Истеричка или право имею. Как женщин лечили от выдуманных болезней и игнорировали настоящие
ALL IN HER HEAD. The Truth and Lies Early Medicine Taught Us About Women's Bodies and Why It Matters Today by Elizabeth Comen, MD
Copyright 2024 by Elizabeth Comen, MD
В коллаже на обложке использованы иллюстрации: RetroClipArt, Morphart Creation / Shutterstock / FOTODOM
Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM
Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации: PanicAttack, Sketch Master, RetroClipArt / Shutterstock / FOTODOM
Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM
© Красильникова А. Ю., перевод на русский язык, 2025
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025
* * *
Посвящается моим Перл: почившим, живущим и будущим
Введение
День за днем я живу и работаю в тени смерти. Она всегда рядом: подслушивает каждую беседу, затемняет снимки там, где раковая масса укоренилась и разрослась, ходит за мной по смотровым кабинетам, выжидая двадцатиминутный прием каждого пациента. Смотровые выглядят почти стерильными, но при этом внушают спокойствие – светлые полы, выстланные линолеумом, и безмятежные виды природы – лужайка полевых цветов, журчащий ручей украшают стены, чтобы пациент, пока его осматривают на кушетке, мог ими любоваться. Даже медицинские халаты выглядят умиротворяюще: бело-розовые, из мягкого жатого ситца, они старательно поддерживают атмосферу идиллического спокойствия. Чтобы женщина во время приема могла представить, что она не в клинике, а, скажем, в спа-салоне.
Как будто это вообще возможно. Как будто кому-то когда-то удавалось просто взять и перестать чувствовать зловещее присутствие крадущейся смерти.
* * *
Одним августовским утром 2018 года тень смерти подобралась ко мне как никогда близко, и об умиротворяющей атмосфере спа-салона не могло быть и речи. Активный рабочий день в отделении опухолей молочной железы сопровождался шумом пищащих аппаратов, кругом сновали врачи и медсестры, слышались приглушенные голоса и редкие всхлипы над кроватями пациентов – даже плотные коричневые занавески не могли укрыть их от царящей вокруг суеты.
Я делаю глубокий вдох, мысленно подготавливая себя перед разговором с пациенткой. Чувствуя, как смерть подкрадывается к ним, люди часто боятся, что врач оставит их, откажется продолжать лечение – скажет, что ничего больше нельзя сделать, раз надежды на выздоровление нет. Однако даже если таргетная терапия[1] больше не приносит результатов, врач никогда не перестает заботиться о своем пациенте.
Этот визит – один из последних к моей пациентке – был, пожалуй, самым важным. Вместо обнадеживающего прогноза или нового плана лечения все, что я могла ей предложить, – просто быть рядом. В этот день нужно было дать несколько обещаний: я не оставлю тебя. Я помогу контролировать боль, постараюсь облегчить страдания. Помогу тебе и твоей семье встретить то, что грядет. Буду рядом до самого конца.
Когда я отодвинула занавеску у кровати, Эллен посмотрела на меня виновато. Ей было тяжело дышать, из живота и груди торчали трубки – последняя, безуспешная попытка откачать жидкость, которая заполняла тело, сдавливая органы, которые вот-вот были готовы отказать. Глаза приобрели характерный желтушный оттенок, а кожа впалых щек стала такой же бесцветной, как и унылая бежевая стена за ее кроватью. Волосы, которые она всегда укладывала в стильную, короткую эльфийскую стрижку, еще до того, как химиотерапия внесла свои существенные коррективы в их густоту, влажными прядями прилипли ко лбу.
Ухудшение наступило всего четыре недели назад, спустя шесть лет после того, как она впервые переступила порог моего кабинета с метастатическим, неизлечимым раком груди, который успел распространиться на кости, печень и легкие. Все эти годы я гордилась тем, что разработала такой курс лечения, который позволил ей не просто выживать, а по-настоящему жить: работать в некоммерческой организации, воспитывать четырех дочерей-подростков и много путешествовать с мужем и семьей. Каждая улыбающаяся фотография из приключений Эллен – будь она с дочерьми на вершине горы или же смеющаяся с мужем у подножия водопада – была победой и для меня тоже. Долгие годы терапия безотказно и эффективно работала на нас.
Но сегодня приключения Эллен подошли к концу. В палате словно застыло пограничное состояние – место, где пациентка существовала от одного прерывистого вдоха до другого, а неотвратимость ухода тяжело повисала в паузах между ними. Держа Эллен за руку, я выслушивала вопросы, на которые нет простых ответов: каково это – соскальзывать в небытие? Будет ли страшно? Придется ли терпеть боль? Когда разговор был окончен, она сжала мою ладонь, а я задержалась еще на несколько мгновений, давая время тому, что осталось невысказанным.
Наконец я наклонилась, чтобы обнять ее на прощание – в последний раз. Прижалась щекой к ее щеке. Ощутила влажность кожи, хрупкость истончившихся костей. Думала о том, какой она была отважной, удивительной, полной жизни и как хотелось подарить ей больше времени.
А потом она произнесла эти слова. Не последние, но те, которые я не забуду никогда:
«Простите, что заляпала вас своим потом».
* * *
Эллен была не первой пациенткой, от которой я слышала эти слова. Как онколог, специализирующийся на лечении рака молочной железы, я сидела рядом с тысячами женщин в момент, когда им ставили диагноз, угрожающий жизни. И в первые мгновения после того, как я сообщаю пациентке о раке, кем бы она ни была, реакция почти всегда одинаковая:
Я умру?
Почему это случилось со мной?
Простите, я вся вспотела.
Потоотделение, разумеется, – естественная физическая реакция на стресс, а что может быть более стрессовым, чем визит к онкологу? Ни одна болезнь не вызывает такого страха, как рак, и женщины, которых я принимаю каждый день, неизменно напуганы: их пугают страдания, смерть, годы ремиссии с постоянной угрозой рецидива. Но чувство, с которым я сталкиваюсь в смотровой чаще всего, более сильное и коварное, чем страх, – это стыд. Список того, за что пациентки извинялись передо мной за эти годы, бесконечен и противоестественен: они просят прощения не только за пот, но и за саму болезнь, за то, что им вообще пришлось обратиться за помощью. Они винят себя за пропущенные маммографии, за то, что не заметили симптомы, не смогли самостоятельно диагностировать у себя рак в безумном хаосе работы на полную ставку, материнства, заботы о престарелых родителях, ведения хозяйства. Они стыдятся даже побочных эффектов лечения и операций, которые спасают им жизнь. Одна из самых удивительных моих пациенток, волевая, не склонная к сантиментам семидесятипятилетняя женщина, вырастившая тринадцать детей и всю жизнь проработавшая на скотоводческой ферме, пришла на послеоперационный осмотр с тем, чего я никогда раньше не видела: телесного цвета накладным соском, приклеенным поверх шрама от мастэктомии[2]. Когда я спросила ее, зачем она сделала это, женщина ответила, что заказала его в интернете ради меня.
«Он такой уродливый, – сказала она о шраме. – Не хотела вас смущать».
