Я не боюсь стареть. Как принять и полюбить то, что невозможно отменить

Altern: Alle wollen alt werden, niemand will es sein. Ist das nicht absurd?

Elke Heidenreich

© 2024 Hanser Berlin in der Carl Hanser Verlag GmbH & Co. KG, Munchen

Во внутреннем оформлении использованы иллюстрации:

Feodora_21 / Shutterstock / FOTODOM

Используется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

© Стеценко О. А., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Я с благодарностью и любовью посвящаю это произведение моей подруге Элизабет фон Боррис. Эта женщина подарила мне любовь, тепло и кров, когда я была несчастным подростком. На момент написания книги ей исполнилось 106 лет.

Цицерон, «Катон Старший, или О старости»: «Для меня лично создание этой книги было столь приятным, что оно не только сняло с меня все тяготы старости, но даже сделало ее тихой и приятной».

Я совершенно погубила свою жизнь

Я родилась во время Второй мировой войны. Мои родители не были милыми людьми, а я не была хорошим ребенком. Когда наши конфликты становились невыносимыми, я шла в протестантский приход, бесчувственный и интеллектуальный. Там, в доме пастора, у меня была приемная семья. За обеденным столом мы обсуждали Хайдеггера[1] и Хабермаса[2], а не то, как прошел мой день.

Уроки игры на фортепиано, репетитор по математике, экзамен. Учеба, заброшенная через три года, длительное пребывание в больнице – операция на легких. Врачи тогда давали мне пять лет. Оно и понятно: я курила одну сигарету за другой чуть ли не с начальной школы.

Первый брак, слишком ранний; через пару лет – развод. Второй брак, продлившийся 25 лет, и второй развод через 42 года. Снова больница – рак. Конечно, неправильная жизнь.

Работа на телевидении, где самая лучшая программа, которую я создала – книжная передача «Читай!» – была загублена, потому что я назвала телеканал ZDF[3] бескультурщиной и ушла.

Переезд в Кёльн – город, который тогда казался мне невероятным, а теперь превратился в провинцию. Здесь я и сижу сейчас. Мне 80, я не сплю по ночам и думаю: как долго еще это будет продолжаться?

У меня была невероятно чудесная жизнь

В начале жизни – в первые два года войны – я не замечала или не понимала, что происходит вокруг. Родители любили меня, но были придавлены руинами Германии и своего брака. Я, предоставленная самой себе, уже собиралась начать вести распутную жизнь, как и многие мои сверстницы в те времена. Но вмешался священник из нашего прихода – они с женой фактически заменили мне родителей. Вместе с ними я переехала в Бонн.

Большой приходской дом, образование, книги, беседы о литературе за ужином. Уроки игры на фортепиано, экзамены и учеба. Все это было в моей юности.

Я преодолела тяжелую болезнь, вышла замуж за милого и умного человека. Мы были слишком молоды, чтобы сохранить семью, но смогли остаться друзьями. Я по сей день считаю его близким человеком.

Мой второй брак продлился долго – целых 25 в основном счастливых лет. После разрыва я жила с очень одаренным, хоть и сложным музыкантом намного моложе меня. Успешно работала на телевидении, хорошо зарабатывала, запустила программу «Читай!», которую в конце концов забросила из-за полного изнеможения.

Красивый дом, верные друзья, чудесная собака, никаких переживаний. 80 – не проблема. По ночам, когда не сплю, я чувствую благодарность за такую долгую, спокойную и мирную жизнь в демократической стране.

Так.

А теперь, пожалуйста, выберите из этих двух версий жизни одну.

Помимо прочего, стоит сказать, что всю свою жизнь я слишком много курила и пила, легкомысленно гоняла на мотоцикле, а позже – на машине, никогда не занималась спортом. У меня нет таланта хранить верность партнеру, поэтому я не была идеальной женой. Я написала десятки бестселлеров, так что мне не нужно переживать о хлебе насущном. Я сижу в доме, полном книг, и думаю: как же все-таки прекрасна жизнь.

Ах да, возраст. В конце концов, как так? С каких пор? Откуда это вдруг взялось? Почему?

Давайте проясним одну вещь. Я никогда не была матерью. Следовательно, не должна и не могу стать бабушкой. Это не хорошо и не плохо – просто так сложилось. Я всегда жила – и продолжаю жить – только для себя. Естественно, я старею иначе, чем женщины, у которых все это было. У таких, как я, совершенно другой жизненный замысел, другая судьба и совсем другое старение.

У пожилых матерей есть дети и внуки, о которых можно заботиться. В свою очередь, потомки помогают этим женщинам деньгами и делом. У меня – не так.

