Морок. Последняя война.

В её руках – мой мир, который я однажды потерял и снова обрёл.

Даже если всё рухнет, я буду держать её. Держать крепче, чем

когда-либо держал оружие, потому что этот мир – единственное,

за что действительно стоит сражаться.

По мотивам Ричарда Баха.

Двери бара распахнулись с оглушительным скрипом, похожим на стон давно не смазанной телеги. С неуклюжей обречённостью марионетки, чьи нити давно перепутались, из душного, пропахшего перегаром нутра выплеснулось крепкое мужское тело в потрёпанной кожаной куртке. Сделав несколько неуверенных шагов, мужчина остановился, судорожно сглотнул и провёл ладонью по лицу, будто сдирая липкую маску опьянения вместе с каплями пота. Его внимание притянула группа людей, стоявшая в тени растущих у тротуара кустов. Мужчина напрягся, всматриваясь в ночной полумрак, и вдруг выпрямился – из движений ушла шаткая неуверенность. Сейчас он скорее напоминал сжатую, готовую к удару пружину.

Из темноты доносились приглушённые голоса, отборная ругань и тоскливый, почти детский всхлип: «Да отпустите, мы же всё отдали…». Из глаз мужчины исчезла туманная пелена, сменившись холодным, острым блеском.

– Отпустите их.

Голос прозвучал как лязг взводимого затвора – кратко, без эмоций, с

холодной, не оставляющей надежды ясностью. В этих двух словах слышался не

призыв, а констатация факта.

Он стоял неподвижно, будто врос в асфальт – тёмный силуэт в ночи. Жёсткие

черты лица напоминали маску. Повисла тишина, густая и тяжёлая.

Слышно было только прерывистое, свистящее дыхание пацанов – звук животного

страха.

Грабители медленно обернулись, движимые смесью злобы и любопытства.

– Я повторять не буду, – тихо процедил мужчина сквозь зубы.

Коренастый детина в капюшоне смерил взглядом одинокую фигуру. Уверенная поза незнакомца явно раззадорила его. С грубой ухмылкой он шагнул вперёд и резко, с размаху, ударил непрошеного заступника ногой в голень. Мужчина инстинктивно согнулся, как от порыва ветра. И в этот миг словно из ниоткуда в руке грабителя холодным металлом тускло блеснул пистолет. Но он не успел даже поднять оружие. Мужчина, все еще в полуприседе, молниеносно рванулся вперёд. Его левая рука жёстким блоком отвела вооружённую руку нападавшего в сторону, а правая, словно молот, со всей дури обрушилась на запястье. Раздался приглушённый хруст. Пистолет с коротким стуком отскочил по асфальту.

Дальше всё было делом техники. Отточенные движения, доведённые до автоматизма. Грабитель, завывая от боли, получил резкий удар под диафрагму, заставивший его сложиться пополам, и тут же – жёсткий коленный удар в голову. Он рухнул без сознания, не успев издать ни звука.

Второй бандит, опешив лишь на секунду, ринулся в атаку. Его удар был грубым и предсказуемым. Мужчина сделал шаг в сторону, пропуская кулак мимо себя, ловко захватил руку противника и резко дёрнул её на себя, одновременно выкручивая. Хруст сломанного сустава прозвучал отчётливо и сухо. Из глотки громилы вырвался сдавленный стон. Последовал короткий удар головой в переносицу – безжалостный и точный. Ещё два жёстких удара в печень и челюсть – и второй грабитель бесформенной массой осел в кустах.

Тишина. Её нарушали лишь приглушённый гул проспекта и тяжёлое дыхание мужчины. Он стоял над двумя телами, плечи медленно поднимались и опускались. Взгляд был усталым и отстранённым, в нём тонули и боль в сбитых костяшках, и адреналин, и сама эта ночь.

Пацаны так и застыли с открытыми ртами, будто в благоговейном ужасе. Наконец один из них, самый бойкий, дрожащей рукой протянул мужчине нераспечатанную бутылку виски.

– Спасибо, мужик… Э-э… Может, с нами? Отблагодарим.

Мужчина медленно перевёл взгляд с парня на бутылку, на сжимающие её побелевшие от страха пальцы. В его пустом взгляде не было ни осуждения, ни интереса. Казалось, он смотрит насквозь, в какую-то свою, далёкую реальность. Затем он качнулся, инстинктивно схватившись за ветку куста, чтобы удержать равновесие, и коротко кивнул.

– Пошли, – сипло бросил он, наклонился, подобрал с асфальта пистолет и сунул его за пояс.

Его согласие прозвучало не как благодарность, а как капитуляция. Как будто любое решение – даже пойти за этими малолетками – было лучше, чем остаться наедине с гнетущей пустотой внутри.

Глава 1

Сознание возвращалось мучительно, тягуче. Артём ощущал, как оно медленно, со скрипом вылезает из тёмных глубин, словно улитка, оставляющая за собой липкий след. Мысли ворочались с усилием, вязли в этом влажном шлейфе, не желая оформляться в ясную последовательность.

В горле шуршала неприятная сухость, будто туда забрался маленький еж и царапает иголками слизистую. Каждая попытка сглотнуть отзывалась колючим протестом. Язык – грубый, шершавый, как кусок старой наждачной бумаги, – казался чужим.

К телесному дискомфорту примешивалась тоска – вязкая, цепкая. Она накатывала изнутри, как болотный ил, и грудь сжималась от беспричинного отчаяния.

Артём приоткрыл глаза. Свет остро полоснул, и он невольно съёжился. Память молчала. Лишь редкие отголоски: тупая боль в голени, саднившие костяшки пальцев – немые доказательства ночи, выпавшей из жизни.

Он лежал на чужом диване, чувствуя, как пружины вонзаются в тело. Пахло сыростью и старой пылью, а стены будто впитывали в себя шорохи и тени. Комната казалась враждебной, безликой, словно нарочно созданной, чтобы сбивать с толку и держать в напряжении. И в этом зыбком равновесии – между пустотой и болью – оставались улитка и ёж, тени подсознания, которые не исчезали, упрямо напоминая: что бы ни случилось ночью, оно ещё не закончилось.

Неожиданно над головой раздался пафосный, чуть дрожащий шёпот:

– Небо пало… Земля разверзлась…

Артём замер. Небо, насколько он мог судить, было на месте – белый потолок с сетью мелких трещин. Земля тоже не проваливалась под старым диваном. Взгляд с трудом сфокусировался на источнике звука. Над ним нависала фигура: высокий, невероятно худой человек, закутанный в нечто, напоминающее чёрный балахон из мешковины. Костлявые кисти торчали из широких рукавов, неестественно вытянутые над головой в каком-то ритуальном жесте. Кто это? Что он такое несёт? Утро обещало быть не просто странным – оно немного пугало.

Инстинкт самосохранения, даже оглушённый похмельем, сработал мгновенно. Ремизов рывком сел, сбросив с себя остатки сна и подозрительное одеяло. И вдруг сзади, за поясом, он ощутил до боли знакомый предмет. Пистолет?! Откуда?! Неужели в пьяном угаре он выперся из дома со своим «Макаровым»? Рука машинально метнулась за спину, пальцы нащупали рукоятку. Уже почти полгода он не был полицейским, но тело помнило. Более десяти лет в армии, семь – в угрозыске. Навык, вжившийся намертво. Мгновение – и пистолет застыл в воздухе, нацеленный прямо под капюшон балахона. Он плавно повёл дулом из стороны в сторону, охватывая незнакомую обстановку. Комната была завалена хламом: пустые бутылки, смятые пачки сигарет, одежда, наспех сброшенная на спинки стульев и валявшаяся на полу – всё это образовывало причудливый и отвратный ландшафт. В воздухе висела тяжёлая смесь запахов табачного дыма, перегара и затхлости. Чужая квартира.