За все годы обучения и практики в терапии и онкологии я не могу припомнить ни одного пациента-мужчину, который испытывал бы подобный стыд. Как врачу, стремящемуся помочь женщинам побороть болезнь, мне эта разница кажется необъяснимой.
Как исследователю истории медицины, мне известно, что в этом различии нет никакой загадки.
Женщины, которые извиняются передо мной за свою болезнь, – часть медицинского наследия, передававшегося сотни лет и заметного по сей день. Из этого наследия выросла определенная история. История о том, как должно выглядеть и что должно чувствовать женское тело – в работе, в развлечениях, в учебе и размышлениях, в сексе, в материнстве, в болезни и здравии – и да, даже на смертном одре. Авторы этой истории давно покинули нас, хотя их имена и портреты до сих пор можно увидеть в музеях, на мемориальных досках, в учебниках, по которым сегодняшние студенты-медики готовятся стать практикующими врачами. И хотя авторами этой истории действительно были мужчины, проблема не в этом.
Проблема в том, что эта история имеет крайне мало общего с действительностью.
* * *
Врачи, чьи труды сформировали мир медицины и определили место женщины в нем, были такими же, как и все мы: продуктами своего времени и опыта, подверженными влиянию не только современных им нравов, но и собственного эмоционального и социального опыта общения с женщинами, а также общественных ожиданий относительно взаимодействия врача с пациентками. В первом случае мы видим знакомый перечень патриархальных тревог о женщинах: их сексуальность, их работа, репродуктивные способности, опасные перспективы в случае, если они когда-нибудь станут полноправными творцами своей судьбы. Но во втором случае, отдельно от личных чувств врача по поводу этих угроз, стоит тот факт, что любой доктор, который поощрял бы дочь или жену пренебрегать предписаниями приличного общества, рисковал навлечь на себя гнев разъяренного отца или мужа пациентки (которые, разумеется, отказались бы оплачивать счет). В конце концов, у каждого есть хозяин, и вина лежит не столько на отдельных мужчинах, сколько на системе, в которой они жили и работали. Западное медицинское повествование в значительной степени избегало обсуждения женского тела, не говоря уже о том, чтобы признать его сильным, дееспособным или равноценным мужскому. В истории медицины, определяющей «нормальные» функции женского организма – как и женскую боль, удовольствие, силу и интеллектуальные способности, – голоса самих женщин удивительным образом отсутствуют.
Это было правдой двести лет назад. Это остается правдой и сегодня. Мы, возможно, оставили позади политику, экономику и эмоции, которые формировали жизнь женщин на протяжении всей истории – особенно в XIX веке, в период медицинских открытий, до сих пор определяющих медицинскую практику два столетия спустя, – но они не оставили нас. Это прошлое присутствует в каждом врачебном кабинете и каждом исследовательском институте, в смотровых, анатомических лабораториях, больничных коридорах и операционных. Оно преследует нас по пятам, пока мы пробираемся через медицинский лабиринт женского здоровья, построенный мужчинами, чьи представления о женщинах, хоть иногда и благонамеренные, в лучшем случае были ограниченными, а в худшем – параноидальными и оскорбительными. То прошлое было со мной в тот день в палате Эллен, такое же неуловимое и вездесущее, как сама смерть, притаившееся рядом с ней, пока она лежала, умирая. И потея. И извиняясь.
Когда женщины приходят ко мне на лечение, один из самых важных вопросов, который я задаю: «Что приносит вам радость?» Этот вопрос многих пациенток удивляет; в нашем коллективном понимании медицины роль врача – лечить болезнь и предотвращать смерть, а не проявлять любопытство к тому, какую жизнь вы хотите прожить. Но видеть в пациентках прежде всего людей – неотъемлемая часть врачебной практики. Если я назначу химиотерапию, способную вызвать повреждение нервов, женщине, чья страсть – игра на фортепиано, если я решу, что пожилую женщину не побеспокоят сексуальные побочные эффекты препарата, подавляющего рак, если я сосредоточусь на выживании пациентки в ущерб ее возможности жить полной жизнью после – значит, я потерпела неудачу.
Эта книга – продолжение того же священного долга: приподнять завесу над скрытой информацией. Пролить свет на тени этого зловещего наследия. Дать женщинам инструменты, необходимые не просто для выживания, но для полноценной жизни.
Если женщина думает в одиночестве, она думает о злом.
«Молот ведьм», 1487
В конце XV века католические священнослужители создали удивительный документ под названием Malleus Maleficarum или «Молот ведьм». В последующие столетия этот документ использовался для выслеживания и планомерного уничтожения десятков тысяч женщин, обвиненных в колдовстве. Эти убийства были не только моральным преступлением – они положили начало длительной кампании по вытеснению женщин из медицины, сделав их практику в этой сфере опасной, зачастую смертельно опасной. В то время растущее влияние церкви видоизменяло все стороны жизни, включая здравоохранение, насаждая моду на исцеление верой, где истинным лекарством от болезни считались исповедь и молитва. Поколения целительниц, в основном женщин, владевших практическими навыками в ботанике, акушерстве и лечении травами, подвергались пыткам и казням. «Молот ведьм» особенно явно обозначал угрозу, которую представляли собой целительницы, занимавшиеся репродуктивным здоровьем, беременностью и родами: «Ведьмы-повитухи различными способами убивают зачатое во чреве дитя и вызывают выкидыш; а если не делают этого, то приносят новорожденных детей в жертву Дьяволу». (Неудивительно, что страх священнослужителей перед повитухами, предлагающими травяные средства для прерывания беременности, уступал другой, более насущной тревоге: что ведьмы способны «лишить мужчину его мужского достоинства».)
Хотя в последующие столетия медицина и наука продвинулись вперед (а исцеление верой и сожжение женщин на костре вышли из моды), в медицине по-прежнему витал дух женоненавистничества и суеверий, питавший охоту на ведьм 1600-х годов. Научная революция подкрепила череду прорывов в медицинском знании – теорию микробов[3], лабораторную науку, зарождающиеся области статистики и эпидемиологии, появление профессиональных медицинских сообществ и школ, включая основание Американской медицинской ассоциации в 1847 году, – но в то же время женщин все активнее отстраняли не только от практики, но и от изучения медицины. Американские медицинские школы, созданные по образцу европейских, открывали путь к новому, престижному общественному положению врачей – и при этом в большинстве своем запрещали прием на учебу женщин. К началу XX века женщин планомерно вытеснили даже из тех областей, где они традиционно считались носительницами знаний. Дело было не только в теории микробов, лабораторной медицине и науке – акушерство, поглощенное новой специализацией гинекологией, теперь стало исключительной прерогативой мужского пола.
С этого момента врачи-мужчины превратились в уникальных, облеченных властью экспертов по женскому телу – в то время как женские знания и практики врачевания были низведены до уровня бабушкиных сказок. В последующие годы профессиональное поле медицины расслоилось по гендерному признаку на врачей с одной стороны и медсестер с другой: мир, где мужчины-звезды творили чудеса, а женщины на вторых ролях подтирали за ними. Роль женщин в медицине, как и в обществе, была строго регламентирована и подкреплена стереотипом о женской природе заботы: «Врачи лечат. Медсестры ухаживают».