То, что всегда пугало меня больше, чем болезнь, несчастье или разлука – это зависимость. Я никогда не зависела ни от одного мужчины, всегда думала только о себе и буду делать так до последнего вдоха. Если потребуется, найму себе сиделку. По возможности останусь в собственном доме. Итак: у меня нет семьи, а мой спутник жизни моложе меня на 28 лет. Он художник, живущий совсем в другом мире, и никак не подходит на роль сиделки.

Вот так.

Что же делает со мной возраст?

Понятия не имею. Просто знаю: я смотрю ему в глаза, не отрицаю его, не пытаюсь казаться моложе. И, конечно, не считаю, что с возрастом жизнь становится менее ценной.

Возможно, я что-то путаю, но, на мой взгляд, я все еще выгляжу хорошо – в смысле, не слишком помята. Я никогда не была красавицей, но зато возраст никак не сказался на моей коже (никогда не умывайтесь теплой водой!). У меня, как и у всех женщин в моей семье, почти нет морщин – хорошая соединительная ткань. Но иногда, видя свое отражение в витрине универмага, я думаю: кто эта угрюмая старуха с растрепанными волосами? Ах да, это же я! Руки и шея, конечно, выдают мой возраст.

Ха! Так начинает Наталия Гинзбург[4] свое произведение «Die Frauen[5]» в 1971 году: «Первое, что стареет у женщин – это шея. Каждый день вы видите в зеркале усыпанную морщинами шею. “Как же это случилось?” – говорите вы, имея в виду: “Почему это случилось со мной? Мной, которая от природы всегда была молода?”»

На моем лице почти нет морщин, и я ничего для этого не делала. Никогда не стала бы делать – не хочу отключать тело наркозом ради такой цели. Достаточно того, что из-за плохого зрения каждые несколько недель мне вводят в глаза иглы. Это настолько ужасно, что я соглашаюсь на короткую анестезию.

В стихотворении австрийской поэтессы Кристины Лавант, столь нежно мной любимой, в первой строфе говорится:

Моя воля заставляет меня содрогаться – и жить! В конце концов, это хороший настрой.

Конечно, несколько морщин у меня все же есть. Их я приобрела в расплату за долгие ночи, проведенные с друзьями, за всю эту нездоровую чудесную жизнь, наполненную невероятным количеством смеха и любви. А еще за слезы. Но я не жалею, что столько плакала – от горя, любви, счастья. Я бы никогда не стала избавляться от этих морщин – не говоря уж о том, чтоб накачать губы. Как выглядят эти перекаченные женщины в свои 80? Конечно, не все довели себя до такого состояния, как Джейн Фонда или Шер. Но и за умеренным обманчивым блеском скрывается фальшь. Я не хочу быть произведением искусства, я хочу быть СОБОЙ. С растрепанными волосами, которые чудесным образом почти не седеют. С очками. Со всеми шрамами от несчастий и болезней.

Роман «Любовник» Маргериты Дюрас[6] начинается так:

«Однажды – я была уже в годах – в холле какого-то учреждения ко мне подошел мужчина. Он представился и сказал: “Вы меня не помните, но я знаю вас всю жизнь. Говорят, вы были красивы в юности, а для меня вы красивее сейчас, чем тогда, мне меньше нравилось ваше лицо юной девушки, чем теперешнее – опустошенное лицо”».

Я и правда считаю старые, опустошенные жизнью лица Жанны Моро[7] или Луизы Буржуа[8] прекрасными. Они гораздо больше рассказывают о невероятно насыщенной жизни, чем лица женщин с пухлыми щеками, надутыми ботоксом.

Мы стареем иначе, чем наши родители.

Раньше, когда тебе было за 50, ты уже был старым, отработанным материалом. Сегодня многие восьмидесятилетние поддерживают хорошую физическую форму, находятся в ясном уме, участвуют в ежедневной гонке. Мир меняется, и мы вместе с ним. Мы дольше сохраняем гибкость мышления, да и медицинское обслуживание сейчас лучше.

Вот что я написала в колонке для одного женского журнала более десяти лет назад:

«Иногда мне кажется, что мне 108 и выгляжу я так же. Иногда я чувствую себя на 40, и выгляжу на этот возраст – это дни, когда я сияю. Сегодня по ощущениям мне 69, и выгляжу я соответственно. Болят кости, и больше всего мне хотелось бы вообще не вставать с постели, но я всегда заставляю себя подняться в половине девятого, и в половине десятого я неизменно уже сижу за столом. Кости ноют из-за боли в мышцах, а все потому что недавно мне пришлось пойти в фитнес-центр после грыжи межпозвоночного диска, и я с презрением надеваю спортивную одежду (не ту, что неонового цвета, нет – все элегантно, в траурно-черном цвете) и позволяю прекрасной Джанин мучить меня: мне нужно лечь на маленький мячик и всем туловищем подняться, держа в руках гантели по два килограмма. Это полезно для мышц живота. Мне нужно встать на шаткую платформу и согнуть колени – для равновесия и укрепления бедер. Всякий раз, когда силы меня покидают, Джанин говорит: “Еще восемь раз!”, а я в ответ: “Еще четыре”. Тогда она говорит: “Хорошо, еще шесть”. Без нее я бы вообще этим не занималась, и я даже плачу ей за то, чтобы она надо мной издевалась. Это то, что нужно, чтобы стареть и оставаться здоровой. Я признаю: это работает, и я обязана этому факту и тому, что, к счастью, любви все возрасты покорны, и есть дни, когда я выгляжу и сияю, будто мне 40. Хоть и все реже, но они есть».