– Эй, Морок, полегче! – раздался хриплый мальчишеский голос из-под балахона, и «скелет» отшатнулся, споткнувшись о груду хлама. – Ты совсем сдурел?!

Услышав своё детское прозвище, ставшее впоследствии его позывным в спецназе, Артём опустил дуло в пол, но пистолет убирать не торопился. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. И тут он осознал, что держит в руке «чужой» ствол. Твою ж мать! Этого ещё не хватало. Откуда взялся? Может, он ночью разоружил полицейского?

Ремизов обречённо откинулся на спинку дивана, внимательно рассматривая оружие. Медленно начинало доходить – пистолет не боевой. Муляж? Газовый? Травмат? Привычным движением он достал обойму и выдохнул. Травмат! Та-ак… полицейских он не трогал. По крайней мере – не разоружал. Это обнадёживало. Значит, его «Макарыч» – затёртый, но вылизанный до блеска – по-прежнему лежит в комнате на антресолях. «Эхо войны», как он называл его в минуты тоски. Четыре года в донецких степях – в пыли, крови, бесконечных стычках с противником. Добыл трофей в первой же вылазке – когда ещё верил, что война закончится к зиме. Вскоре «Макарыч» стал его талисманом. Без пафоса – просто потому, что однажды спас ему жизнь.

Грохнул смех. Из соседней комнаты выкатились ещё двое – один в перекошенном клоунском колпаке, другой с криво намалёванными усами, в помятой дорогой рубашке и потёртых джинсах – он явно был заводилой этого безумия.

– Артём, ты бы себя сейчас видел! – захлёбываясь от смеха, прохрипел клоун. – Тебя кондрашка хватит от собственного отражения!

Ремизов, сдержанно матерясь, сунул пистолет за пояс. Чёртовы малолетки! Всё-таки это была просто идиотская выходка. Похоже, вчерашний загул не прошёл даром, раз занесло в такую компанию. Но как он вообще оказался в этом вертепе?

И тут зазвонил телефон. Рингтон – какой-то тупой рэп – неприятно резанул по ушам. Ремизов повел головой, пытаясь определить, кто из пацанов поставил на аппарат такое дерьмо.

– Да? – сипло ответил парень в дорогой рубашке. – Да, мама, слушаю… Что-о-о?!

Пацан выронил смартфон – тот мягко приземлился на кучу какого-то тряпья. «Повезло парнишке», – прикинул Артём, с трудом поднимаясь с продавленного дивана. Каждый мускул протестовал; голова тяжело перевешивала. «Туалет. И валить отсюда», – промелькнула мысль, но он замер, уставившись на исказившееся от ужаса лицо парня, и спросил, ощущая, как внутри нарастает нехорошее предчувствие.

– Что случилось, пацан?

– О… отец… он… – парень выглядел совершенно потерянным, взгляд блуждал по комнате, не находя за что зацепиться. – Он… застрелился.

– Чо-о-о? – выкрикнул «клоун». – Марк, ты ничего не напутал?!

Марк злобно зыркнул на него, испепеляя взглядом.

– Напутал?! Да пошёл ты, Стас!

– Бывает, – равнодушно двинул плечами Артём. Смерть он видел слишком часто, чтобы реагировать иначе, поэтому поинтересовался у «балахона», который стоял в растерянности, словно его только что выдернули из другого измерения: – Где здесь сортир?

– Там, – автоматически кивнул парень в сторону двери, ведущей в коридор.

Когда Ремизов вернулся, он застал ту же картину: Марк стоял в оцепенении – его друзья с мрачными лицами тоже застыли в неловком молчании.

– Ну, что зависли, мелочь? Мы в какой части города? – спросил Ремизов, стараясь казаться безразличным.

– В Бирюлёво.

– Кто бы сомневался, – хмыкнул Артём. – Общий привет.

Он направился к выходу, шаря по карманам в поисках наличности. Ему нужно было выбраться из этого бардака и прийти в себя. А тащиться до своей конуры из этого района на общественном транспорте, наверное, часа два.

Ёж продолжал толкаться в горле, несмотря на то, что его только что пытались утопить. Но возвращаться к крану в ванной не хотелось. Вода была преотвратная – с больнично-металлическим привкусом, к тому же тёплая. Ремизов тяжело вздохнул, подходя к входной двери. Он успел выудить свою куртку из вороха одежды на вешалке, когда Марк, словно очнувшись, бросился за ним, хватая за локоть.

– Артём! Помоги! – выкрикнул он, и в голосе сквозило отчаяние.

Ремизов замер с курткой на одном плече. Обернулся, буравя его взглядом:

– Чем же?

– Поехали со мной, прошу! Там что-то не так. Я не верю… не знаю, кому верить.

– А мне ты почему должен верить? – Артём начинал понимать, чего хочет парень. И это ему не нравилось.

– Ты же… ты же говорил, что был полицейским. Ничего, что бывший… Ты же можешь… хотя бы посмотреть. Я просто… чувствую, там что-то не так.

– Бывший – это навсегда, понял? Снял погоны – всё, гражданин. Иди ищи действующих. И вообще, какого черта ты ко мне прицепился?

– Мне… нужна… Ну, помоги! Ты единственный, кого я знаю… кто в этом шарит… – пацан блеял, словно овца на бойне. – Ты же вчера говорил… ну, что если что…

Ремизов прищурился, разглядывая пацана. В глазах – страх и какая-то… безысходность. Слишком много драмы – и парень явно боится ехать домой.

– Куда пилить-то?

– В Жуковку. Там у нас коттедж в охраняемом посёлке. Часа за полтора доберёмся. Я на тачке. – Марк постоял, в упор глядя на Ремизова, затем привёл последний аргумент: – Я заплачу. Сколько скажешь. Деньги есть.

Ремизов нахмурился. Жуковка… Закрытый посёлок… Интересно. Там земля сто̀ит, как крыло от «Боинга». Отец этого сопляка, видно, ворочал серьёзными деньгами – и самоубийство… Банкрот, что ли? Или полиция прихватила – тюрьма маячила? Артём задумался. Нахрена ему это? Там сейчас наверняка полно бывших коллег. А он явится, как чёрт к монаху. В качестве кого?

– Ладно, – вздохнул Ремизов. – И в каком качестве я туда заявлюсь?

Пацан вначале вылупил глаза, но тут же сообразил:

– Друг семьи.

– Друг? – Артём повернулся к зеркалу на стене, критически оглядел себя и горько усмехнулся.

На друга олигарха – или кто там его папаня – он явно не тянул. Поверх чёрной футболки мятая джинсовая рубашка навыпуск, видавшая виды кожанка, джинсы в пятнах. Из всего гардероба только новые кроссовки известного бренда не давали окончательно признать его бомжом. Ну и лицо: три дня небритое, помятое после разгульной ночи, давно нестриженые и пару дней немытые волосы ниспадают на лоб и шею. На такого «друга семьи» бывшие коллеги могут и наручники нацепить – «до выяснения».

– Ладно. Но два условия: первое – вискарь. Не бурду, а нормальный. Договорились?

Парень кивнул слишком быстро, будто боялся, что он передумает.

– Да у нас целый бар! Любой, какой захочешь. Только, пожалуйста, помоги! Я… я просто не могу туда один ехать.