Сегодня медицинские школы не закрывают двери перед женщинами – более того, девушек поступает больше, чем парней, – но возвеличивание маскулинного духа в медицине сохраняется, несмотря на улучшение гендерного баланса среди практикующих врачей. Академическая медицина по-прежнему превозносит авторство научных работ как вершину достижений; простая забота о пациентах не приносит ни славы, ни блеска. Женщины остаются недопредставленными и обделенными вниманием в медицинских исследованиях, хотя многие методы лечения по-разному воздействуют на женский и мужской организм. А когда в медицине возникают противоречия, они все еще разделяются по гендерному признаку, неизменно превознося рациональный, традиционный, мужской подход над расплывчатой, женственной «эзотерикой»: «восточное против западного», «природное против научного», «альтернативное против традиционного».
На следующих страницах мы познакомимся с женским телом так же, как это делают будущие врачи – и как они делали это с момента зарождения медицинской специализации в конце XIX века. Учебники по физиологии делят тело на одиннадцать отдельных систем органов: покровную, костную, мышечную, сердечно-сосудистую (кровеносную), дыхательную, пищеварительную, мочевыделительную, иммунную, нервную, эндокринную и репродуктивную. В медицинской школе я узнала, что эти системы в совокупности охватывают все человеческое тело, но опыт научил меня, что, когда речь идет о женщинах, литература умалчивает не меньше, чем раскрывает. (Например, изучение женской репродуктивной системы обходит стороной вопросы сексуальности и сексуального здоровья женщин вне контекста деторождения, что станет очевидным в нашей главе, посвященной репродукции и сексуальности.)
Вместе мы прольем свет на медикализированное женское тело и его слепые зоны, а также развеем мифы, невольно унаследованные через поколения. Мы вернемся в прошлое, чтобы встретиться с легендарными – а порой и печально известными – врачами, которые формировали медицину, и их пациентками, о которых они заботились (или, в некоторых случаях, не заботились). Мы исследуем санатории Европы XVIII века, анатомические лаборатории викторианского Нью-Йорка, импровизированные госпитали довоенного Юга. Мы станем свидетелями рассвета женской медицины во всем ее величии, а порой и жестокости, и заново откроем моменты, когда стремительное развитие врачебного искусства оставляло без внимания важнейшие вопросы и знания. И пока мы вместе путешествуем по прошлому, я буду опираться на свой опыт лечения тысяч женщин, а также на свидетельства ведущих врачей и ученых, чтобы проследить связь между медицинским прошлым и настоящим женщин. Сегодня нас обременяет не только наследие невежества, равнодушия, угнетения и подчинения в отношении женского здоровья, но и целая система, построенная вокруг этого: электронные медицинские карты, трудности страхования и узкие специалисты усложнили наше понимание и лечение организма, что сильнее всего сказалось на женщинах. Во многих областях патологии, специфичные для женского пола, остаются недофинансированными, малоизученными и часто неверно диагностируются.
* * *
Предвзятость в медицине распространяется как на женщин-врачей, так и на пациенток. И мой путь в медицинскую профессию был усеян препятствиями, специфичными для моего пола; меня недооценивали, принижали и предъявляли требования, с которыми не сталкивались мои коллеги-мужчины. Даже несмотря на то, что медицинские школы гордятся выпускными классами с преобладанием женщин, они гораздо реже занимают руководящие должности и за время карьеры зарабатывают на миллионы долларов меньше мужчин. Женщины-врачи чаще берут на себя добровольные роли «миротворцев» в академических учреждениях, их подталкивают к заботе, а не к лидерству. При этом исследования показывают, что женщины уделяют пациентам больше времени, проявляют больше эмпатии и лучше устанавливают с ними контакт (что приводит к лучшим результатам). Недавнее исследование показало, что у женщин, прооперированных мужчинами, значительно худшие исходы, включая летальные, чем у тех, кого оперировали женщины. (Что касается мужчин-пациентов, их результаты не зависели от пола хирурга.) Такие исследования выявляют не врожденное превосходство женщин-врачей, а то, как гендерные культурные нормы позволяют женщинам эффективнее мужчин удовлетворять потребности пациентов. Почему врачи-мужчины чаще перебивают пациентов? Может, дело в том, что от женщин ожидают лучшего умения слушать, меньше перебивать, проявлять эмоции и эмпатию? Что произойдет, если мы заложим эти ожидания в основу медицинского образования для всех врачей с самого начала? Как выглядела бы медицина, если бы всю женскую энергию, которую выдавливали и отодвигали в сторону на протяжении двух тысячелетий, впустили обратно?
Речь не о том, чтобы представить борьбу за власть между целителями и учеными или предположить, что современной медицине нужно включить сеансы лунных песнопений и лечение травами для достижения истинного равенства полов. Скорее это призыв к созданию медицинского мира, который был бы более человечным, целостным, способным видеть в пациенте цельную личность, а не набор сломанных частей.
* * *
Тысячи лет назад викинга-воина похоронили в могиле, украшенной мечом, топором, копьем, бронебойными стрелами, боевым ножом, двумя щитами и двумя конями – все указывало на опытного военачальника высокого ранга. Когда могилу обнаружили в конце XIX века, эксперты сошлись во мнении, что это должно быть место захоронения почитаемого воина-мужчины. Лишь в 1970-х годах некоторые ученые внимательнее взглянули на останки и задались вопросом: могли ли эти небольшие, изящные кости принадлежать женщине?
Научное сообщество воспротивилось; сама идея женщины-воина казалась слишком нелепой. И все же пятьдесят лет спустя анализ ДНК скелета викинга, проведенный остеологом Стокгольмского университета Анной Чельстрём, неопровержимо это доказал. Потребовалось так много времени и усилий лишь потому, что кости рассказывали иную историю, чем медицинские институты и эксперты 1800-х годов. Скелет явно принадлежал женщине, но мужчины видели лишь то, что хотели видеть, чему их научили.
История наблюдает и за нами. Когда через столетия студенты будут изучать останки сегодняшней медицинской системы, что они поймут о том, как мы заботились о женщинах? Будем ли мы покоиться рядом со своими трофеями, признанные за нашу силу, ценные воины в борьбе против страданий и болезней? Или мы останемся погребенными в руинах сломанной системы, из которой так и не нашли сил выбраться? Я не доживу до ответа – но чувствую, что должна попытаться.
В 1919 году, на Украине, моя прабабушка Перл, прижимая к себе детей, с ужасом наблюдала, как убивают ее мужа. Но когда солдаты обернулись и потянулись к ее сыну, она бросилась на них, сражаясь не на жизнь, а на смерть. Сын был спасен. Перл повезло меньше.