Да, иногда ваш возраст соответствует вашим ощущениям. Но в основном вы старше. Одна великолепная модель Vogue как-то сказала в интервью:

«Я, конечно, знаю, что не буду вечно молодой и “однажды мне тоже будет 30”». Слишком прекрасно.

Я больше не занимаюсь спортом, но слежу за тем, чтобы рядом всегда была собака, которую нужно выгуливать два часа в день. В целом, я прекрасно справляюсь с этим проклятым старением. Ведь это значит, что я все еще жива. Я, которая в 23 года – до тяжелой операции на легких – уже составила завещание: «Мою коллекцию детских книг я завещаю отдать в библиотеку, классики и аккордеон остаются Альбрехту, а деньги на моем счету потратьте на мои похороны и то, чтобы Тедди Фритц[9] тоже оказался со мной в гробу!»

Какой была моя жизнь?

Детство в пятидесятые годы было нелегким. Родители – вечно уставшие и перегруженные работой после проигранной войны. Учителя – выходцы из рядов нацистов – нас били. Каким же одиноким ребенком я была! Очень начитанным ребенком при этом. Я сидела за швейной машинкой матери, над которой висело зеркало, и разговаривала со своим отражением на разных выдуманных языках. Рассказывала стихи, читала вслух – все это для того, чтобы услышать хоть чей-то голос в тихие послеполуденные часы.

Как ужасно было в 16, 17 из-за постоянно разбитого сердца! В моих дневниках после 1958 года были сплошные жалобы: он меня не любит, не придет, я не могу этого вынести – и все в таком духе. Сколько же времени было потрачено впустую, пока я ночами выла над дневником! И уже тогда помогали книги.

Я прочитала «Голоса травы» Трумана Капоте и нашла фразу: «Мне было 11, потом 16. Хотя никаких почестей мне не досталось, это были прекрасные годы». Вот что заставило меня задуматься. Должно же быть что-то особенное в молодости?

«Тебе должно быть снова 20, чтоб быть так же влюбленным, как когда-то», – говорится в одном из слащавых фильмов. Только не это! Что можно знать о любви в 20? Броситься в омут с головой, удариться этой головой на мелководье и остаться с парализованной душой.

Я не была счастлива в 20. Мужчины, учеба, книги – все это так запутанно. Нет дома, только комнаты с мебелью. Ни собаки, ни сада, ни кошки. Нигде мне нет места. Еще нет настоящего лица. Но в 20, по крайней мере, уже не так плохо, как в 17. Там ты еще даже близко не самодостаточен.

Нет, юность была отнюдь не прекрасна. Когда мне исполнилось 30 – вот это было прекрасно. 40 – чудесный возраст! В произведении «Die Frauen» итальянская писательница Наталия Гинзбург в 1970 годах писала: «В 40 лет вы начинаете задаваться вопросом, что можно сделать, чтобы не стать тем смешным, несимпатичным и грустным животным, которое называют “женщиной среднего возраста”».

50: абсолютная меланхолия, но в то же время удивительно безмятежный период. 60: все постепенно становится серьезным, первые дневники и любовные письма на память уже в мусорке. Все, что следует за этим возрастом – подарок. Почти все, что случилось до 30 – мучение. Сегодня я сильнее и увереннее, чем тогда с кокетливой розовой помадой на губах (моя первая и единственная). В 20 мне все же стоило быть немного умнее: не так много курить, лучше питаться и заводить меньше интрижек. Не выходить так рано замуж. Не так часто переезжать и больше отдыхать. Но я была не столь умна. Я была на пороге того, что вы называете ЖИЗНЬЮ, и многое тогда просто неправильно понимала. Мой толстенный дневник 1963 года, знаменующий мои 20 лет, полон горечи и вопросов, пронизан строчками из стихотворений вроде «когда о твое каменное сердце сломались мои крылья» или «я всегда в море и больше не приземляюсь» (Эльза Ласкер-Шюлер[10]) или «ты хочешь одолжить ключевое слово – только у кого?» (Готфрид Бенн[11]).