Ремизов усмехнулся.

– Второе – я не спасатель. В разборки не полезу. Просто составлю мнение. А там посмотрим. Идёт?

Парень с облегчением выдохнул.

– Договорились! Спасибо… Артём! Спасибо!

Ремизов хмыкнул. «Спасибо» потом скажешь. Или проклянёшь. Главное, чтобы эта поездка не обернулась ещё большим дерьмом, чем его похмелье. Потому что впереди, он чувствовал, его ждёт день, полный сюрпризов и, возможно, неприятностей.

Он обернулся к остальным.

– Вы тут, это, – кивнул он на «клоуна» и «скелета», брезгливо сморщив нос, – приберитесь, что ли. Живёте, как…

Ремизов безнадёжно махнул рукой – словно не смог подобрать подходящее сравнение – и толкнул Марка к выходу. Сам вышел следом. Дверь с грохотом захлопнулась, отрезая вонь табачного перегара и чего-то затхлого, что годами въедалось в стены этого жилища.

Обманчиво-ласковое осеннее солнце заливало улицу густым золотом, подсвечивая в кронах деревьев увядающую желтизну. Свежий упругий воздух будто мазнул по лицу влажной шёлковой тканью, но не мог смыть ощущение липкой тревоги, что въелась в самое нутро. Там по-прежнему тлела тяжёлая духота. Артём зажмурился на секунду, пытаясь привыкнуть к яркому свету, и ещё глубже втянул в грудь осеннюю горьковатую свежесть.

Жуковка… На языке вдруг появился вкус выдержанного виски – наверняка в особняке найдётся бутылочка элитного. Но следом накатило предчувствие – от него челюсти напряглись в нервном спазме. Он резко дёрнул головой, отгоняя навязчивую мысль: «Нафига я вообще в это влезаю?»

Однако тело работало на автопилоте. Ноги сами понесли его к новенькому «Рэндж-Роверу» – чужеродному пятну на окружённом обшарпанными пятиэтажками дворе. Марк уже сидел на водительском месте, нервно постукивая пальцами по кожаному рулю.

– Стоп, паря! – Артём распахнул пассажирскую дверь, но садиться не спешил. – Ты же с похмелья. А если гаишники остановят?

– Какое похмелье?! – резко возразил парень. – Я вообще не пью. Ребята – да. Я у них за водителя был… Так что не парься.

Дверь захлопнулась с глухим мягким звуком. Ремизов скользнул взглядом по салону: мягчайшая кожа, шлифованное красное дерево на панели, огромный дисплей с мерцающей картой навигации.

Едва слышно зашуршали шины. Внедорожник тронулся с места, будто скользя по асфальту. Артём откинулся в кресле, ощущая, как эргономичное сиденье буквально обволакивают его тело.

«Ну что ж, – мелькнуло в голове, когда в боковом зеркале заиграли солнечные блики, – посмотрим, в какую дерьмовую историю я вляпался на этот раз». Где-то в подложечной области уже заныло знакомой тяжестью – это чувство он узнавал мгновенно. Оно никогда не приходило просто так.

Едва машина выехала со двора, Артём вытянул ноги, развалился в кресле и прикрыл глаза.

– Давай, восстанавливай! – приказал он.

– Чего восстанавливать? – не понял пацан.

– Мою карту памяти. Ни хрена не помню, – Артём говорил лениво, растягивая слова. – Откуда ствол взялся? Твой?

– Не-е, – помотал головой Марк, выкручивая руль в очередном повороте. – Ты его у грабителей отобрал.

Ремизов чертыхнулся про себя – услышанное пока не радовало.

– Не тяни кота… – рыкнул он, приподняв веки. – Всё – внятно и по делу!

– Короче. Вчера я со своей Юлькой поцапался. Приехал, а она, как дура, начала мозг выносить. Типа, я с какой-то тёлкой зажимался в универе. Кто-то видел и ей настучал.

– Блин! – недовольно скривился Артём. – Не так подробно. Не на исповеди.

– Ладно. Послал я её и домой двинул. Еду, смотрю – ребята из универа гребут куда-то. Я тормознул, и мы рванули в ночной клуб. «Метель», знаешь?

Ремизов покачал головой. Его нервировали подробности, но он решил не прерывать Марка.

– Мы там потусили до двенадцати, потом я повёз парней домой. По дороге они решили догнаться и тормознули у бара. Вот тут всё и началось.

Артём даже подался вперёд, приготовившись к кульминации вчерашнего «праздника».

– Ребята зацепили бутыль вискаря, мы вышли, и тут – двое амбалов. Короче, они решили опустить нас на бабки. Мы малость струхнули, а тут ты из бара вывалился.

– В смысле – вывалился?! – Артём оторвался от спинки сиденья и уставился на парня. – На землю свалился, что ли?

– Не! Ты просто… ну, вывалился. Как бы резко вперёд из дверей… Понял?!

– Понял, – устало буркнул Ремизов, откидываясь обратно.

– И сразу просёк, что нас трамбуют. Короче – наехал на грабителей. Один тебя ногой по колену, ты немного согнулся, а он пистолет достал. Тут ты и озверел. Сначала, правда, стоял – типа, в ступоре. Потом как врежешь ему… Он аж отлетел. Короче, мочил обоих по-взрослому. Тому, что с пистолетом, точно зубы выбил. Я видел. Ты каратист?

– Типа того, – буркнул Артём. – А потом?

– Потом мы предложили поехать с нами и подались к Стасу на хату.

– В тот свинарник?

– Ага. Тебе там понравилось. Бухали. Ты про жизнь рассказывал: про полицию, про войну. Сказал, что у тебя позывной «Морок».

– Баран… – тихо, но внятно прошипел Артём.

– Я-я? – Марк удивлённо обернулся.

– Я баран! – уточнил Ремизов. – Не пойму – как в Бирюлёвском баре оказался?

– Не-е-е. Мы встретились в баре на Красносельской. Потом в Бирюлёво поехали. Ты сам захотел.

– Понятно, – Ремизов тяжело выдохнул и по салону потянуло жёстким перегаром.

По крайней мере пил он в баре возле дома, а не катался пьяный по всей Москве.

– А что ж твои друзья живут, как свиньи?

– Приезжие. Хату снимают. Видно, не привыкли убираться, – Марк с отвращением поморщился. – Да и не друзья они мне – парни с параллельного потока. Так: привет-привет. Просто мне хреново было. Вот и зацепился.

– А откуда такой прикид? – Артём изобразил, будто натягивал на лицо капюшон. – Балахон этот…

– Да это с Хеллоуина остался, – засмеялся собеседник. – Хотели тебя разыграть. А ты сразу за ствол…

Они помолчали несколько минут, затем Марк осторожно спросил:

– А ты правда воевал? Вчера так интересно рассказывал. Говорил, друг погиб…

Ремизов скрипнул зубами, дыхание непроизвольно участилось.

Да – Никита погиб. Вчера была очередная годовщина. Артём пил редко, и ещё реже – до потери сознания. Не увлекался. Просто, когда вспоминал о смерти друга, его накрывало так, что чувствовал лишь отчаянное желание заглушить боль. Вот и пошёл в бар возле дома – помянуть рюмочкой-другой. Помянул, называется. Мать твою… Накидался до беспамятства.

Артём даже тихо застонал от этих мыслей. Сейчас хотелось просто похмелиться чем-то приличным – без угрозы, что его вывернет наружу.