Раны, нанесенные солдатами, в конце концов оказались смертельными, но те несколько месяцев, что она прожила после нападения, были хуже, чем просто тяжелыми. Они были постыдными. Когда моя бабушка, ее дочь, рассказывала эту историю десятилетия спустя, она не говорила о чем-то конкретном, лишь отмечала, что смерть по сравнению с ними была благословением.
Я часто думаю о своей прабабушке, как думаю о пациентках, которых знала и потеряла. Думаю об Эллен, извиняющейся на смертном одре. Думаю о том, что она не была первой женщиной, сделавшей это, и не будет последней.
Но наши финальные мгновения на Земле не должны быть пропитаны страхом, стигмой и стыдом – как и моменты, которые мы проживаем до них. Нам нужно перестать извиняться за свои медицинские потребности и начать задавать вопросы, которые ведут к лучшему пониманию, лучшему здоровью и лучшей жизни. Нам нужно спросить, как выстроить отношения с нашим телом, которые будут не просто комфортными, а радостными; как понять, когда что-то не в порядке, и отстаивать свои потребности, а не извиняться за них; как ориентироваться в системе здравоохранения, которая никогда не будет совершенной, но может стать лучше; как быть такими же уверенными, информированными и убежденными в праве на достойную медицинскую помощь в кабинете врача, какими мы бываем в остальной жизни.
Слишком многие женщины впервые задавались этими вопросами, когда им оставались считаные месяцы. Я хочу, чтобы мы все задали их сейчас, без извинений, и продолжали вопрошать, пока не получим ответы. Эта книга – дань женским жизням: прожитым, потерянным и тем, которых они заслуживают.
Итак, начнем.
1. Кожа
Покровная система. Главное – то, что внутри
Тысяча девятьсот шестьдесят второй год. Тимми Джин Линдси двадцать девять лет, у нее ярко-голубые глаза и темные волосы, уложенные в короткий начес. Такая же прическа была у Софи Лорен[4], когда ее фотографировал Лумис Дин в конце 1950-х: коротко подстриженные на затылке, кудрявые и пышные сверху волосы. На Софи эта стрижка выглядела гламурно, небрежно и сексуально. На Тимми – практично: прическа скрывает ее всегда торчащие уши и не мешает во время работы, которой она занята постоянно. Ее история жизни коротка, но уже полна тупиков и упущенных возможностей: импульсивное замужество в пятнадцать, развод в двадцать шесть. Сейчас она работает на фабрике, на конвейере. Большинство ее коллег – женщины (собирать печатные платы из крошечных деталей легче, если у тебя маленькие руки), и большинство, как и она, с трудом сводят концы с концами. Шестеро детей, работа на фабрике, зарплаты едва хватает на самое необходимое.
Именно бедность приводит Тимми в больницу Джефферсона Дэвиса в Хьюстоне – бедность и стыд. После развода она пыталась встречаться с мужчинами, но все, что у нее осталось, – череда разбитых сердец и две безвкусные татуировки: красная роза на каждой груди. Ее последний бойфренд, Фред, уговорил ее сделать их во время совместного отпуска, и Тимми импульсивно согласилась. Теперь Фред исчез, а татуировки остались, каждый день напоминая о неудавшихся отношениях и совершённых ошибках. Татуировки можно удалить с помощью дермабразии, но она не может себе этого позволить, поэтому и сидит в смотровой городской больницы в ожидании свести их бесплатно.
Тимми хочет, чтобы кожа ее груди стала чистой, без отметин; хочет стереть все свидетельства – татуировки, отпуска, самого Фреда – из своей жизни и начать с чистого листа, словно ничего и не было.
Она не хочет грудные имплантаты.
Но все равно их получит.
* * *
Покровная система – самая большая в организме: она составляет всю его поверхность. Кожа, волосы, зубы, ногти: все это образует барьер между уязвимыми органами и суровым, опасным миром. Система, единственная цель которой – защищать внутреннее от внешнего. В результате медицина покровной системы включает в себя не только лечение сыпи, поражений и других патологий, но и более поверхностные вещи, например косметический и эстетический аспекты. Врачи, в первую очередь озабоченные красотой, вольны, если пожелают, уделять больше внимания стилю, чем содержанию, подрезая и подтягивая совершенно здоровые тела в надежде улучшить саму природу.
В отличие от других глав этой книги, в этой содержится не история о том, как женские проблемы со здоровьем оставались незамеченными, игнорировались или неверно диагностировались из-за отсутствия интереса. Напротив, именно одержимость врачей женскими телами, их красотой двигала многие достижения в этой области – порой без особого внимания к тому, что сами женщины думают об этом. На заре становления этой области мужчины-врачи оказались уполномочены выступать одновременно как пособниками, так и блюстителями женской красоты, придавая медицинскую легитимность социальному давлению быть красивой. Сегодня косметическая медицина балансирует между расширением возможностей женщин контролировать свое тело и заключением их в золотую клетку изнурительных стандартов красоты.
Несмотря на сегодняшнее восприятие косметической медицины как шикарного досуга для женщин высшего класса, пластическая хирургия берет начало на поле боя среди мужчин. Первыми пациентами были солдаты, а самые начальные и драматичные достижения в этой области представляли собой поиск решения проблемы лицевых травм, полученных на войне. Оружие той эпохи – гранаты, минометы и пулеметы – было беспрецедентным по воздействию на человеческое тело, способным как наносить массивные повреждения, так и буквально взрываться в лицо. Многие выжившие были жестоко обезображены: отсутствующие глаза, раздробленные челюсти, содранная кожа и оголенные кости, оставляющие зияющую черную дыру там, где раньше были нос и щека. Легитимизация пластической хирургии как медицинской области почти точно совпадает с возвращением в общество раненых ветеранов Первой мировой войны. Американская ассоциация пластических хирургов была основана в 1921 году, Американское общество пластической и реконструктивной хирургии – в 1931, а Американский совет пластической хирургии – в 1937. Последний институт ознаменовал прорыв: в следующем, 1938 году, он был официально признан подразделением Американского совета хирургии.
В то же время появление современной анестезиологии полностью изменило как саму природу хирургии, так и пациентов, обращавшихся за ней. До общей анестезии единственным способом перенести операцию было оставаться в полном сознании (или в лучшем случае в ступоре, вызванном алкоголем как обезболивающим), а пациентов привязывали или удерживали, чтобы они не дернулись, когда врач будет осуществлять надрез. Понятие плановой операции было немыслимым; учитывая боль и ужас процедуры, мало кто ложился под нож без крайней необходимости, а врачи ограничивались операциями, направленными на восстановление нормальных функций – жевания, глотания, дыхания, – а не внешнего вида. Но теперь врачи могли оперировать податливых, бессознательных пациентов, которые не дергались, не извивались и не кричали, а обещание проспать самую страшную часть операции привлекало в кабинет пластического хирурга совершенно новый тип людей. У хирургии появилась возможность самосовершенствоваться.
По мере развития этой области хирурги начали разделяться на два лагеря: те, кто делал реконструктивные операции на поврежденных лицах и телах, и те, кто выполнял косметические процедуры на в целом здоровых людях. И здесь граница между медицинским и моральным авторитетом начала размываться. Врачи, долго ценившиеся за свои знания в вопросах здоровья и исцеления, теперь стали также арбитрами эстетики. Красота, как всегда, была в глазах смотрящего, но теперь смотрящий держал скальпель.