Запись от 25 апреля 1963 года, большая, диким шрифтом: «Чего я действительно хочу?» Сегодня я это уже знаю. Я пережила все, что было необходимо, чтобы знать, чего я хочу. Я хочу быть бодрой, внимательной, быть свидетелем мира, но уже не нести ответственность за происходящее в нем.

В то время после школы я перечитывала «Страдания юного Вертера» Гёте и пометила, что Вертер написал своему другу Вильгельму:

«Я мог бы вести чудесную, радостную жизнь, не будь я глупцом. Обстоятельства складываются на редкость счастливо для меня. Увы! Верно говорят, что счастье наше в нас самих».

В 20 лет наше сердце не готово.

Оно полно страха и тоски из-за совершенного незнания. Испытывая счастье, мы его не чувствуем и не осознаем до тех пор, пока не потеряем. «Я была счастливой женщиной», – этой гениальной фразой открывается повествование голландки Маргрит Де Моор.

Сегодня я знаю, что счастье – это не то состояние, к которому нужно отчаянно стремиться.

Это лишь мгновение, и я научилась видеть его и чувствовать. Счастье всей жизни складывается из суммы счастливых мгновений. Сейчас я гораздо ближе к этому счастью, чем тогда, в 20 лет.

Молодость была бы прекрасна, если бы она была немного позже, и мы были бы уже немного мудрее, согласны? Для юнцов она совершенно бесполезна! Бесконечная утомительная учеба в школе, затем – в университете. Башни мудрости так бесконечно далеко! Почти без денег, в паршивых аудиториях, с изнурительной работой на семинарах, с авторитетными и авторитарными профессорами. И вечная неуверенность в том, что принесет 1968, казавшийся тогда еще таким далеким. Мучительный вопрос: к чему все это приведет, к какой профессии и, главное, когда.

Результатом для меня стала потрясающая жизнь.

Отсутствие постоянной работы, свобода. Я переезжала 23 раза, если я не ошиблась в подсчетах, сменила 23 квартиры в восьми городах, с разными партнерами, расставаясь и начиная заново. Для тысячи книг с собой всегда были IKEA Billy, каждый из которых был пересобран столько раз, сколько мог выдержать до очередного переезда. Теперь, когда я уже состарилась, столяр сделал мне стеллаж мечты. Как вовремя! Я смотрю на него с любовью, ведь он такой красивый: высокий, с удобными полками, устойчивый, с освещением. До верхней полки можно достать, стоя на стремянке. Почему я ощутила это счастье только в 70? Наверное, потому что раньше у меня было достаточно времени и денег, чтобы этим заниматься, а также мужества, чтобы заново разбирать и собирать тысячи полок.

Болезни не пощадили меня, но каким-то образом я с ними справлялась. Я с детства знала, что такое болезнь, и научилась не поддаваться ей. Лежать, дышать, вставать, двигаться дальше. Смерть часто стояла рядом. Друзья умерли, питомцы умерли – собаки, кошки. Я уже со многими попрощалась. Но всегда приходил кто-то новый. Так продолжается и по сей день. В 80 лет я завела молодую собаку, но, конечно, решила, что с ней будет, если я…

Моя лучшая подруга моложе меня на 20 лет. Она заберет к себе собаку, если возникнет такая необходимость. Все мои друзья, как и мой спутник жизни, намного моложе меня. Не специально, так получилось. Мой спутник тоже мог бы позаботиться о собаке, но он – музыкант. Погружаясь в ноты, он забывает даже поесть. А уж покормить кого-то… Значит, нужна будет новая хозяйка. И она уже наготове.

Вот я сижу и дышу.

И старею. Старение вовсе не означает «пока что не быть мертвым». Это совершенно нормальная часть совершенно нормальной жизни. И эта часть не так уж плоха.

В юности я ничего не подозревала. Старость наступала шаг за шагом. И вот неожиданно ты уже представляешь, что значит расцвет. Хоть и гонишь эту мысль как можно дальше от себя.

Норберто Боббио[12] писал в своей прекрасной книге «О старости» – «De senectute»: «Возраст отражает ваш взгляд на жизнь, и с возрастом ваше отношение к жизни будет зависеть от того, как вы воспринимаете жизнь: как крутую гору, на которую нужно взобраться; как широкий поток, в который вы погружаетесь, чтобы медленно плыть к устью; или как непроходимый лес, в котором вы блуждаете, даже не зная точно, по какому пути вернуться».

Мне нравятся все три варианта, со всеми я знакома.

В молодости жизнь была похожа на крутую гору, и я долго искала способ ее покорить.