Он прикрыл глаза и тут же погрузился в то, от чего бежал вчера в бар. Упрямая память швырнула его обратно – в прошлое…

***

Темнота словно прилипала к зубам. Густая, вязкая. В ней застревал каждый звук, каждый вдох. Запах сырой земли перемешался с гарью и проникал в ноздри, напоминая о недавнем огне.

Артём прижался к борту разбитой БМП, почувствовав под щекой холодный металл, пропитанный копотью. Сердце колотилось слишком громко – казалось, враг услышит удары сквозь корпус машины. Удерживая тепловизор перед глазами, он медленно переводил дыхание после короткого броска через открытое пространство. Никита присел рядом. Его движения были скупыми, точными, словно он боялся потревожить воздух.

В окулярах мир жил другой жизнью. Там, где глаз видел лишь вязкую пустоту, вспыхивали пятна тепла: разогретый корпус подбитой техники, догорающий обломок, крысы, шмыгающие в траве. Артём повёл прибором вдоль линии лесополосы – и сердце пропустило удар. На краю зрения мелькнули силуэты. Едва уловимые, будто сама степь решила пошевелиться. Фигуры людей двигались медленно, вразвалку, таская ящики из кузовов. Боеприпасы? Провизия? Не суть. Координаты есть. И этого было достаточно.

– Несколько грузовиков. Лесополоса восточнее развилки. Без прикрытия, – тихо бросил он после небольшой паузы. Голос звучал спокойно, почти буднично, словно он диктовал сухие строки в журнал наблюдений.

Никита застыл рядом, не дыша. Пальцы на спусковом крючке. Даже сквозь гул крови в висках Артём уловил, как его товарищ чуть дрогнул. Темнота уплотнилась, придвинулась ближе, степь наполнилась напряжённым ожиданием.

– Передаю, – шепотом сказал Никита, прижимая гарнитуру к губам.

На короткой волне ушёл пакет данных – координаты корректировщику. Через семь-восемь минут лесок превратится в ад. Пока же стояла мёртвая тишина. Лишь ветер шевелил обгоревший брезент на борту разбитой БМП.

Первый залп взрезал ночь ледяным воем – ровно двенадцать хриплых «чихов» с интервалом в две секунды.

Потом был отход. Последний для Никиты.

Морок. Кличка прилипла к Артёму намертво ещё в детстве. Бабка слушала его небылицы и только качала головой, ворча: «Ну ты и морок, Тёмка, чистый морок!» Он исчезал непонятно куда, а потом морочил ей голову выдуманными рассказами, да так убедительно, что старуха порой сама начинала верить. В глубине души гордилась – парень был смышлёный, глаза цепкие, язык подвешен.

Тогда это казалось просто дразнилкой. Позже, в армии, прозвище стало пророческим. Он оказался прирождённым разведчиком, ночным охотником. В учебке ВДВ это поняли сразу – место ему было в разведроте.

Его научили слышать. Слышать не просто шум, а сигналы – едва уловимые, скрытые в ночной тишине, когда даже собственное дыхание кажется угрозой. Его научили видеть. Не глазами – инстинктом. Научили чувствовать время. Завели внутренние часы, которые знают, когда нужно оставаться неподвижным очень долгое время, а когда – рвануть в единственный верный момент. Эти навыки не даются по учебникам. Их получают там, где ошибка равна смерти.

Зелёные поля под Горловкой, 2014–й. Украинские снайперы снимали их, как мишени на полигоне. Первый бой, первая кровь. Он выжил. Вытаскивал своих. Научился ненавидеть молча – без криков, без истерик. Просто сжимая зубы.

Через два года последовал перевод в разведгруппу ГРУ – не просто смена места службы. Это испытание на прочность. Жёсткий отбор, где каждый шаг проверяют на разрыв: марш–броски с полной выкладкой, изматывающие силовые нормативы, тесты на выносливость и холодный расчёт. Здесь нет места слабым. Только те, кто выдержал многочасовые переходы, бессонные ночи и психологическое давление, получали право носить нашивку «Сенеж». Разведка – не геройство в кино. Это умение молчать, терпеть и действовать, когда тело уже на пределе.

Он прошёл. Значит, был готов.

Разведчики ГРУ, работавшие методично, как часовой механизм, появлялись на Донбассе то в виде «отпускников» с рюкзаками, то в образе «добровольцев» с профессиональными движениями военных. На окраинах Дебальцево или Авдеевки они разворачивали импровизированные КП. Бумажные карты, карандашные пометки, шёпот в рацию – и через минуту рёв «Градов».

Ночью выходили малыми группами – по двое, реже – по трое. Чёрные тени скользили вдоль лесополосы, петляя между минными полями и проволочными заграждениями. Они двигались бесшумно, обходя патрули, не оставляя после себя никаких следов – только последствия.

На рассвете украинские дозоры находили уничтоженные наблюдательные посты. Трупы в лужах запёкшейся крови. Ни выстрелов, ни тревоги, ни следов борьбы. Только тишина, нарушаемая ветром, и необъяснимое чувство – будто кто-то следит за тобой. Иногда казалось, что сама степь дышит чужим присутствием – сдержанным, терпеливым, безжалостным.

У Артёма был друг – такой же, как он. Они понимали друг друга без слов. Вдвоём стоили целого подразделения. Но однажды удача отвернулась.

Вынырнувшая из рваных облаков луна заливала степь мертвенным светом, превращая редкие ветви кустарников в подобие застывших призраков. Два силуэта в камуфляже, пригнувшись, двигались в ночи. Артём шёл первым, пальцы плотно обхватывали прохладный металл автомата. Никита – в двух шагах позади. Его напряжённый взгляд скользил по степи, выискивая малейшие признаки угрозы. Внезапно он замер. В лунном свете между сухими стеблями полыни мелькнул едва заметный блик – тонкая проволока, натянутая в пятнадцати сантиметрах над землёй.

«Стой!» – раздался хриплый шёпот, но Артём уже делал роковой шаг.

Никита рванул друга за разгрузку, пытаясь оттащить в сторону и закрыть собой. В этот момент ночную мглу разорвала ослепительная вспышка – яркий белый свет, выжигающий сетчатку.

Артём ощутил удар – страшное физическое давление, сбившее их с ног. Земля резко приблизилась к лицу. Только когда тело уже падало, догнал звук – всесокрушающий рёв, разорвавший барабанные перепонки.

Он очнулся от резкой боли в боку. Мир плыл перед глазами, в ушах стоял непрерывный высокий звон. Артём попытался вдохнуть – в лёгких запершило от едкой смеси гари, тротила и степной пыли, вызывая тошнотворный кашель. Руки инстинктивно потянулись к автомату, но пальцы были как чужие, не слушались.

С трудом перевернувшись на бок, он увидел Никиту. Камуфляжная форма превратилась в лохмотья, бронепластины пробиты навылет. Артём не сразу осознал, что смотрит на лицо товарища – так обезобразило знакомые черты осколками. Левую скулу срезало, правый глаз залит тёмной жидкостью. Но грудь ещё поднималась – каждый вдох давался с хриплым бульканьем.

Артём не помнил, как поднялся. Его тело действовало само – накладывало жгут, доставало аптечку, проверяло оружие. Два километра по выжженной солнцем степи он тащил Никиту, цепляясь за редкие кусты, чувствуя, как горячая влага – пот и кровь – растекается по спине.

«Держись», – шептал он в такт шагам, хотя знал, что товарищ не слышит. В ушах по-прежнему стоял звон, во рту – вкус железа. И только один вопрос сверлил сознание: откуда взялась эта смерть на маршруте, который разведка назвала чистым?

