Багровый космос

ГЛАВА 1: ПРОДУКТЫ РАСПАДА

Пять человек на МКС. Экипаж. Химическая реакция в пробирке, которую кто-то забыл остановить.

Первое, что понимаешь на станции – не законы невесомости. А то, что у каждого народа свой уникальный способ разлагаться.

Возьмём, к примеру, тюбик с борщом. Он был у Александра. Борщ в тюбике – это уже акт агрессии. Концентрированная тоска по Родине, по картофелине, которая сопротивляется зубам, по сметане, которая тонет, как белый айсберг в багровом океане. Когда Александр вскрывал его, запах вырывался наружу с таким облегчением, будто сидел в тюрьме. Запах тёплой земли, свёклы и дешёвой тушёнки. Запах безысходности, которая уже смирилась с собой, будто разложение – это процесс сытный и неизбежный, как зима в январе.

Американец Чад ел гуакамоле из такого же тюбика. Зелёную воздушную пасту, которая пахла химическим свежеоткрытым альпийским лугом. Продукт американского распада – это аромат успешной маскировки. Он пахнет не едой, а маркетинговым отделом, который убедил твои рецепторы, что пластик – это «натурально» и «органик». Запах тотального отрицания конца. Чад улыбался, втирая эту зелёную слизь в рот. Его разложение должно было быть стерильным, без запаха, упакованным в биоразлагаемый мешок.

Но хуже всего был запах кожи. На пятый день начинаешь различать.

Кожа немки Гретхен пахла цинковой мазью и холодным потом. Потом солдата, который не стекает каплями, а испаряется сразу, оставляя на коже налёт соли и эффективности. Её можно было понюхать и сразу понять: этот организм в стрессе работает, как швейцарские часы. Металл, соль, чистая функция. Её распад будет точным, как взрыв инженерной гранаты.

Китаец Ли Вэй почти не пах. Точнее, он пах слабым зелёным чаем и сушёными водорослями. Это был запах терпения. Запах тысячелетнего ожидания. Он не маскировался, как американец. Он просто минимизировал свое присутствие до нуля, растворялся в атмосфере станции, становясь её частью. Его разложение было бы тихим, как опавший лист в пруду.

А потом была Элоиза. Француженка Элоиза.

Её кожа пахла. Боже, как она пахла. Это был не просто парфюм, забивший в третий день все фильтры. Это была сложная композиция: крем за пятьсот евро за унцию, шампунь с экстрактом аргании, дорогое мыло, которое не сушит кожу, а «воспитывает» её. И под всем этим – тончайшая, едва уловимая нота страха. Страха, который потеет. Не солёный пот Гретхен, а кисленький, цветочный, как прокисшее шампанское. Продукт французского распада – когда твоя плоть, тщательно выдержанная и законсервированная в роскоши, начинает тихо и брезгливо портиться. Её разложение будет скандалом, предательством против самой себя. Оно уже началось. Это был запах красивой туши, которую только-только тронул червячок.

Александр вдыхал этот микс каждый день. Борщ, гуакамоле, цинк, слабый чай и дорогая гниль. Он сидел, пристёгнутый, и смотрел, как по стеклу иллюминатора ползёт капля его пота, вобравшая в себя все эти запахи. Крошечный шарик апокалипсиса. Химический портрет их обречённого маленького мира.

Он ещё не знал, что скоро продукты распада перестанут быть метафорическими. Но это будет чуть позже. А пока он просто вдыхал и думал, что вонь от борща – самая честная в этом оркестре. Она, по крайней мере, не притворялась чем-то другим.

ГЛАВА 2: ПРОТОКОЛ «ЛЕПЕСТОК»

У НАСА, «Роскосмоса», ЕКА и всех остальных есть протоколы на все случаи космической жизни. Разгерметизация. Пожар. Выход из строя туалета. Столкновение с микрометеоритом. Отравление борщом.

Существует даже протокол на случай гибели Земли. Он называется «Лепесток».