«Если солдаты, чьи лица были изуродованы разрывающимися снарядами на поле боя, могли вернуться к почти нормальной жизни с новыми лицами, созданными волшебством новой науки пластической хирургии, почему женщины, чьи лица были разрушены не более взрывоопасной силой, чем рука времени, не могли бы вновь обрести четкие контуры молодости?»
доктор Макс Торек, пластический хирург, 1943 г.
Пациенты реконструктивной и косметической хирургии заметно разделились по гендерному признаку. Реконструкция была в основном прерогативой мужчин с обезображенными лицами и рассматривалась как медицинская необходимость, даже когда причина операции была, по сути, социальной: внешность монстра делала мужчину безработным, даже если функционально он мог нормально жить и работать. Но косметические хирурги, принимавшие в основном женщин, воспринимались более широким медицинским сообществом как нелегитимные: реконструктивные хирурги считались врачами, практикующими медицину, в то время как эстетические – шарлатанами, навязывающими сомнительные и ненужные процедуры некрасивым, доверчивым дамам.
И все же непривлекательная женщина, улучшившая свою внешность, действительно получала социальные и экономические преимущества, подобно мужчине, которому восстановили изуродованное лицо. Для последних нормальная внешность (если не явная красота) была ключом к тому, чтобы оставаться видимыми, трудоустроенными, продуктивными членами общества. Но для женщин, чей доступ к обществу был еще теснее связан не просто с нормальной внешностью, но с сексуальной привлекательностью, косметическая хирургия обещала сделать разницу между одиноким, несчастным существованием на обочине и полноценной, продуктивной жизнью жены и матери.
Мужчины могли сделать операцию и получить работу; женщины могли сделать то же самое и получить мужчину.
Вопрос был в том, как патологизировать положение некрасивой женщины, как представить хирургическое вмешательство для улучшения ее внешности вопросом медицинской необходимости, с той же неотложностью и легитимностью, что и восстановление внешности солдата, чей нос был снесен осколком.
* * *
Весна 1932 года. Толпа, где не хватает мест даже стоя, протиснулась в Большой бальный зал отеля «Пенсильвания» в Нью-Йорке. Зал огромный и роскошный, освещенный массивной хрустальной люстрой, свисающей с потолка, расписанного декоративным мотивом в стиле ар-нуво из переплетающихся кругов. Открытый пол окружен толстыми колоннами, поддерживающими галерею второго этажа; между каждой колонной тянется мраморный парапет высотой по пояс, украшенный сложными рельефными скульптурами и железными перилами сверху. Каждое место в бальном зале занято, и именно на этой галерее столпились, прижимаясь к перилам, оставшиеся зрители, разгоряченные предвкушением зрелища, которое разворачивалось прямо у них перед глазами. На платформе в центре комнаты, щурясь в свете двух огромных прожекторов, стоит Дж. Говард Крам в очках и хирургическом халате с закатанными выше локтя рукавами – но все взгляды прикованы к его пациентке, которая полулежит в кресле рядом с ним.
Мы знаем имя Крама, но не ее, и она не просто анонимна, но еще и бесформенна: белая простыня драпирует ее тело; белый тюрбан скрывает волосы. Верхняя половина ее лица скрыта за бумажной маской с маленькими ромбовидными прорезями, которые не совсем совпадают с ее глазами: виден только один, темно-карий, глядящий на толпу, которая завороженно смотрит на нее в ответ.
Крам уже проводил эту операцию перед публикой, в этом же бальном зале, когда более тысячи человек наблюдали за ним с изумлением. Его пациенткой в первый раз была шестидесятилетняя актриса по имени Марта Петель, бывшая красавица, чья привлекательность была восстановлена за два дня с помощью процедуры подтяжки лица, которую Крам называет «Голливуд». Но эта операция – нечто большее, особенное. Замаскированная женщина на его столе сегодня – не актриса, а убийца, недавно освобожденная из тюрьмы, где она отсидела двадцать лет за убийство мужа.
* * *
Годы спустя Крам напишет об этой пациентке, вспоминая день, когда она появилась в его кабинете: «Мог ли кто-нибудь не распознать то, что так ясно и определенно отразилось на ее лице? Следы того, что происходило в ее душе, отпечатались на внешности так же точно, как если бы скульптор высек их в камне».
По его мнению, связь между уродством и преступностью очевидна, даже органична: когда женщина столь явно выглядит как плохой человек, как она может не стать им? И если уродливое лицо порождает уродливый характер, то, несомненно, искупление можно найти в красоте, а вместе с тем и установить легитимность самого Крама как практикующего врача. Когда-нибудь, верит он, стражи медицинского общества наконец откроют свои двери таким докторам, как он. Они поймут, как неправы были, отвергая его, пренебрегая им, называя шарлатаном и мошенником. Когда-нибудь, уверен Крам, весь мир придет к пониманию того, что потрясенная аудитория перед ним так интуитивно чувствует: что некоторые из самых жестоких патологий – те, что проникают лишь на глубину кожи.
Пациентка Крама сидит, ожидая своего преображения. Ее выражение лица, то немногое, что видно из-за маски, безмятежно. Ее лицо онемело от новокаина. Она готова: стать новой, целостной, стереть все следы человека, который лишил жизни мужчину и провел последние двадцать лет в клетке. Выглядеть как женщина, заслуживающая лучшей жизни, а затем, возможно, получить ее.
Когда опускается скальпель, когда врач делает надрез, она не издает ни звука.
«Хоть пластическая хирургия и не может искоренить внутренние признаки и шрамы в сердце, нет сомнений, что устранение внешних признаков может сделать многое для его исцеления и восстановления».
доктор Дж. Говард Крам, 1933 г.
Дж. Говард Крам стал одним из самых известных и востребованных пластических хирургов своей эпохи – и, пожалуй, первым знаменитым пластическим хирургом за десятилетия до того, как идея сама по себе стала привычной. Он первым начал продвигать пластическую хирургию как своего рода зрелищный спорт, и его публичные демонстрации кажутся очевидным предвестником аккаунтов в социальных сетях или шоу радикальных преображений, где в наши дни знаменитые пластические хирурги рекламируют свои услуги по преображению. Когда журнал New Yorker писал о его процедуре подтяжки лица в июле 1932 года, текст передавал восхищение, восторг и лишь малейший намек на иронию: «Он не берется за полных женщин и оперирует очень мало мужчин», – отмечал автор, добавляя, что «множество подтянутых женщин никогда не признавались в этом даже своим ближайшим подругам. А своим любопытным мужьям говорят, что порезались в такси».