Сырая глина под ногами. В воздухе – запах жжёного железа. Артём шагал тяжело – будто волок за собой не только тело, а весь этот чёртов фронт. Никита лежал у него на плечах: лицо вымазано землёй и кровью. Живого в нём уже не было.

Он вышел к своим только с рассветом. Бойцы на позициях угрюмо молчали. Один перекрестился. Другой отвернулся. Артём молча опустил Никиту на землю. Осторожно. Как родного.

К ним направлялся подполковник Герычев, делая вид, что всё в порядке. Но дрожащие руки, нервно сжимающие радиостанцию, выдавали его с головой.

– Где второй? – спросил он надломлено, пытаясь разглядеть, что у Ремизова за спиной.

– Минное поле, – Артём глядел не на командира, а в пустоту. – «Чистый проход», как ты сказал. Прямо по твоим координатам.

Герычев поморщился.

– Я дал те данные, что были. Не моя ошибка. Может, вы сами что-то нарушили?

Артём выпрямился. Нервным движением скинул разгрузку. Глаза налились стеклянной злостью, но голос оставался ровным:

– Нарушили? Он меня прикрыл, понял? Я остался. Он – нет.

Прозвучало глухо, без надрыва и истерики.

– Это война, боец, – надменно отрезал Герычев. – И он знал, куда шёл. У нас нет времени…

Он не успел договорить.

Артём шагнул вперёд, сжал его за ворот, резко развернул и сильно толкнул. Подполковник рухнул на колени рядом с телом Никиты. Его лицо оказалось в сантиметрах от изуродованного черепа друга.

– Гляди! Это ты его туда отправил! Ты!

Герычев задохнулся, руки дрожали. Сзади кто-то шагнул – и застыл. Никто не решился вмешаться. Молчание повисло в воздухе.

– Не смей мне говорить про наши ошибки, – прошипел Артём.

Послышался топот. Его резко скрутили – свои, бойцы из группы. Без злобы, без крика. Просто вовремя. Спасали. Чтобы не зашёл слишком далеко. Чтобы не случилось непоправимое.

Он не сопротивлялся.

Подполковник тяжело поднялся, стряхнул пыль с колен. Не сказал ни слова. Только бросил короткий взгляд – напряжённый, острый – и ушёл.

После госпиталя Артёму грозил трибунал, но нашлись те, кто заступился. Да и подполковник не стал раздувать, понимал – если в дело вмешается прокуратура, достанется всем.

Обошлось приказом об увольнении. Без дисциплинарки, без разбирательств. В бумагах аккуратно написали: «по окончании контракта». Ни намёка на реальные события. Чистая формальность – чтобы не воняло.

В нём тогда что-то выключилось – не сломалось, нет. Просто выключилось. Как рубильник. Часть души Ремизова так и осталась там – в едкой донбасской пыли, между почерневшими скелетами бронетехники и россыпями пустых гильз. В этом проклятом месте, где даже земля пахла порохом и тоской.

Теперь и кличка "Морок" воспринималась иначе. Не как детское дворовое прозвище. Клеймо. Приговор, который он сам подписал.

После армии он быстро понял: гражданская жизнь не для него. Уже через два месяца, благодаря связям бывшего командира разведроты, он надел полицейскую форму в Нижнем. Мечтал попасть в уголовный розыск, но туда без офицерского звания не брали. А у него был лишь сержантский шеврон после школы прапорщиков.

Начал с патрульно-постовой службы – ночные дежурства, погони, задержания, разборки в подворотнях. Дни и ночи сливались в одну непрерывную череду сигналов сирен, шума шагов, запахов города. Заочно поступил на юридический факультет, штудировал учебники прямо в патрульной машине между вызовами. Выдержал. Не сдался.

Через два года пробился в розыск. За пять лет дослужился до капитана, став легендой местного уголовного розыска. Работал жёстко, но честно – ни взяток, ни договорняков. Именно это его и сгубило. В мире, где все давно привыкли к серым схемам, честность оказалась непозволительной роскошью.

Сначала намёки, потом давление, затем откровенные подставы. Последней каплей стало сфабрикованное дело о превышении – доказательств ноль, но начальство чётко дало понять: либо тихо пишешь рапорт «по собственному», либо садишься.

Он выбрал уйти. Без скандалов, без громких заявлений в прессе. Просто сдал табельный, собрал вещи в картонную коробку и вышел из здания, где оставил пять лет жизни. Система безжалостно выплёвывает тех, кто отказывается играть по её правилам.

И снова на перепутье. Служебную квартиру пришлось сдать, и в Нижнем больше ничего не держало. В столице после смерти тётки у него оставалась комната в коммуналке. Кое-как привел её в порядок: выбросил ветхую мебель, купил минимально необходимое. Теперь пытался привыкнуть к этой новой, подчеркнуто-обыденной жизни. Без адреналина, погонь, без запаха пороха, без головоломных расследований.

Его накрыла волна апатии. Просыпался с ощущением пустоты и дни текли одинаково серо. Ему стало искренне наплевать на всё – на работу, на себя, на эту жалкую комнатёнку с новеньким, купленным по скидке, шифоньером. Пару месяцев Артём перебивался случайными заработками, пока соседка по коммуналке, кассирша из «Азбуки вкуса», не подсказала о вакансии грузчика. Ему было без разницы. Главное – недалеко от дома.

Но навыки, отточенные в армии и полиции, никуда не делись. Инстинкты остались – как у хищника, загнанного в угол. И сейчас, глядя на испуганного пацана, молящего о помощи, Артём почувствовал, что эти инстинкты пробуждаются. Как будто зверь, долго спавший в берлоге, учуял запах крови.

Глава 2

Машина плыла по шоссе. За окном сначала мелькали старые пятиэтажки, потом – высотный новострой. Артём прислонился к прохладному стеклу, пытаясь вспомнить вчерашнее. Бар, виски, какой-то спор… Дальше – провал.

Глотка горела, будто её начисто выскоблили наждачной бумагой. Проклятый ёж в горле всё ещё продолжал копошиться. Артём сухо сглотнул, поморщился и выдавил:

– Притормози у киоска. Купи пару бутылок минералки.

Марк молча свернул к ближайшей заправке. Артём залпом осушил первую бутылку, чувствуя, как шипящая влага топит ненавистное колючее животное. К моменту, когда они въехали в Жуковку, в горле осталась лишь приятная прохлада.

Прежде чем открыть шлагбаум, охранник на КПП пристально посмотрел на них и кивнул. В его взгляде читалось опасливое сострадание, смешанное с глубоким, почти скорбным сожалением.

За воротами открылся мир особняков и идеальных газонов. Артём невольно приник к окну. Потянулись дома – монументы тщеславию и богатству. Некоторые буквально поражали величием и размахом, словно их хозяева соревновались друг с другом в масштабах роскоши.

Как и предполагал Артём, перед высокими кованым воротам, нарушая идеальный порядок улицы, стояло несколько машин: полицейских и гражданских. Рядом замерла белая «Скорая» и зловеще-чёрный фургон. Артём резко открыл бардачок и быстро сунул туда «трофейный» пистолет.

– Заезжай внутрь, – бросил он Марку.

Парень нажал на пульт, ворота медленно разъехались. На широком крыльце особняка, словно часовой, застыл рослый полицейский в форме. Когда внедорожник остановился рядом, полицейский напрягся, шагнул вперёд и замер.

