё полгода. Овощные, рыбные – швах.
Кто-то из водителей, низенький, лысеющий мужик по кличке Борман, хмыкнул.
–Я вчера с южного склада «Мегамарта» ехал. Видел – их фуры, гружённые, на запад идут. Колонной. А обратно – пустые. И не их одних.
– Грузопоток встал, – отрезал Семёныч, не глядя ни на кого. – Река текла туда-сюда. Сверху плотину поставили. Вода уходит в песок. Вопросы есть?
Вопросов не было. Был тихий, плотный гул недоумения.
– Алексей, – Семёныч поднял на него взгляд. В глазах старика была усталая констатация факта. – Будешь заниматься ценным резервом. Всё, что из категории «едят без огня и воды» и имеет срок годности больше года, собрать в седьмой сектор. Под отдельный замок. Инвентаризацию по нему буду вести я. Вот твой мандат. Работай. И… будь на связи.
Фраза «будь на связи» прозвучала как инструкция на случай чрезвычайной ситуации.
Работа по перекладке «ценного резерва» была монотонной, почти медитативной, и оттого особенно угнетающей. Алексей водил погрузчик по бесконечным проходам, похожим на каньоны из картонных упаковок. Он забирал паллеты с сахаром, солью, ящиками со сгущённым молоком. Каждая единица на сканере отзывалась коротким, деловитым писком, превращаясь в цифру в базеданных. Цифра. Остаток. Предел. Он физически ощущал, как выгружает не товар, а само понятие изобилия, отправляя его в резервацию под замок.
Во время перерыва они курили у запасного выхода, прикрывшись от ледяного ветра углом здания.
–Надолго? – спросил Алексей, не глядя на Семёныча.
Тот затянулся,выпустил струйку дыма, долго следил за ней глазами.
–Когда я был молодым, в Джаггаре, у нас в полку была примета. Если на полковую кухню перестала поступать сгущёнка – жди. Либо большого наступления, чтобы разом всё закончить, либо такого отступления, что мало не покажется. – Он швырнул окурок, раздавил его каблуком. – Сгущёнка – она ведь не для питательности. Она для духа. Капелька сладкого посреди всего этого. – Семёныч посмотрел на Алексея. – У нас здесь сгущёнка ещё есть. Но её уже не выдают. Её прячут.
Он повернулся и пошёл внутрь, прихрамывая сильнее обычного. Алексей остался стоять, чувствуя, как холодный металлический привкус страха смешивается с табачной горечью на языке.
-–
После смены Алексей зашёл в супермаркет «Континент». По привычке. Рука сама тянулась к знакомым полкам: сигареты, вода, что-нибудь на ужин. Механический ритуал, от которого становилось спокойнее.
Огромный торговый зал, обычно ослепляющий яркостью, теперь напоминал вокзал после отмены всех рейсов. Музыка не играла. Гул голосов был приглушённым. Воздух пах пылью, пластиком и сдерживаемой паникой.
На многих стеллажах зияли пустоты, затянутые серой полиэтиленовой плёнкой. Особенно пустынно было в отделах бытовой техники. Но сердцевина тревоги билась в центре зала – у полок с бакалеей. Там, где ещё что-то было, толпились люди. Это не была толпа. Это было скопление индивидуумов, каждый из которых был замкнут в своём коконе тревоги, но двигались они при этом с пугающей синхронностью. Их глаза бегали по полкам, оценивая не только товар, но и соседа. Женщина лет пятидесяти, в пуховом платке, прижимала к груди две пятикилограммовые пачки гречки, будто младенцев, и озиралась.
Алексей взял тележку. Колёса скрипели по линолеуму, звук казался невыносимо громким. Он положил две последние пачки гречки по цене, от которой внутри всё сжалось. Потом – пачку соли, банку растворимого кофе, несколько банок рыбных консервов. Движения были автоматическими, как когда-то перед выходом на задание он проверял экипировку. Сейчас вместо ножа был скотч, вместо патронов – батарейки. Он прошёл в отдел товаров для дома, взял упаковку хозяйственного мыла, зажигалки, рулон прочного скотча. Всё это клал молча, почти не глядя.
У касс выстроилась очередь. Люди выгружали тележки, забитые под самый верх, и кассирши, девушки с синяками под глазами и пустыми лицами, проводили каждый товар со сканером с таким видом, будто ставили печать на смертном приговоре. Писк сканера звучал, как счётчик.
Рядом с кассами, у стены, стояли три банкомата. И здесь была своя очередь, более нервная. Мужчина в потёртой кожанке, прислонившись к стене, нервно таптал окурок, не отрывая глаз от экрана. Слышался его сдавленный, злой шёпот: «…лимит! Тысяча в сутки! Какой лимит на снятие своих денег?..»
Женщина перед ним обернулась и тихо сказала: «Молчите. А то ещё карту заблокируют за оскорбление банковской системы». Раньше это было бы хорошей шуткой, но сейчас всем было не до смеха. Мужчина замолчал, но его скулы ходили ходуном.
Алексей обошёл эту очередь стороной. На выходе, в стеклянном тамбуре, он увидел аптеку. Окно было открыто. Внутри, за прилавком, – пожилая женщина в белом халате. Перед ней – клиентка, лет сорока, с хорошим, интеллигентным лицом, на котором сейчас читался чистый, немой ужас.
– …но вы же всегда выписывали, – тихо, почти шёпотом говорила клиентка.
–Я выписывала, когда он был, – так же тихо, но чётко отвечала фармацевт. Она наклонилась ближе. – «Норд» больше не поступит. Все поставки из Вестарлии заморожены. Есть отечественный аналог. В три раза дешевле. Но, девонька, я тебе как человек… эффективность у него ниже. И побочки… ты понимаешь. Возьмёшь?
Клиентка молчала, сжимая кожаную сумку. Она смотрела куда-то в пространство за спиной фармацевта. Потом кивнула. Быстро, резко.
–Давайте. Только его. И… сколько есть.