Возможно, именно потому, что он так опередил свое время, личность, практика и философия Крама оказались слишком дикими для людей из Американской медицинской ассоциации; он так и не получил ни членства, ни уважения, которое оказывали врачам в более «серьезных» медицинских дисциплинах. Несомненно, ему было бы интересно увидеть, как его шоуменство в конце концов нашло отклик у современной аудитории: невозможно не заметить параллели между верой Крама в то, что он может реабилитировать убийцу, сделав ее красивой, и предпосылкой таких шоу, как «Экстремальное преображение»[5] или недолговечное, садистское реалити-шоу под названием «Лебедь»[6]. В последнем «некрасивые» женщины проводили три месяца в доме без зеркал, подвергаясь не только множественным пластическим операциям, но и коучингу, стоматологическому лечению и интенсивной терапии, пока вновь не появлялись преображенными. Финальному показу неизменно предшествовали восторженные отзывы домашнего терапевта о новой жизни участницы, о том, как ее хирургически вылепленные лицо и тело позволили ей начать внутреннее исцеление.
И все же Крам был прав в отношении патологической природы уродства и его влияния на жизнь женщин – тема, о которой он высказывался в 1930-х годах словами, которые звучат жутко (и, возможно, удручающе) современно: несмотря на «нынешнюю всемирную эмансипацию женщины… красивое лицо по-прежнему считается одним из самых ценных активов женщины».
Идея медицинской связи между здоровьем, благополучием и красотой – разбитое сердце внутри, исковерканное лицо снаружи – вскоре стала центральной в практике плановых косметических вмешательств у в целом здоровых женщин. Пластические хирурги искали научно обоснованную легитимность для своей области и стремились дистанцироваться от расплывчатых, субъективных понятий эстетики, переосмысливая свою работу как нечто близкое к психиатрии – только здесь психическая проблема имела хирургическое решение.
Внезапно уродство перестало быть эстетическим вопросом и стало патологическим, болезнью, симптомы которой проявлялись как психологическое состояние – комплекс неполноценности. Непривлекательные черты (или следы возрастных изменений) все чаще переосмысливались как «деформации», делающие пациента неспособным жить нормальной жизнью. Стремление придать научную легитимность косметическим операциям привело к поистине удивительным и часто расистским линиям рассуждения: в какой-то момент критерии диагностики деформации были пронизаны расовыми стереотипами о нежелательности «этнических» черт, поскольку пластические хирурги утверждали, что переделка пациентов для придания им более общего (читай: белого) вида спасет их от преследований, дискриминации и других психологических травм. Забавно, что врачи также утверждали, что пациенту необязательно быть представителем этнического меньшинства, чтобы получить психологическую пользу от этих процедур; с медицинской точки зрения, по их словам, выглядеть как еврей или азиат было так же плохо, как и быть им.
Один из врачей, Максвелл Мальц, зашел так далеко, что даже предположил: студента колледжа, совершившего самоубийство, можно было бы спасти – нужно было просто вовремя исправить его большой, неправильной формы нос.
В 1943 году пластический хирург Макс Торек поэтично высказался о спасительном благе для психического здоровья, которое предлагала доступность косметической хирургии: «Внезапная надежда, захлестывающая женские – а иногда и мужские – сердца, что там, где природа была скупа на дары красоты, нож хирурга мог исправить этот недостаток».
Конечно, именно женщины считались находящимися в наиболее невыгодном положении из-за того, что их обошли стороной, когда природа раздавала красоту. Уравнивание женского уродства с тем типом меняющего жизнь обезображивания, которое заставляло бывших солдат нуждаться в операции, просто чтобы жить как все, работает только в мире, где социальная ценность женщины неразрывно связана с ее внешностью – и не только с ней, но и с сексуальной привлекательностью. И поэтому, возможно, было неизбежно, что взгляд и скальпель пластического хирурга в конце концов будут направлены ниже шеи.
«Фрэнк был очень квалифицированным врачом, но ему нравилась большая грудь».
доктор Бернард Паттен, невролог на пенсии и друг доктора Фрэнка Джероу, 2007 г.
Наступил 1962 год, и доктор Фрэнк Джероу успешно установил первый силиконовый грудной имплантат взрослой пациентке по имени Эсмеральда. Прошло три недели после операции, без осложнений… за исключением, конечно, того, что сука все время пытается удалить имплантат, прогрызая швы.
А проблема-то была в том, что Эсмеральда – собака. Если Джероу собирался продвинуть практику увеличения груди – и, что, возможно, еще важнее, утереть нос своим коллегам из Джефферсон Дэвис, которые в настоящее время работают над созданием искусственного сердца, – ему был нужен человек-испытуемый для проверки своего изобретения.
Как по заказу, Тимми Джин Линдси и ее татуированная грудь ждут его в смотровой комнате прямо по коридору.
Джероу вместе с другом и коллегой доктором Томасом Кронином работает на передовой новой – и совершенно нерегулируемой – области пластической хирургии. Увеличение груди – процедура, все еще находящаяся в зачаточном состоянии, и Джероу уверен, что может улучшить текущие доступные варианты, которые выглядят неестественно, а на ощупь – еще хуже. Именно посещение банка крови вызывает у него озарение: взяв в руку пакет с кровью, Джероу не может не заметить, что тактильное ощущение не отличается от того, как если бы он сжимал женскую грудь.
Он вдохновляется идеей наполнения настоящей груди пакетами, содержащими если не кровь, то похожее на нее вещество, которое увеличило бы их размер, но на вид и на ощупь было бы максимально близко к естественным формам. Следующий прорыв происходит, когда Джероу и Кронин узнают о существовании силикона. Это вещество имеет нужную плотность и дает правильные ощущения. До этого врачи пытались вводить шприцы с силиконом непосредственно в грудную ткань пациенток, часто используя в качестве подопытных молодых жен студентов-медиков. Но результаты были не очень хорошими; силикон оседал неравномерно, а затем обрастал рубцовой тканью, вызывая болезненное затвердение, даже обезображивание. Заключение силикона в оболочку оказывается ключевым решением. Именно такой тип имплантата Джероу и Кронин устанавливают собаке Эсмеральде – а затем, вскоре после этого, двадцатидевятилетней Тимми Джин Линдси.
Джероу уже встречался с Тимми однажды, когда она пришла удалить татуировки. Хотя у нее нет мыслей об увеличении груди, он не может не заметить в ней идеального кандидата: она молода, здорова, и у нее грудь второго размера, которая выглядит… ну, так, как обычно выглядит грудь после того, как женщина родила и выкормила шестерых детей. Но когда Джероу спрашивает свою пациентку, не хочет ли она грудные имплантаты, та решительно сопротивляется. Грудь ее не беспокоит, и к тому же она слышала ужасные истории о женщинах, которые пытались увеличить формы с помощью губчатых имплантатов или инъекций силикона. Она даже знает одну из них – ее двоюродная сестра перенесла подобную процедуру, а в результате лишь стала подтверждением того, что новая грудь не сохраняла форму, а силикон расплывался во время сна.
Но на деле нежелание Тимми Джин Линдси устанавливать импланты не имеет ровным счетом никакого значения. Ее врачи хотят, чтобы она их захотела. Им это нужно. И когда она снова отказывается, говоря им, что предпочла бы прижать уши, чем увеличить грудь, Джероу и Кронин парируют, что исправят и их тоже – если она согласится на операцию.