Они вышли почти одновременно. Артём несколько секунд разминал ноги, наблюдая за реакцией человека на крыльце, но тот не предпринимал никаких действий – лишь коротко бросил что-то в рацию. Понятно… Вызвал старшего.

Артём не торопился. Марк тоже стоял в нерешительности, словно ожидая его действий. Наконец в дверях появился полный мужчина в майорских погонах. Он скользнул взглядом по Марку, на секунду задержался на его лице, затем подозрительно прищурился на Артёма. Тот кивнул парню, давая знак идти вперёд, и не спеша двинулся следом.

Остановившись в шаге от майора, Марк вопросительно уставился на него.

– Мне нужно пройти. Я живу здесь, – неожиданно твёрдо сказал он, делая ещё один шаг к двери.

Майор посторонился, пропуская его – видимо, узнал сына погибшего. «Скорее всего, видел фото в доме», – отметил про себя Ремизов. Но когда сам он попытался пройти следом, толстяк резко перекрыл дорогу.

– Вы кто? – сухо поинтересовался он, сверля Артёма подозрительным взглядом.

– Это друг семьи, – поспешно ответил за Ремизова Марк. – Он со мной.

– Дру-уг, – недоверчиво протянул майор, с головы до ног оценивая непрезентабельный вид «друга». Он пару секунд помялся, но всё же отступил в сторону.

Артём сразу оценил сдержанную роскошь особняка: дорогую, но без показной вычурности. Панорамные окна наполняли пространство мягким рассеянным светом, создавая ощущение простора и лёгкости. Стены с бархатистой штукатуркой казались тёплыми на ощупь, а матовая плитка под ногами создавала ощущение прохлады и основательности. Интерьер – продуманная гармония: низкие диваны с серой обивкой, невесомый стеклянный стол, абстрактные картины и высокие растения в массивных кашпо. В воздухе витал едва уловимый кофейный флёр: лёгкая горчинка с приятной терпкостью.

Но дом утратил уют. На диване изредка потрескивала рация. Начало деревянной лестницы на второй этаж перетягивала жёлтая полицейская лента. Сверху доносились обрывки фраз, шаги, стук упавшей книги. Теперь в этих стенах царила тяжёлая атмосфера следствия – методичная, безэмоциональная, превращающая личное пространство в набор вещдоков. Каждый предмет, каждый уголок стал лишь потенциальной уликой, лишённой былого смысла.

Они замерли посреди гостиной. Из приоткрытой двери справа доносились приглушённые голоса. Ремизов прислушался, но разобрать слова не смог – только невнятный гул.

Марк стоял, слегка сгорбившись, взгляд рассеяно скользил по стенам, пальцы нервно теребили край футболки. Неловко мотнув головой в сторону одной из дверей, сказал:

– Артём, бар там – на кухне.

В его голосе слышалась странная смесь вины и желания услужить. Фраза повисла в воздухе – нелепая, как и вся эта ситуация. Мальчишка явно не знал, как вести себя в доме, где застыло горе, где воздух стал тяжёлым, пропитанным невысказанной болью.

Артём лишь покачал головой и махнул рукой. В глазах мелькнула теплота.

– Спасибо, Марк. Не сейчас.

Парень кивнул, с облегчением отступая назад. Его пальцы наконец замерли, а плечи чуть расслабились.

Минералка сняла желание похмелиться. Теперь внимание Артёма занимало другое: кто так оживлённо беседует за той дверью? Живой, хоть и приглушённый разговор казался неуместным здесь. Не дожидаясь приглашения, он решительно направился к двери, по-хозяйски толкнул её и… замер.

Прямо перед ним за столом сидела женщина. Её глаза удивлённо раскрылись – холодный, гневный взгляд ударил с такой силой, что все утренние события моментально вылетели из головы. По спине у Артёма побежали мурашки, дыхание перехватило. Женщина медленно скрестила руки на груди, словно защищаясь, при этом не отводила глаз от его лица. В комнате находились ещё двое мужчин – один сидел рядом с ней, другой стоял у окна, – но Артём их будто не замечал.

Марк что-то горячо объяснял, жестикулируя. Мужчины перебивали его вопросами. Только Артём и женщина оставались неподвижны, соревнуясь в немой дуэли взглядов.

– Артём! – Марк нетерпеливо махнул рукой перед его лицом.

Ремизов вздрогнул и очнулся.

– У тебя документы есть? – шепотом спросил парень.

Артём перевёл взгляд на стоящего рядом с ним человека – крепко сложенного, с характерными южными чертами лица.

– Подполковник Авакян, старший оперуполномоченный Главного управления уголовного розыска, – сухо представился тот, изучая Артёма подозрительным взглядом.

Ремизов театрально похлопал по карманам, прекрасно зная, что документов при нём нет.

– К сожалению, не захватил, – тихо ответил он, снова бросая взгляд на женщину. Он всё ещё не верил своим глазам.

– Тогда пройдёмте! – резко скомандовал Авакян. – Майор!

– Остынь, Артур, – раздался за спиной знакомый голос. – Ну, здравствуй, капитан.

Артём медленно обернулся и в его глазах вспыхнул живой блеск.

– Товарищ подполковник?! Раевский! Привет, Игорь! Вот так встреча! –воскликнул он, словно встретил давнего друга.

Они действительно обнялись как старые друзья, хлопая друг друга по плечам. Окружающие с некоторым удивлением наблюдали за этим проявлением чувств. Авакян в конце концов махнул рукой и вернулся за стол продолжить беседу с женщиной.

Марк растерянно смотрел то на мужчин, то на женщину, потом негромко сказал:

– Мам, я тебе потом объясню.

– Да уж постарайся, – язвительно ответила она, почему-то зло глядя на Авакяна.

Тот недоумённо нахмурился. Минуту назад они вполне мирно беседовали. Хозяйка дома, хоть и убитая горем, держалась корректно. Теперь же напоминала разгневанную фурию.

– Давайте закончим. Я устала, – жёстко проговорила она, вставая из-за стола.

Подполковник лишь пожал плечами и поднялся. По предварительным данным это действительно было самоубийство – оставалось дождаться заключения экспертизы.

Между тем человек, только что обнимавшийся с Ремизовым, расспрашивал его:

– Тебя каким ветром занесло сюда? Это твои друзья?

– Я в Москву перебрался, – улыбнулся Артём. – Из полиции меня попросили, так что… Слушай, Игорь, что эксперт говорит?

Раевский на вопрос не ответил, а осторожно уточнил с натянутой улыбкой:

– Что значит – «попросили»?

– То и значит, – недовольно бросил Ремизов. – Под зад коленом с волчьим билетом. Да я и не расстраиваюсь. С этими уродами только карму портить. Ей-богу, ещё немного – и придушил бы кого-нибудь. Голыми руками. Может, и не одного. Они там совсем охренели. Дела за бабки разваливают на раз. Тошнит от этого.

– Понятно, – протянул Раевский. – И чем занимаешься в столице?

– Грузчиком пока в магазине, – увидев вздернутые брови, Артём задиристо продолжил: – А что – работа спокойная. Нервы не порчу. Отстрелялся, и в койку. Благо есть с кем.

Он весело подмигнул, но Раевский почувствовал в его словах неподдельную горечь.

– Понятно, – повторил он. – Ну а здесь – как оказался?

Ремизов на секунду замялся, но решил не врать:

– Пацан попросил с ним приехать. Не верит, что отец сам…

– Ну, верит, не верит – это его проблемы. Сам знаешь – только экспертиза покажет. Но по предварительному заключению – похоже, сам.

– А можно мне взглянуть?