Это не шутка. Александр читал его однажды, в рамках курса «экстремальной психологии». Курс вёл психолог с лицом варёной курицы, которая никогда не была выше уровня моря. Протокол «Лепесток» предполагал, что в результате глобальной катастрофы – пандемии, удара астероида, ядерного обмена – связь с ЦУПами прервется на срок более 72 часов. И больше не восстановится.

«Лепесток» – потому что экипаж МКС становится последним лепестком, оторванным от мёртвого цветка человечества. Поэтично, блядь. Придумал, наверное, тот же психолог.

Суть протокола была не в выживании. Выживать в космосе без Земли – всё равно что пытаться дышать, привязав к лицу воздушный шарик. Суть была в «поддержании человеческого достоинства в терминальной фазе изоляции». Чёткий распорядок дня. Совместные приёмы пищи. Психологические дебрифинги. Ведение дневников для «гипотетических будущих поколений или внеземного разума». То есть, нужно было красиво и упорядоченно сойти с ума, попутно описывая процесс в протоколе для инопланетян, которым на наши дневники будет насрать.

Александр всегда думал, что «Лепесток» – это такая бюрократическая мастурбация. Ритуал для успокоения совести тех, кто посылает людей в жестяную банку на орбиту. Пока это действительно не случилось.

Сначала Земля начала мигать.

Как лампочка. В ночной стороне планеты, там, где всегда горели жёлтые пунктиры мегаполисов, стали появляться крошечные белые точки. Одна в Европе. Другая в Северной Америке. Третья, четвертая. Они не гасли, как вспышки молний. Они разрастались. Как капли яда на промокашке. Белое ядро, а вокруг него быстро ползущее по континентам алое сияние.

Тишина на станции стала густой, как желе. Только гул вентиляторов и собственное свистящее дыхание в ушах.

Чад первым нарушил молчание. Он упёрся пальцем в монитор, показывающий Землю.

– Что это? – спросил он голосом, лишённым всякой интонации. – Световое шоу?

Гретхен, не отрывая глаз от иллюминатора, пробормотала:

– Координаты… совпадают с центрами управления ПРО и шахтными комплексами. Тактико-технические характеристики вспышек соответствуют термоядерным детонациям мегатонного класса.

Она сказала это так, будто читала прогноз погоды. Характеристики вспышек соответствуют. Александр посмотрел на неё. Её лицо было бледным, но абсолютно спокойным. Солдат, видящий подтверждение теории.

Элоиза засмеялась. Короткий истеричный звук, похожий на лопнувшую струну.

– Не может быть, – прошептала она. – Это… упражнение какое-то? Симуляция?

Ли Вэй молчал. Он смотрел на свою родину, на ту часть Азии, где ещё темно, но белые язвы уже начинали проступать и там. Его лицо было облачено в каменную маску.

Александр оттолкнулся к пульту связи. Его пальцы ритмично набрали код сеанса с ЦУПом в Королёве.

– «Заря», «Заря», здесь «Альтаир». Приём.

Тишина в ответ. Мёртвая, всепоглощающая тишина физического вакуума. Он переключил каналы. Хьюстон. Цзицюань. Тулуза. Та же тишина. Только шипение космоса.

Тогда он полез в бортовой компьютер. Нашёл папку «ЭКСТРЕННЫЕ ПРОТОКОЛЫ». Файл «L-03-PETAL.djvu».

Открыл его. На первой странице горел красный штамп: «АКТИВИРОВАН».

А под ним был текст:

«Шаг 1. Официально объявить экипажу об активации Протокола «Лепесток». Рекомендуемая формулировка: «Коллеги, в связи с невозможностью установления связи с Землёй, вступает в силу план действий на случай непредвиденных обстоятельств L-03. Наша задача – сохранить наследие человечества и достоинство до последней возможности».»

Александр посмотрел на остальных. Чад обхватил голову руками. Гретхен методично проверяла датчики радиационного фона. Элоиза плакала, тихо, по-кошачьи, размазывая по щекам чёрную тушь, которая теперь плыла в невесомости грязными сферами. Ли Вэй смотрел в никуда.