Во время учебы в университете я поняла: это долгий путь! Тогда жизнь действительно была похожа на реку, отовсюду прибывали люди и возможности, и в течение десятилетий у меня было ощущение потока и удовлетворения. Потом я приняла несколько неверных решений, ощутила горечь расставания, профессиональная и личная жизнь свернули не туда… И вот он, темный лес, через который нужно продраться, чтобы добраться до света. Я получила урок: жизнь – это ряд заблуждений, и если они заканчиваются – всему приходит конец. Потому что после каждой ошибки открывается путь. Пути и выходы есть всегда. Иногда нужно все отпустить и плыть по течению. Моя подруга Дорис Дерри выразила эту мысль невероятным образом: «О чем вообще речь, если мы не можем позволить себе упасть на траву?»

Одно из самых известных американских стихотворений Роберта Фроста[13], опубликованное в 1915 году, называется «Неизбранная дорога», в вольном переводе – упущенный путь. Речь в нем идет о страннике, стоящем в лесу на развилке дорог. Конечно, странник – это образ, лирическое Я. Оба пути перед ним прекрасны. Он принимает решение и отправляется по одному, но через некоторое время жалеет об этом. Может, стоило выбрать другой, вероятно, лучший путь? Праздное размышление! Человек принял решение, и любой выбор в пользу чего-то автоматически становится отказом от другой возможности. Это то, с чем нужно уметь мириться, даже если принятое решение было неверным.

Размышления в духе «что было бы, если бы я тогда…» столь же бессмысленны, сколь и бесполезны. Если, конечно, не интерпретировать их так, как Хорхе Луис Борхес[14] (или даже не Борхес, цитата была ошибочно приписана ему):

«Если бы я мог прожить свою жизнь снова, в следующий раз я постарался бы сделать больше ошибок. Не старался бы быть таким идеальным. Я бы больше расслабился. Был бы глупее, чем я был в этой жизни. На самом деле, я очень мало вещей воспринимал бы всерьез. Вел бы себя менее гигиенично. Я бы больше рисковал, больше ездил, созерцал больше закатов, поднялся бы на большее число гор, переплыл бы больше рек. Я был бы из тех людей, которые проживают разумно и плодотворно каждую минуту своей жизни. Конечно, у меня были бы моменты радости, но, если бы я мог вернуться, я бы попробовал сделать так, чтобы это были только хорошие моменты. Ведь вы не знаете, из чего состоит жизнь: это – только моменты; не упустите настоящего. Если бы я мог начать жить снова, я бы начинал ходить босиком в начале весны и ходил бы босиком до конца осени. Я бы больше катался на каруселях, созерцал бы больше рассветов, и я бы играл с большим количеством детей, если бы у меня была впереди другая жизнь. Но, видите ли, мне 85 лет… И я знаю, что умираю».

Я знаю людей, которые постоянно размышляют о том, «что было бы, если…» Они, как и все, сталкиваются с неверными решениями, потерями, заблуждениями, катастрофами. И весь этот негатив преследует их во снах, держит в плену и подавляет. Я всегда призываю задуматься над вопросом «что было бы, если…», имея в виду множество удивительных вещей, которые все-таки произошли с нами.

Что, если бы я не узнала этого потрясающего человека, за которым была замужем целых 25 творческих и счастливых лет? Что, если бы не преуспела в написании книг, которые подарили мне такую беззаботную жизнь? Мое основное чувство – не потеря, а благодарность.

Мой ощущаемый возраст меньше, чем фактический.

Мы ведь знаем выражение «60 – это новые 40». В моем случае «80 – это новые 60». Я не знаю, что с этим делать. Это просто лозунг, который не имеет особенного смысла. Элиас Канетти[15] говорил: «С каких пор ты стареешь? С завтрашнего дня». Моя голова знает: мне уже за 80, но я чувствую себя на 20 лет моложе. Я думаю, живу, люблю, говорю, работаю, двигаюсь, как в 60. И я не вижу в этом своей заслуги. Так просто есть.

«Если вы действительно хотите знать, сколько вам лет, посмотрите на себя в зеркало в гостинице», – говорил Эннио Флайано[16].

Прогресс в области медицины и культурное развитие позволяют нам сегодня чувствовать себя моложе, чем мы есть на самом деле. Верно ли это утверждение для женщин из африканской деревни? Тех, что рожают много детей в условиях крайней нищеты? Относится ли оно к скрытым под вуалью девушкам и женщинам в Афганистане, которым запрещено получать образование и участвовать в общественной жизни? Применимо ли в нашем западном обществе в отношении людей, занятых тяжелым физическим трудом, не имеющих средств к существованию и крыши над головой? Мне повезло – у меня были шансы, возможности, привилегии. Поэтому я могу позволить себе такие размышления. Но они не будут верны для всех. Важны не годы, а качество жизни, социальное положение, окружение. Страна, в которой мы живем.