Раевский на несколько секунд засомневался, потом пристально посмотрел на Ремизова и неуверенно кивнул. Мотнул головой, приглашая идти за собой, и направился к широкой лестнице. Они поднялись на второй этаж. Длинный коридор заливал дневной свет из большого окна. Раевский остановился у одной из дверей тёмного дерева и жестом пригласил Ремизова войти.

Это был кабинет хозяина дома, ожидаемо просторный и дорого обставленный. Массивный письменный стол из красного дерева посреди комнаты, за ним – высокое кожаное кресло. На стенах полки с книгами и пара картин в тяжёлых рамах. Чуть в стороне от кресла на полу лежал человек – лицом вверх, руки раскинуты. У его головы на тёмном ковре пятна крови. Рядом с правой рукой – пистолет.

Над телом склонился невысокий плотный мужчина с седой щетиной и усталыми глазами.

Раевский шагнул внутрь и окликнул эксперта:

– Степаныч, это наш коллега, Ремизов. Опер из… в общем, свой. Объясни ему, что тут к чему.

Эксперт выпрямился, окинул Ремизова быстрым профессиональным взглядом.

– Здравствуйте. Пока всё предварительно, но картина вырисовывается.

Стараясь не наступать на следы и видимые пятна, Артём подошёл ближе, чтобы рассмотреть лежащее на полу тело: аккуратного мужчину в дорогом домашнем халате, с бледным, застывшим лицом.

– Его нашли в кресле, так? – первым делом спросил Ремизов, глядя на сдвинутое к стене пустующее кресло.

Степаныч кивнул.

– Верно. Изначально он был в кресле. Поза выглядела неестественной, но это могло быть следствием мышечного расслабления после смерти или изменения положения тела при первичном доступе к нему. Мы передвинули кресло для удобства осмотра.

Ремизов перевёл взгляд с кресла на тело и обратно. Затем встал на колено, изучая голову трупа.

– Траектория выстрела? Дистанция?

– Входное отверстие в области подбородка, выходное – в теменной части черепа. Траектория восходящая, характерная для самоубийства. Пороховой нагар соответствует короткой дистанции выстрела. Также обнаружен на правой руке.

Ремизов поднялся, отряхнув колени:

– Он оставил… Записка была?

– На столе, – Степаныч махнул рукой. – Коротко: «Простите все, больше не могу». Супруга почерк подтвердила.

Артём окинул взглядом кабинет – дорогая мебель, аккуратные ряды книг, семейные фото на полке.

Раевский нервно постукивал пальцами по косяку.

– Всё сходится, Артём. Никаких следов борьбы, ничего лишнего. Похоже, обычная депрессия.

– Пистолет… – Ремизов присел на корточки, рассматривая оружие на расстоянии вытянутой руки от тела. – Он был в руке или просто рядом?

– Лежал в кресле рядом с правой кистью. Не зажат, но в пределах досягаемости. Похоже, выпал после выстрела.

– Следы борьбы? Что-то указывает на сопротивление?

Степаныч покачал головой. Ремизов еще раз огляделся. Всё было в порядке, лишь на столе разбросанные бумаги. Его взгляд скользнул к большому окну на дальней стене – оно было приоткрыто, а на подоконнике виднелись тёмные волокна.

Он направился к окну.

– Оно было открыто? И что это за… мусор? – указал, не прикасаясь.

Степаныч приблизился, бросил взгляд на подоконник.

– Да, окно было приоткрыто. Мусор заметили – возьмём образцы. Пока не похоже на следы постороннего. Может, ветром занесло. В лаборатории уточним.

Ремизов задержал взгляд на окне, затем спросил:

– Есть хоть что-то, что ставит под сомнение версию о самоубийстве?

Степаныч вздохнул.

– Коллега, моя задача – установить причину смерти. На данный момент это выглядит как самострел: выстрел в упор, пистолет рядом, следов борьбы нет. Окно и мусор?.. Возьмём на анализ. Но картина типичная. Были ли здесь посторонние – не ко мне. Я могу сказать, как пуля вошла в голову, а не кто её туда послал. Это ваша работа.

Раевский, стоявший в стороне, молча кивнул.

Ремизов отошёл от окна. Ещё раз обвёл взглядом комнату – его лицо выражало сомнение. Казалось, он искал то, что могло опровергнуть очевидное.

– Ясно, – наконец сказал он. – Спасибо.

Раевский жестом показал, что пора уходить. Они вышли, оставив эксперта работать в тишине.

Пока спускались по лестнице, Игорь, скосив глаза, внимательно следил за выражением лица Артёма. Бывший полицейский что-то обдумывал с каменным лицом. Раевский искренне уважал этого человека, но его появление в доме самоубийцы напрягало. Жёсткий, прямолинейный – если Ремизов заподозрит неладное, его уже не остановить. Даже без полномочий. Ему достаточно знать, что закон нарушен – а права он себе выпишет сам. В этом Игорь не сомневался.

Нужно было понять, насколько Артём вовлечён. Кто его позвал? Сын, как он сказал? Или тут что-то ещё?

Артём, словно они заранее условились, направился к выходу и остановился на крыльце. Закрыв глаза, глубоко вдохнул свежий воздух.

Раевский встал рядом. Ещё при встрече он уловил запах перегара – да и весь вид Ремизова говорил, что ночь у него была «весёлая». Если даже его и не мутило сейчас, то чувствует он себя наверняка не лучшим образом. Хотя для таких, как Артём, это не имеет значения: если нужно, он соберётся – неважно, сколько выпил и сколько спал.

– Ну что, – наконец спросил Игорь, прерывая затянувшееся молчание. – Что-то не понравилось? Остались вопросы?

– Нет, – отрезал Артём. – Всё указывает на самоубийство. Нет причин не доверять эксперту. Но лучше дождаться окончательного вердикта.

– Так чего завис? Плохо себя чувствуешь?

– И это тоже. Вчера начудил немного. Да ещё подрался.

На крыльце появился Марк. Он не подошёл к ним, держась в стороне.

– А, вот и ты! – оживился Артём. – Будь другом, принеси пистолет.

Лицо Раевского вытянулось, но Ремизов тут же пояснил:

– Не пугайся, это травмат. Отобрал у грабителей. На Марка и его друзей напали возле бара. Влез, заступился… ну, ты понял. Короче, по словам парня, я их отучил от плохих привычек и забрал ствол. Хочу сдать тебе.

Игорь выслушал историю с лёгким раздражением. Принять пистолет он мог только по заявлению, но тогда пришлось бы заводить дело о попытке ограбления. Можно спихнуть в район, но чем это обернётся для Артёма – неизвестно. Раевский не слишком доверял объективности некоторых коллег.

– Давай так, – решил он, – если поступит заявление от пострадавших или об утрате оружия – разберёмся. Пока ствол полежит у меня в сейфе. Потом утилизируем. Сейчас оформим как находку.

Артём кивнул и повернулся к Марку:

– Найди бумагу и ручку.

– Не нужно, – Игорь открыл папку, которую держал в руках.

Через несколько минут заявление было готово. Раевский убрал пистолет в карман.

– Скажи, Артём, ты здесь в каком статусе?

– Типа друг, – скривился Ремизов. – Типа, в ответе за тех, кого приручил. Пацан уговорил приехать – мол, раз ночью спас, спасай и днём. Но, вижу, его опасения напрасны. Мне здесь больше нечего ловить.