В итоге Тимми покидает больницу, выглядя совсем иначе, чем когда пришла: ее уши больше не торчат. Ее татуировки исчезли. Вместо этого у нее пара едва заметных парных шрамов там, где установили имплантаты – и пара не таких уж незаметных чашечек третьего размера.
* * *
Для врачей, участвовавших в преображении Тимми Джин Линдси, все закончилось хорошо: успешная операция на согласной, хотя и принужденной к этому пациентке. Когда журналисты Houston Chronicle спустя десятилетия разыскали доктора Томаса Биггса, единственного оставшегося в живых члена хирургической бригады, его воспоминания были радужными: «Она доверилась нам без малейших колебаний», – сказал он. Возможно, к тому моменту, когда Линдси оказалась на операционном столе, так оно и было, но, похоже, все упустили из виду тот факт, что процедура не была ее идеей и что на самом деле у нее не было ни малейшего желания ее проводить.
Впрочем, Тимми Джин Линдси была нетипичной пациенткой. Большинство пластических хирургов привыкли иметь дело с пациентами, которые не просто добровольно оказались в их кабинете, но и самостоятельно обратились за их услугами. Когда пациентка переступает порог клиники пластической хирургии, она приходит с определенной целью, с проблемой: горбатый нос, нависшее веко, скошенный подбородок. Здесь нет медицинской загадки, нет озадачивающих симптомов, требующих объяснения. Пациентка приходит с собственным диагнозом, а хирург берется за скальпель.
Эта динамика отношений между врачом и пациентом не только уникальна, но и часто имеет гендерный характер: большинство пациентов пластической хирургии – женщины, и большинство из них получают лечение у врачей-мужчин. В других областях медицины достигнут значительный прогресс в гендерном равенстве; эта же область, несмотря на некоторые постепенные изменения, остается в значительной степени во власти мужчин. Исследование 2017 года показало, что мужчин – пластических хирургов в пять раз больше, чем женщин; в Американском обществе пластических хирургов первый президент-женщина появилась только в 2007 году.
В результате история пластической хирургии – это прежде всего история о врачах-мужчинах, оперирующих пациенток-женщин. Но, что еще важнее, это история о мужчинах, обладающих властью делать женщин красивыми и правом решать, как должна выглядеть «красота».
Развитие новых и усовершенствованных методов пластической хирургии часто определялось личным вкусом врача-мужчины, а не тем, чего хотели сами женщины, а пациентки воспринимались скорее как подопытные, чем как потребители, формирующие спрос.
Разработка, совершенствование и распространение той или иной процедуры всегда зависели от того, найдет ли ее мужчина достаточно интересной, чтобы заниматься ею.
Это касается не только косметических, но и реконструктивных процедур, когда пациентку изуродовало нечто гораздо более жестокое, чем просто течение времени. Еще в середине 1970-х годов многие врачи считали реконструкцию груди у пациенток после мастэктомии[7] легкомысленным и ненужным делом. Мысль о том, что женщины, перенесшие радикальную мастэктомию[8], могут быть травмированы необратимым обезображиванием своего тела, высмеивалась, в том числе некоторыми из самых уважаемых врачей того времени. Т. А. Уотсон, ведущий радиационный онколог, лечивший пациенток с раком груди, писал в 1966 году, что внушаемые женщины только делают вид, что опустошены потерей груди, лишь потому, что врачи настаивают на расспросах об этом: «Мы часто поражаемся терапевтическим страстям, вызванным тем, что является… поражением поверхностного, легко удаляемого утилитарного придатка».
Отношение Уотсона к реконструкции и к женщинам, которые ее хотели, свидетельствует не только о серьезном отсутствии сострадания («легко удаляемый утилитарный придаток»!!!), но и об однонаправленном мышлении, нацеленном на агрессивное искоренение болезни любой ценой. Врачи трудились для того, чтобы не дать женщинам умереть, а не для того, чтобы обеспечить качество их жизни после этого. Действительно, нежелание реконструировать грудь после мастэктомии отчасти проистекало из страха врачей пропустить рецидив рака. Поэтому от пациенток просто ожидали, что они смирятся со своим безгрудым телом; в конце концов, по словам Уотсона, они не теряли ничего ценного.
Безусловно, у Уотсона были критики среди онкологов и хирургов того времени, и некоторые врачи не только содрогались от его бессердечности, но и упорно работали над развитием менее травматичных методов лечения – например, лампэктомии[9] и лучевой терапии[10] вместо полной ампутации груди. Но главное достижение – использование грудных имплантатов как реконструктивного решения для женщин, перенесших мастэктомию, – в конечном счете было разработано не врачом, который лечил рак, а пластическим хирургом, питавшим слабость к большой груди.
«Я так горжусь тем, что эта процедура доступна стольким женщинам. Реконструкция – это не тщеславие. Я считаю, это необходимость. Грудь снова выглядит наполненной. Я очень рада, если силиконовые имплантаты доктора Джероу положили этому начало».
Тимми Джин Линдси, New York Daily News, 2012 г.
На протяжении многих лет журналисты часто обращались к Тимми Джин Линдси, чтобы она вспомнила о своей роли подопытного кролика доктора Джероу. Общие представления и государственное регулирование в отношении силиконовых имплантатов продолжали развиваться с тех пор, как Линдси перенесла операцию; тысячи женщин в итоге подали иски против Dow Corning, производителя, утверждая, что их имплантаты вызвали заболевания соединительной ткани и рак, и FDA[11] поспешно запретило силиконовые имплантаты в 1992 году (мораторий был снят четырнадцать лет спустя). Но хотя имплантаты Линдси со временем кальцифицировались, она никогда их не удаляла. И когда ее спрашивали, что она думает об операции сейчас, суть ее комментариев была неоднозначной. В одном случае она сказала, что считает привилегией то, что ей предложили операцию, по-видимому не осознавая, что она тоже кое-что дала врачам. И хотя она свидетельствовала о возросшем внимании со стороны мужчин, которых привлекла ее новая грудь, в интервью, которые она давала в более зрелом возрасте, Тимми утешалась и гордилась тем, что ее участие в этой экспериментальной операции могло помочь нормализовать процедуру для пациенток после мастэктомии.
Можно утверждать, что силиконовые имплантаты Джероу действительно сыграли большую роль в реконструктивных операциях для женщин, потерявших грудь из-за рака. Но сам Джероу никогда не рассматривал имплантаты в таком альтруистическом ключе; он был просто парнем, которому нравилась грудь и особенно нравилась идея сделать грудь больше. Целевой аудиторией для его операции были не онкологические пациентки, а женщины, чья грудь обвисла после родов.