Александр откашлялся. Его голос прозвучал громко и нелепо в этой жестяной бочке, плывущей над адом.

– Коллеги, – сказал он, глядя в экран с идиотским протоколом. – В связи с невозможностью установления связи с Землёй…

Он не закончил. Элоиза резко обернулась, и её глаза, огромные, полные слёз и туши, впились в него с внезапной животной яростью.

–Коллеги? – выкрикнула она, и её голос сорвался на визг. – Это вы! Это ваши варвары! Вы всё уничтожили! C’est la Russie! C’est la Russie!

Протокол «Лепесток» не предусматривал такого ответа на Шаг 1. В нём не было графы «что делать, если французская коллега, пахнущая прокисшим шампанским, обвинит тебя в убийстве планеты».

Белое пятно на месте Европы разрасталось, сливаясь с другими. Земля больше не мигала. Она горела. Тихим, но яростным багровым пламенем.

Александр оторвал взгляд от инструкции. Человеческое достоинство в терминальной фазе изоляции испарилось быстрее, чем капли мочи в системе рециркуляции.

«Лепесток» был мёртв. Оставался только стебель. И пять муравьёв, готовых отгрызть его друг у друга.

ГЛАВА 3: СЧЁТЧИК ГЕЙГЕРА ДЛЯ СОВЕСТИ

У совести, как выяснилось, есть радиационный фон. Она не стучит тихо, не щёлкает, как старый дозиметр. Она воет. Тонкой, пронзительной сиреной где-то в основании черепа. И у каждого – свой допустимый уровень заражения.

Александр понял это в момент, когда Элоиза выкрикнула своё обвинение. Её слова – «C’est la Russie! – прозвучали, как диагноз. Окончательный и бесповоротный. И в тот же миг внутренний счётчик Гейгера у Чада и Гретхен начал судорожно щёлкать, накручивая рентгены оправдания.

Первый сигнал у Чада. Американец медленно отнял руки от головы. На его лице не было ужаса. Было облегчение. Да, именно так. Страшная, непостижимая катастрофа, в которой невозможно найти виновного – это невыносимо для психики, выросшей на бинарном коде «плохой/хороший». Но если виноват ОН. Конкретный он. Александр. Русский медведь с тюбиком борща. Тогда картина мира снова обретала чёткость. Тогда можно было не думать о шахтных пусковых установках в Монтане или о подлодках где-то в Атлантике. Виноват только ОН.

Щелчок. Фон повышен.

Чад выпрямился. Его взгляд, скользнув по пылающей Земле, нашёл Александра и зацепился, как крючок.

– Нам нужны ответы, – сказал он голосом, в котором была плоская официальная требовательность. – Что вы знали?

Второй сигнал – у Гретхен. Самый страшный. Её счётчик Гейгера не щёлкал. Он сразу завыл на высокой частоте. Потому что её совесть была не гражданской, а военной. Инструментом, откалиброванным под приказы. И сейчас, в отсутствие команд с Земли, её психика искала новый приказ. Новую цель. Нового врага.

Она оторвалась от датчиков. Её глаза, холодные и голубые, как озёрный лёд, просчитали ситуацию за миллисекунды:Угроза. Нестабильность. Враг идентифицирован (на основании внешней оценки союзника). Задача – нейтрализация угрозы. Протокол «Лепесток» отменён. Вступает в силу протокол «Выживание сильнейшего».

– Я зафиксировала первые детонации в районах Козельска и Верхней Салды, – отчеканила она, и её голос звучал, как зачитывание обвинительного заключения. – Через четыре минуты двадцать секунд последовал ответный удар по Шпицбергену и базам НАТО в Европе. Логика первого удара прослеживается. Данные совпадают с версией о внезапном обезглавливающем ударе.

Она смотрела сквозь Александра, на некую тактическую карту у себя в голове.

Щелчок-щелчок-щелчок. Фон опасный.