Разговор пришлось прервать: к особняку подъехала машина с затемненными стеклами. Двое санитаров в синих комбинезонах прошли мимо, толкая перед собой алюминиевые носилки на колёсиках. Их движения были отработаны до автоматизма – никаких слов, только тихий скрип колес по каменному полу.

После них в воздухе повисло тягостное молчание. Раевский нервно покусывал нижнюю губу, мысленно перебирая возможные осложнения от присутствия Ремизова. Каждый новый вариант представлялся хуже предыдущего.

Артём чувствовал его напряженный взгляд. Он понимал причину беспокойства подполковника – бывший оперативник на месте преступления всегда выглядел подозрительно, даже если действовал из лучших побуждений.

Они стояли в нескольких шагах друг от друга, неловко отводя глаза. Раевский теребил ключи в кармане, Ремизов изучал узор на плитке. Никто не решался первым нарушить молчание. Давно знакомые, они чувствовали себя чужими – два профессионала, оказавшиеся по разные стороны процедурных норм.

Вскоре санитары вынесли носилки с телом в черном полиэтилене. Вдова и сын сделали несколько шагов вслед, но остановились на верхней площадке крыльца. Четверо застыли у входа в гнетущем молчании. Вдова сжимала в руках мокрый от слез платок. Сын стоял, опустив голову. Раевский сохранял официально-сдержанный вид. Ремизов, минуту назад такой уверенный, сейчас выглядел несколько растерянным.

Стук колес носилок по ступеням, шелест полиэтилена, приглушённые шаги санитаров – эти звуки казались неестественно громкими – резали тишину. Все молча смотрели, как санитары осторожно грузят носилки в машину. Ещё недавно этот человек жил, ходил по комнатам, дышал. Теперь его увозили навсегда. Вдова всхлипнула и резко отвернулась, закрыв лицо руками.

Артём проводил взглядом уехавшую «труповозку», зарылся пальцами в волосы на затылке и тихо спросил:

– Марк, кинешь меня до метро? Здесь, похоже, всё ясно.

Парень кисло кивнул, звякнув в кармане ключами, но неожиданно вдова в гневе повернулась к Ремизову.

– Конечно, кинет!.. Какого ты вообще сюда припёрся! Марк, ты где «это» откопал?!

Голос женщины источал такой яд, что лица Марка и Раевского недоумённо вытянулись. Только Артём не выказал удивления и даже небрежно усмехнулся.

– А ты, Ира, не изменилась, – бросил он с сарказмом. – Все так же не думаешь, прежде чем говорить.

Угрюмо хмыкнув, он сделал шаг на ступеньку вниз. Позади раздалось шипение, смешанное с тихим рыком:

– Проваливай! Ты всегда таким был! Подожми хвост и вали отсюда!

Артём резко замер, словно наткнулся на невидимую преграду. Повернувшись, он вперил тяжёлый взгляд в хозяйку дома, и та медленно попятилась в открытую дверь. Теперь её лицо не дышало злобой. В глазах читался испуг. Ремизов, не останавливаясь, продолжал наступать – женщина пятилась, наконец повернулась и, оглядываясь, быстрым шагом пошла в дом. Артём ускорился и настиг её в гостиной, как раз когда из кухни появился подполковник Авакян. Застыв, он наблюдал эту сцену погони, затем спокойно поинтересовался:

– Ирина Викторовна, вы в порядке?

Женщина, пытаясь освободить локоть из цепких пальцев Артёма, коротко кивнула:

– Всё отлично, Артур Сергеевич. У нас тут небольшой спор.

В её тоне прозвучала вернувшаяся уверенность и злой сарказм. Ремизов даже не взглянул на Авакяна, продолжая сверлить взглядом лицо хозяйки дома. Подполковник понимающе поджал губы и направился к выходу из дома, где в изумлении застыли Марк и Раевский.

Кивнув в сторону замершей в гостиной парочки, Авакян легонько толкнул Игоря плечом.

– Ты что-нибудь понимаешь?

– Могу только предполагать, – хмыкнул тот, качнув головой. – Поехали.

Обменявшись рукопожатиями с Марком и выразив формальные соболезнования, они вышли через кованые ворота к «Лексусу» Раевского. Когда машина медленно тронулась, Авакян не выдержал:

– Кто такой? Откуда его знаешь?

– Опер из Нижнего. Помнишь, в прошлом году за педофилом гонялись? Я тогда полтора месяца в Нижнем проторчал. Он тоже по этому делу работал. Тогда и познакомились. Я же рассказывал.

– Помню. Контуженый спецназ с Донбасса, – Авакян оскалился: – Это же он того козла на «больничку» отправил, поломал всего при аресте?

– Он. Не сдержался. Да я и сам еле себя в руках держал. Отписывались потом… А чего ты «контуженным» его назвал? Вроде он не того… Не припомню про контузию.

– Да это я так… Фигура речи. Ну, типа, крышу срывает, как у контуженного.

– Все мы немного «контуженные». Профессией. Общение с отбросами не проходит даром для психики.

– Это точно. Иногда хочется достать ствол и…

Артур замолчал, поймав на себе жёсткий взгляд Игоря. Он сразу понял, что задел болезненную тему – недавние события, о которых лучше было не вспоминать.

Всего несколько месяцев назад они расследовали дело об убийствах, связанных с финансовыми махинациями. Главный фигурант, Морозов, оказался причастен к серии ограблений двадцатилетней давности – именно его банда замучила тогда деда и бабушку Раевского. Эта трагедия и заставила выпускника МГИМО пойти на службу в полицию. Когда наконец вышли на преступника, Раевский застрелил его при задержании. «Казнил» на месте, исполнив свой личный приговор. В тот момент захлестнувшие эмоции не позволили здраво мыслить – «казнь» казалась единственно правильным выбором. Но и после, размышляя, переваривая случившееся, он не каялся и считал себя правым. Однако крошечный червячок сомнения ещё долго пытался проделать трещину между долгом и чувством справедливости. Вскоре и он затих, оставив свои безуспешные попытки. В душе подполковника воцарилась уверенность в правильности принятого решения.

– А так он парень правильный. И опер от бога.

– Только выглядит «опер от бога» как-то… Потасканно, что ли. И амбре от него, как от грузчика из алкогольного отдела.

– Это ты в точку! – Раевский грустно усмехнулся. – Он сейчас грузчиком работает. Выгнали его из розыска. Выдавили, видимо. Не любит система правильных.

– Но мы-то на месте, – Авакян слегка гордо выпятил грудь.

– А ты считаешь нас правильными?

– А то! Взяток не берём. Дела не разваливаем.

– Но от денег не отказываемся, – Игорь рассмеялся, лукаво подмигнув Артуру.

– Это другое! – оживился Авакян. – Мы скольким людям помогли? А так бы эти деньги просто осели в чьих-то карманах. Ты же сам знаешь…

– Знаю, – зло процедил Игорь.

При расследовании дела Морозова им попался его криптовалютный кошелёк – целый миллиард рублей. Сумма, которую сложно было даже осознать. И опять долг и совесть сошлись в неравной схватке. Перевести деньги в бюджет – значит, просто размазать их по коррупционным схемам. Присвоить – не по совести. Они нашли компромисс: создали неофициальный фонд помощи пострадавшим сотрудникам. Себя не забыли, но и другим помогли всерьез. Теперь кровавые деньги служили добру, и это заглушало последние сомнения.

– Может, надо помочь «грузчику»?

– Не возьмёт, – уверенно, но с досадой отрезал Игорь. – Когда вместе работали, даже обедом не позволял угостить. Видимо, слишком принципиальный.

– Тяжёлый случай. А может, в