«Время старит. Стресс прибавляет года. Бедность ускоряет старение. И осуждающие сравнения тоже», – писала газета ZEIT.

Я та, кто я есть и кем себя помню. Воспоминания ведут внутрь. И я знаю, кем я хотела бы быть, если бы не… ах, как прекрасно выразился Кьеркегор[17]: «Тот, кто я есть, с горечью приветствует того, кем я хотел бы быть».

Сейчас я уже смирилась с тем, кто я есть, и не хочу быть кем-то другим.

Раньше было иначе. Я хотела обрести спокойствие и научиться терпению. Этого не случилось. Хотела год пожить в Нью-Йорке, нашла квартиру, а потом влюбилась и осталась здесь. Ошибка ли? Уже и не узнать… Само собой, моя любовь осталась безответной, и я почти отчаялась. Но, оглядываясь, понимаю: как же хорошо, что так случилось, иначе бы страсть уничтожила меня. Я смогла оправиться от любовной тоски. В умении не бросаться во все тяжкие тоже помогает старение: ты просто улыбаешься и двигаешься дальше. Что-то уходит безвозвратно. Но, как говорит моя мудрая подруга Гизела: «Опыт защищает от желаний».

Только что в романе Маргарет Лоуренс[18] «Огнепоклонники» случайно наткнулась на фразу главной героини Стейси: «Теперь я понимаю, что до конца жизни буду такой, какая я есть». Какое прекрасное чувство – примириться с самой собой.

У нас есть только одна жизнь, и Жан Поль[19] писал: «Смерть – это стрела, которую сбили в начале взлета и которая настигает нас в самом конце».

Какая прекрасная картина, полная смысла и завершенности! Я иногда слышу, как дрожит моя стрела, но бывают дни, когда кажется, что она летит совсем медленно и далеко от меня. Чаще всего я вообще не думаю о ней, как и все мы. Слишком поглощены жизнью, чтобы думать о смерти. Я никогда не верила в этот дурацкий баланс между работой и личной жизнью. Что за глупость?

Жизнь – это работа.

К тому, что называется балансом, еще добавляют ужасающее утверждение: якобы для восстановления сил нужно «отдохнуть душой». Пожалуйста, никогда, ни при каких обстоятельствах не позволяйте себе этого! Держитесь за душу крепко – это самое дорогое, что у вас есть. В противном случае прямо здесь и сейчас закрывайте книгу! Почитайте Толстого, который писал: «Зерно невидимо в земле, а только из него вырастает огромное дерево». И произойдет это, возможно, только после нашей смерти. Душа должна раскрыться. Иначе мы станем такими же несчастными, как шахматист Лужин, описанный в романе Владимира Набокова «Защита Лужина» – человек, чья душа «по-прежнему свернута в клубок».

Я – противник постмодернизма, который хотел показать нам, что поверхность – лучше и удобнее, чем глубина души. Удобнее, да, но в старости я не готова уверенно шагать по равнине оптимизма.

Философы и писатели много думают о возрасте. Больше них – только политики, которые должны распланировать все с точки зрения демографии. В философии и литературе эта тема затрагивалась на протяжении тысячелетий: от Сенеки с его советами веселиться до старости до Бетт Дэвис[20], которую также цитирует Сильвия Бовеншен[21]: «Старость – не место для трусов». Да, придется проявить мужество. Но какие есть альтернативы? Смерть? Она придет. Значит, старость – это ожидание смерти? Точно нет. Глядя назад, я воспринимаю свою жизнь как длинную театральную пьесу. Могу вспомнить постановку, только не хватает последнего акта. Мне любопытно посмотреть, что там.

Говорят, люди равны перед смертью. Неправда. Да, она поражает всех, но бывает разной – от чрезвычайно жестокой смерти в одиночестве до очень легкой и даже приятной.

Мы столь же равны перед смертью, как и в жизни.

Она всегда рядом, с самого начала: умирают не только старые, но и молодые. Рильке знает это наверняка:

Это знание необходимо иметь глубоко внутри, но не бояться. Румынский философ Эмиль М. Чоран пишет в книге «Беда в том, чтобы родиться»: «Каждый раз, когда я перестаю думать о смерти, у меня возникает впечатление обмана, обмана кого-то во мне».

В «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» когда-то давно напечатали анкету с вопросом: «Как вы хотели бы умереть?» Все писали: быстро, во сне, безболезненно – никто не желал долгой мучительной смерти с использованием медицинских приборов.