Как и многие мужчины, упомянутые в этой книге, Джероу сумел положительно повлиять на свою область не благодаря благим намерениям, а вопреки некоторым глубоко сомнительным. После того как они с Кронином запатентовали свою технологию имплантатов, оба врача отправились в поход за легитимизацией операций по увеличению груди, используя ставшую теперь знакомой логику о том, что маленькая грудь – это ограничивающая жизнь деформация. Замечания Джероу на Третьем международном конгрессе пластической хирургии в 1963 году не оставляют сомнений в том, где были его приоритеты:
«Уже несколько лет, по крайней мере в Соединенных Штатах, женщины озабочены своей грудью. Возможно, это во многом связано с огромным количеством публичного внимания, которое уделяется некоторым киноактрисам, которых природа щедро наградила большим размером груди. Многие женщины с ограниченным развитием молочных желез крайне болезненно реагируют на такое положение вещей, очевидно чувствуя себя менее женственными и, следовательно, менее привлекательными. Хотя большинство таких женщин довольствуются или, по крайней мере, мирятся с „накладками“, вероятно, все они были бы счастливее, если бы каким-то образом могли получить приятное увеличение изнутри».
Если представление о том, что маленькая грудь – это деформация, требующая хирургической коррекции, кажется абсурдным, то в области пластической хирургии оно таковым не считалось. Врачи переименовали состояние малой груди в пугающий медицинский термин «микромастия», который быстро стал повсеместным в медицинских справочниках и учебниках. Через двадцать лет после того, как Джероу и Кронин убедили Тимми Джин Линдси позволить им установить имплантаты в ее грудь, Американское общество пластической и реконструктивной хирургии обратилось в FDA с просьбой дерегулировать силиконовые имплантаты как вопрос медицинской необходимости, описывая маленькую грудь не просто как деформацию, а как заболевание: «Мы наблюдаем существенный и растущий объем медицинской информации и мнений, однако, о том, что эти деформации на самом деле являются заболеванием, которое у большинства пациенток приводит к чувству неполноценности, отсутствию уверенности в себе, искажению образа тела и полному отсутствию благополучия из-за недостатка самовоспринимаемой женственности. Увеличение женской груди, следовательно, часто очень необходимо для обеспечения улучшенного качества жизни пациентки».
И так, пока такие врачи, как Т. А. Уотсон, все еще осуждали эгоистический нарциссизм женщин, которые скорбели о потере своих «поверхностных, легко удаляемых утилитарных придатков» – даже когда они спасали их жизни, – Фрэнк Джероу не только стал пионером практики увеличения груди, но и внедрил в общественное сознание идею о том, что это жизненно важная, даже медицински необходимая процедура. Он не просто увеличивал женщинам грудь. Он дал им разрешение заботиться о том, как выглядит их грудь, верить, что это не легко удаляемые придатки, а ценный и жизненно важный актив их женственности, здоровья, счастья.
«Многие люди, не без оснований, думали, что триумф феминизма отодвинет красоту на задний план в том, что касается ее важности в жизни женщины. Но сила красоты непобедима, как любовь или смерть».
доктор Дж. Говард Крам, 1929 г.
Существует талмудическая пословица, которую когда-то популяризировала Анаис Нин, всемирно известная французская писательница-дневниковед и гедонистка: «Мы видим вещи не такими, какие они есть, а такими, какие мы есть». Но когда Нин смотрела в зеркало, она видела нечто иное: физические несовершенства, которые уже сдерживали ее и которые только еще больше снизят ее ценность для общества по мере старения. Фактически Нин дважды перенесла косметическую операцию: ринопластику в тридцать лет и подтяжку лица немного позже. Операция на носу, которую она сделала в начале – середине 1930-х годов, была все еще довольно необычной в то время, и Нин полностью осознавала, что рискует навсегда испортить свое лицо в стремлении сделать его немного красивее; она писала в своем дневнике, что планирует разорвать связи практически со всеми и уйти из публичной жизни, если операция пойдет не так. И все же, когда она проснулась и посмотрела в зеркало, ее реакция была чистым восторгом: «И вот наступил момент, когда я увидела свой нос в зеркале, окровавленный и прямой – греческий!»
Задолго до того, как случайные подтяжки и подрезки вошли в моду, у Нин было такое же интуитивное понимание, как у Крама, относительно местонахождения ее социальной ценности: не в сердце и не в творчестве, а на поверхности кожи. Также ключевым для понимания Нин было то, что красота была тем, к чему она могла стремиться, но не определять, потому что привлекательность – это не только о красоте, но о желанности. И кто решал, что было желанным?
Мужчины, конечно.
Сто лет прогресса, как в феминизме, так и в медицине, ничего не сделали для разрешения напряженности вокруг косметической хирургии. С одной стороны, мы воображаем, что женщины наделены возможностью изменить свою внешность – за исключением того, что это «наделение возможностями» принимает форму полного и абсолютного подчинения, женщина лежит без сознания на столе, пока едва знакомый ей человек с лезвием режет ее податливую плоть.
Как нам относиться к противоречащим представлениям о том, что красота – самое поверхностное и пустое из стремлений и в то же время она является величайшим активом, который может иметь женщина?
Сегодня этот парадокс лучше всего иллюстрируется ростом медицинских спа-салонов, учреждений, которые полностью воплощают напряжение между медициной и эстетикой, здоровьем и красотой. Но медспа – это просто последняя итерация давней традиции, согласно которой одобрение врача работает на статус серьезности, легитимности процедур красоты: Palmolive, например, с 1946 по 1953 год размещала рекламу, продвигая его как одобренный врачами продукт, обещая «более прекрасный цвет лица» в контексте идеи о том, что чистая кожа – признак хорошего здоровья. Это закономерность, встречающаяся на протяжении всей истории. В 1962 году женщину на установку имплантов уговаривает врач, одержимый идеей о красоте именно большой груди, а ведь она их никогда не хотела и не просила; в 1983 году медицинское сообщество проповедует медицинскую необходимость в увеличении груди; а к 2010 году установка грудных имплантатов становится самой популярной косметической операцией в Соединенных Штатах.
Пластическая хирургия сегодня регулируется гораздо строже, чем когда доктор Джероу установил непроверенные имплантаты в грудь Тимми Джин Линдси в 1962 году. Но наследие тех ранних дней все еще с нами – включая процесс, посредством которого нормальное, здоровое тело женщины патологизируется как деформация, нуждающаяся в хирургическом исправлении, и где «идеал» основан столько же на том, чего желают мужчины, сколько на том, чего хотят женщины.
«Эта куколка с изгибами пришла на полную абдоминопластику[12] и BBL[13] с „Липосакцией 360“. После операции прошел всего месяц, и она в восторге от результатов. Доктор точно понял, что ей было нужно».
доктор Эндрю Джимерсон II, пост в социальных сетях, 2022 г.
Его зовут Эндрю Джимерсон, но все называют его «Доктор Соблазнительные Формы» – под таким именем он ведет свой блог в социальных сетях, где рекламирует подтяжки ягодиц, грудные имплантаты и другие косметические операции более чем полумиллиону подписчиков. Посты игривые, дерзкие, откровенно провокационные. На одном видео пациентка сидит в кресле для осмотра, с сожалением смотрит в камеру, над ней значится текст: «Я бы никогда не стала танцевать ради BBL». Она качает головой и рассекает воздух руко