Александр пытался поймать взгляд Ли Вэя. Китаец стоял неподвижно, наблюдая, как трио накручивает свою правду. Его собственный счётчик молчал. Или просто был настолько древним и глубоким, что тиканье не было слышно в этом новоявленном хаосе.

– Я ничего не знал – сказал Александр, и его голос прозвучал глухо, как удар по обшивке. – Вы с ума посходили. Смотрите! – Он махнул рукой в сторону иллюминатора, где алая язва расползалась по Сибири. – Там всё горит! Всё! Какая разница, кто первый?

– Разница. – отрезала Гретхен, – в том, кто останется последним. Здесь.

Тихий, но очень неприятный звук заставил их обернуться. Элоиза. Она не просто плакала. Её рвало. Изящными парящими сферами жёлтой желудочной жидкости, смешанной с непереваренным гуакамоле. Кислый запах страха смешался с оттенком зелёной химии. Она смотрела на свой собственный выброс с отвращением, будто это была не её плоть, а ещё одно доказательство варварства окружающего мира.

– Посмотрите на него, – прошептала она, давясь. – Он… он спокоен. Как он может быть спокоен? Он знал. Он ждал этого.

И это было самой гениальной, самой чудовищной логикой. Его спокойствие (которое было не спокойствием, а шоковой оцепенелостью) в её глазах стало главной уликой. Преступник не плачет. Преступник холоден.

Счётчик Гейгера в голове Александра, который до этого лишь фонил тихой тревогой, вдруг рванул.ТЫШ-ТЫШ-ТЫШ-ТЫШ. Быстро. Панически от осознания происходящего. Он смотрел на их лица: на облегчённую убеждённость Чада, на холодную расчётливость Гретхен, на истерическую ненависть Элоизы. Они уже не видели в нём члена экипажа. Они видели символ. Козла отпущения, удобно помещённого в их скафандр. Им нужно было в это верить. Потому что альтернатива – осознать, что они просто пылинки на стекле иллюминатора, которых смело ничейным, идиотским пламенем, – была невыносима.

Его совесть была чиста. Их совесть начинала фонить, загрязняя пространство вокруг себя удобной ложью. И этот фон был уже смертелен.

Ли Вэй наконец пошевелился. Он мягко оттолкнулся и проплыл к блоку с инструментами, закреплённым у стены. Неспешно, как будто проверяя систему. Его движения ничего не выражали. Но Александр заметил, как его пальцы скользнули мимо отвертки и легли на рукоять большого ударного гаечного ключа, притянутого магнитом.

Щелчок. Тихий, едва слышный. Счётчик Ли Вэя только что перешёл с «наблюдения» в стадию «готовность».

Протокол «Лепесток» предписывал на этом этапе «совместное обсуждение чувств и страхов». Вместо этого в тесном модуле повисло невысказанное обвинение и запах рвоты. Совесть перестала быть моральной категорией. Она стала измерительным прибором. И стрелки у всех, кроме двоих, зашкаливали в красной зоне.

Александр понял, что следующий шаг в их новом, самодельном протоколе будет называться «Обезвреживание источника радиации». И он был этим источником.

ГЛАВА 4: НЕМЕЦКИЙ ПОРЯДОК В УСЛОВИЯХ ХАОСА

Гретхен никогда не паниковала. Паника – это сбой в программе. А её сознание было операционной системой, написанной в Потсдаме, оттестированной на полигонах и закалённой в ледяных душах казарм в пять часов утра. Мир внизу превратился в апокалиптический файл, который невозможно открыть? Значит, нужно работать с доступными данными. Здесь и сейчас.

Она отстыковала свой планшет от общего интерфейса. Личный пароль, двенадцать символов, буквы и цифры вперемешку. Запустила оффлайн-копию бортовой базы данных. Первое, что она открыла – не карты с радиационными пятнами. Не протоколы связи. Она открыла медицинский модуль.

Инвентаризация. Начинать всегда с инвентаризации.

На экране засветился схематичный рисунок модуля «Рассвет» с пронумерованными шкафчиками. Она пролистывала списки, её губы беззвучно шевелились.