Наше общество, как мы знаем, стареет. Есть много исследований на эту тему – не вижу смысла их здесь освещать. Это задача политиков. Хотим ли мы стать Methusalem[22]? Будет ли бессмертие, над которым сейчас активно работают ученые, чьей-то целью? Точно не моей. Опера Леоша Яначека «Средство Макропулоса», премьера которой состоялась в 1927 году, посвящена этой теме. По сюжету Иеронимос Макропулос, личный врач императора Рудольфа II, создает эликсир, продлевающий жизнь на 300 лет. Сначала он пробует его на своей дочери Элине, которая действительно не стареет. Она продолжает жить и любить, но в конце концов принимает решение не принимать новую дозу эликсира и умирает. Опера показывает зрителю, как ценна и значима ограниченность жизни. И еще кое-что: вероятно, можно продлевать жизнь благодаря медицинскому прогрессу, но разве в конечном итоге мы не будем ограничены в возможностях придать смысл этому затянувшемуся процессу?

В Мюнхене и Берлине я изучала науку сравнения религий. Вот как обстоит дело со смертью у последователей разных течений: для индуса это всего лишь еще одна ступень, переход к иному существованию. Евреи хоронят быстро, сразу, без громких речей. На могилу они кладут камень, а не цветы: смерть есть смерть. Для мусульман жизнь – это лишь преддверие к вечному раю, а христиане верят, что тело умирает, а душа продолжает жить. У буддистов существует вечное перерождение. Как по мне, смерть придает нашей жизни структуру и смысл. Начало и конец четко определены, а между ними и разворачивается жизнь. А Бог? Я где-то прочитала, живет справа от сливы[23]. Вполне возможно.

Элиас Канетти всю жизнь думал и писал о борьбе со смертью. Он не хотел, чтобы она стала концом всего. «Совершенно конкретная и серьезная, ответственная цель моей жизни – достижение бессмертия для людей», – утверждает он в своей «Книге против смерти». Но в 1992 году в возрасте 87 лет, за два года до смерти, он написал: «Я постепенно прихожу к выводу, что нет ничего более вульгарного, банального, тривиального, демагогического, чем моя борьба со смертью. Мне стыдно, но я продолжаю ее вести». Хотя десятью годами ранее он высказывался так:

«Конечно, я несомненно подчинюсь, но только потому, что иначе нельзя. Но не дам на это своего благословения. Я клянусь, что до конца не присоединюсь ни к одной из церквей смерти».

Я тоже не стану, потому что не верю ни в какую загробную жизнь. Раньше (или сегодня тоже?) несчастным людям внушали, что нужно только пережить эту юдоль, чтобы получить щедрое вознаграждение в загробной жизни. Мне правда интересно, как в это вообще можно верить. Страх перед концом, тоска по чему-то вечному – вот что, возможно, утешает. Я не чувствую ни страха, ни тоски. Альберт Эйнштейн сказал: « Конечно же второе!Есть только два способа прожить жизнь. Первый – будто чудес не существует. Второй – будто кругом одни чудеса».

Я не верю ни в счастье в небесном Элизиуме, ни в рай на земле в виде бесклассового общества.

Я верю Гегелю, который советовал придерживаться разумного взгляда на мир, полностью отказавшись от идеи загробной жизни. И я верю поэтам. В одном из моих дневников я записала короткое стихотворение Хорста Бинека:

А в последней строфе стихотворения Готфрида Бенна говорится:

Эннио Флайано, гениальный сценарист фильмов Федерико Феллини, итальянский писатель, чьи работы мне так близки, задается вопросом: «Каково это – прожить столько лет, если один день заставляет нас понять, что у нас ничего не осталось?»

В книге Altern wie ein Gentleman[24] журналист Свен Кунце размышляет так: «Бессмертие может быть отдаленной целью людей. Желания моего поколения пока еще скромнее. Последние два важных вопроса, стоящих на повестке дня, – это отмена одиночного заключения как средства страхования на случай длительного ухода и добровольная смерть как право человека».

Браво.

В одном интервью французская актриса Фанни Ардан на вопрос о том, считает ли она старение трудным, ответила так: «Да, мы приговорены к смертной казни. Но нам же не хочется, чтобы нас тащили на гильотину. Мы хотим взойти на нее гордо, с расправленными плечами».

Новости о людях, которые решили влить молодую кровь вместо своей (старой?) или заморозить тело, чтобы оно было разморожено позже, когда будет придумано средство для бессмертия, повергают меня в шок.

Почему люди не могут смириться с тем, что жизнь конечна?

Ведь есть и некое утешение в том, что не нужно жить вечно. Конечность существования – это стремление за 70, 80, 90 лет превратить свою жизнь в нечто достойное. Меня это всегда подстегивало.

«Моя жизнь – это черновик», – писал Эннио Флайано. «Если бы я мог начать все сначала, исправил бы некоторые ошибки. Но характер? Не приведет ли он к новым ошибкам? Может, более тонкий, возвышенный – как сейчас? Может, можно исправить жизнь? Но она, если и имеет какой-либо смысл (но его нет), то состоит именно из суммы спонтанных и грубых ошибок».

В конце концов, наша жизнь – это не генеральная репетиция. Это УЖЕ выступление. Сделайте с этим что-то. Но сегодня все направлено на продление жизни, на то, чтобы раздвинуть естественные границы. Мы дольше живем, потому что медицина и гигиена достигли больших успехов, но это означает, что нам, возможно, придется дольше терпеть немощь старости, упадок сил, деменцию – лишь потому, что наше сердце еще бьется. Стоит ли? Каждый сам должен ответить на этот вопрос.

Я до сих пор отчетливо помню три значимых, потрясающих момента своей жизни: первый взгляд в зеркало – это я! Когда впервые заметила на светлом полу тень, следующую за мной повсюду, и в панике от нее отбивалась. И когда впервые осознала: жизнь не вечна.

Последнее случилось поздно, в 1956 году. Мне было 30, и на моих глазах умер дедушка. Конечно, подумала я, он уже старый, ему пора уходить. Пока я сидела у его постели и наблюдала за тем, как жизнь медленно покидает его, мне впервые пришло в голову: я тоже не молодею, и, что хуже – однажды тоже умру. Чья-то ледяная рука сжала сердце. Страшная мысль, которую отбрасываешь, едва нащупав. Она теряет ужас лишь с течением жизни, а в старости становится утешением.

Теперь эта мысль – мой друг, с которым я беседую.

Друг, который мог бы сказать мне слова, произносимые смертью в стихотворении Гуго фон Гофмансталя[25] «Безумец и смерть»:

«Откинь твой страх наследственный и встань. Я не страшна, я не скелет сухой: из рода Диониса и Венеры Великое ты видишь божество».

Дионис, бог вина, чувственных удовольствий, экстаза, и Венера, богиня любви и красоты. Из этого уголка, из этой мифологической семьи родом и смерть… Я по-прежнему считаю это до слез трогательным. Такой я хотела бы ее видеть: великим божеством, нежно протягивающим мне руку.

Мне любопытно стареть. Вот, колени отказывают. О, смотрите-ка, я слышу свое сердце! Мне никогда не приходило в голову, насколько громко оно бьется, когда я поднимаюсь по лестнице. Чаще всего мне проще присесть. Ну и? Я и присяду. Я только что прочитала в газете, что странное головокружение, которое приключилось со мной утром, когда я вставала, неопасно и называется «доброкачественным позиционным головокружением». Когда я вскакиваю с постели, какие-то кристаллы в ушах не поспевают за мной, им требуется время, чтобы прийти в необходимое положение. Так надо. Мне приходится вставать медленнее. Я больше не могу бежать за автобусом, и каблуки мне больше не показаны. Часто что-то теряю, ищу очки, ключи, кошелек – и все чаще забываю, что ищу. Не считаю это проблемой. В 17 я была намного глупее и злилась из-за таких вещей. Сегодня же смеюсь и смотрю вслед красивым молодым людям, которые теперь недосягаемы. Но ведь было, было время! Оно закончилось. Я не жалею. Надеваю очки и читаю любовные истории, а не участвую в них.

Очевидно, что тело и органы в 80 работают не так безупречно, как в 40 или 50. К этому можно привыкнуть. Мы делаем чуть меньше и медленнее.

Аристотель считал, что тело достигает совершенства в 35, а душа – в 50.

Сон с возрастом становится хуже. Лежим без сна и думаем обо всем. Я поговорила об этом с другими стариками, у всех одно и то же: с трех до пяти ночи одолевает бессонница. С этим можно бороться, но я решила использовать это время во благо. Я считаю: в скольких квартирах я пожила? Все ли адреса помню? Сколько было животных, как их звали? А еще читаю вслух стихи. Или размышляю о планах на следующие десять дней, вспоминая, что делала в предыдущие десять. И внезапно засыпаю. Если не считать мучений и недомоганий во время бессонницы, то ситуация даже приятная – ночью, в теплой постели, в ногах собака. Да! Успокойтесь, фанатики гигиены! Я лежу и слышу, как снаружи барабанит дождь – это кажется мне уютным, успокаивающим, умиротворяющим. Если нужно, могу спать и днем. Я ведь старуха! Мне не нужно вставать на работу в восемь.

Верно и то, что в такие бессонные ночи усиливаются все страхи и беспокойства. И боль. В такие моменты мы чувствуем свою старость, нужны силы, чтобы противостоять ей и мыслить позитивно. Самообман не срабатывает. Но эти ощущения – как раз то, что нужно, чтобы не сдаваться. Утром все проходит и дышится свободно!

Эрнст Блох[26] в книге «Принцип надежды» описал процесс физического разрушения так: