Кукла

Глава 1

— До свидания. Больше не болейте, — мягко произнесла я, глядя вслед уходящей девушке с её очаровательным пятилетним сыном.

Дверь тихо закрылась, и в кабинете вновь воцарилась привычная тишина. Я взглянула на часы: до конца рабочего дня оставалось около двух часов. Медленно поднявшись из-за стола, я потянулась, разминая затекшие мышцы спины и плеч. Каждое движение отдавалось лёгкой усталостью — день выдался насыщенным.

Я действительно любила свою работу. В ней было много светлого: благодарные улыбки пациентов, ощущение реальной помощи, маленькие победы над недугами. Но вместе с этим в душе неизменно тлел тихий, но настойчивый дискомфорт. Эта профессия, впрочем, как и работа - не мой выбор.

Так получилось, что папы не стало, когда мне было одиннадцать. С тех пор мама воспитывала меня одна — без поддержки, без передышки, с той негромкой, но железной стойкостью, которая появляется у женщин, когда им приходится быть и отцом, и матерью, и опорой. В силу своего характера, у неё всегда было только два мнения: своё и неправильное.

Когда я окончила школу, мечта о карьере переводчика так и осталась мечтой. Я легко схватывала языки, с удовольствием погружалась в тонкости французского и английского, могла часами разбирать тексты и чувствовать, как слова превращаются в мосты между культурами. Но мама настояла на медицине, а я чтобы продолжать быть хорошей дочерью, послушала её. Я видела, как тяжело ей было одной поднимать меня, поэтому всегда старалась быть лучшей дочерью, лучшей ученицей, лучшей студенткой. Лишь бы мама гордилась мной.

Так я отучилась шесть лет в академии, а потом ещё два года в ординатуре по специальности «Общее дело и педиатрия». Нельзя сказать, что всё было ужасно, но я чувствовала, что это не моё. Каждый день я словно надевала чужую роль — старательно, профессионально, но без внутреннего огня.

Моей отдушиной стал английский. Я начала изучать его как хобби — сначала робко, по вечерам после дежурств, потом всё увлечённее. Открывала учебники, как тайный дневник: здесь не нужно было оправдывать чужие ожидания, здесь я могла просто хотеть. Слушать подкасты британских журналистов, разбирать тексты Диккенса, записывать произношение — это было похоже на глоток свежего воздуха. В эти часы я снова чувствовала себя собой.

Когда ординатура осталась позади, я устроилась в отделение скорой помощи. Выбор казался логичным: динамичная работа, возможность сразу видеть результат, минимум бюрократии. Первые месяцы были испытанием — бессонные ночи, сложные вызовы, постоянное напряжение. Но постепенно я втянулась, научилась находить опору в рутине и даже гордилась тем, как быстро принимаю решения в экстренных ситуациях.

Именно на одном из вызовов я встретила его — Дмитрия Савельева, того за кого совсем скоро выйду замуж.

И нет, вызов был не к нему. Сотруднице его компании стало плохо — внезапно подскочило давление, началась сильная головная боль с головокружением. На вызов приехала бригада, в которой я работала.

Когда мы прибыли на место, Дмитрий уже был там. Он стоял у входа в офис, нервно поглядывая на часы. При нашем появлении заметно расслабился, но не отошёл в сторону, а сразу включился в ситуацию.

Пока мы осматривали его секретаршу, он держался неподалёку — не мешал, но и не исчезал. Время от времени задавал короткие, чёткие вопросы:

— Насколько серьёзно?

Я отвечала коротко, не отвлекаясь от работы:— Состояние стабильное, но требуется госпитализация.

Мы аккуратно переместили пациентку на носилки. Дмитрий помог открыть дверь, проводил до машины. В тот момент, когда мы уже собирались уезжать, он вдруг задержал взгляд на моём бейджике, будто запоминая имя.

На следующий день, он уже дожидался меня возле больницы.

Не скажу, что Дима сразу зацепил меня. В тот момент мои мысли занимал совсем другой человек — случайный парень, с которым я познакомилась в клубе. Подруга буквально вытащила меня туда «расслабиться», и я расслабилась… даже чересчур.

Алкоголь лился рекой, музыка грохотала, огни мельтешили перед глазами. Я помню лишь обрывки: тёплый бархат барной стойки под пальцами, чей-то смех, прикосновение чужих губ. Лицо парня так и не отпечаталось в памяти — только ощущения и ароматы.

Кофе. Миндаль. Древесина.

И его голос — хрипло-надрывный,

— Ты невероятная, вишенка!

Эти слова звенели в голове ещё долго после того, как я добралась домой. Я пыталась восстановить в памяти его черты: высокий? низкий? темноволосый? светловолосый? Бесполезно. Только запах и этот голос. И странное чувство, будто я упустила что-то важное — мимолётно, как падающую звезду.

Из воспоминаний меня выдернул резкий стук в дверь.

— Войдите! — отозвалась я, поспешно выпрямляясь в кресле.

В кабинет вошла Юля, администратор. В руках она держала аккуратно сложенный чехол с одеждой.

Она откинула в сторону свои нарощённые светлые волосы и вздёрнула нос — как всегда, когда была чем-то раздражена.

— Евгения Андреевна! — голос звучал чётко, без тени сомнения. — Я отменила вам все оставшиеся записи на сегодня. Дмитрий Николаевич ждёт вас в приёмной главного врача, и он… настоятельно просил вас надеть это.

Она протянула мне чёрный чехол и, не дожидаясь моего ответа, вышла из кабинета, хлопнув дверью. Звук удара створки о косяк эхом отозвался в тишине, словно поставив жирную точку в этом странном диалоге.

А я так и осталась стоять, сжимая в руках чехол.

Злость. Это то, что я испытывала всегда, когда Дима вёл себя так, будто вся моя жизнь должна крутиться вокруг него.

В первый раз это случилось через два месяца, как мы начали встречаться. Он настойчиво предложил мне сменить место работы — «для твоего же блага», — и я, поддавшись его уверенности, согласилась. Так я оказалась в частной клинике «ЯиСемья», принадлежавшей другу его семьи — Кормину Матвею Григорьевичу. Тогда я позволила этому случиться. А с тех пор он распланировал всю мою дальнейшую жизнь — шаг за шагом. Словно, я была его куклой.

Глава 2

— Евгения Андреевна! Да вы сегодня — просто королева! — воскликнул Матвей Григорьевич, едва я переступила порог его кабинета. Он даже встал из-за стола, театрально раскинув руки, будто представлял меня на сцене.

Дима, напротив, даже не оторвался от бумаг. Он сидел, чуть откинувшись на стуле, с привычной ленцой, будто весь мир был обязан ждать его. Его тёмно-русые волосы были идеально подстрижены. Щетина — в меру густая, с лёгкой седой проседью у висков — подчёркивала скулы, придавая лицу хищную строгость. Он выглядел так, будто сошёл с обложки журнала о стиле успешных мужчин.

— Спасибо, Матвей Григорьевич, — мягко улыбнулась я, проходя к Диме. — Очень приятно.

Положила руку на его напряжённое плечо и он наконец поднял на меня взгляд. Карие глаза были холодны, как осенний дождь. Но уголки губ дрогнули — и он усмехнулся.

— Ну что, — сказал он, — моя невеста сегодня действительно неотразима.

— Куда мы едем? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Внутри всё кипело: от его сдержанности, от этого театра, от ощущения, что я — часть декорации, а не человек.

— Матвей Григорьевич, благодарю за приём, — Дима встал, не ответив мне, и протянул главврачу руку. — Нам пора. Как вы понимаете, опаздывать на благотворительный ужин — дурной тон.

Слово «нам» он произнёс с нарочитой интонацией, будто напоминая: ты — со мной. По расписанию. По моему приказу.

Сердце сжалось. Опять. Он снова игнорирует меня, когда мне важно услышать — просто услышать.

Он обнял меня за талию — не нежно, а демонстративно. И повёл к выходу.

Я молчала. Знала: если начну сейчас, будет хуже. Он не любит сцен. А я — не люблю унижаться.

Только когда мы сели в машину, и двери с тихим щелчком закрылись, отгородив нас от мира, я спросила:

— Дима. Повторяю ещё раз: куда мы едем?

Он щёлкнул ремнём безопасности.

— Во-первых, ты сопровождаешь меня. Во-вторых, перестань хмуриться. Это портит твой образ.

Я резко обернулась. Мои тёмные прямые волосы метнулись по плечам.

— Ты опять! Опять решаешь за меня, что я должна делать, как одеваться, как себя вести! Я не кукла, которую можно нарядить и выставить на показ!

Машина тронулась. Я скрестила руки на груди, будто пытаясь удержать внутри всё, что рвалось наружу.

— Я хочу, чтобы мы выглядели достойно, — спокойно сказал он. — Ты — моя невеста. А это значит должна быть безупречной.

— Могу ли я хотя бы знать заранее, куда мы идём? Чтобы сама могла планировать день?

— Зачем? — он пожал плечами. — Один звонок — и тебя отпустят с работы. Это же не карьера, а так…

— Это моя работа — вырвалось у меня. — А ты переступаешь через мои границы, как через грязный порог!

— Дорогая, — он вздохнул, будто устав от ребёнка. — Не трать нервы. Лучше поправь макияж. Мы уже подъезжаем.

Я посмотрела на него. На этого мужчину, которого как мне казалось, любила когда-то.

Нижняя губа задрожала. Я прикусила её, чтобы не заплакать.

— Дим, — тихо сказала я, взяв его за руку. — А может… бросим всё? Поедем домой? Я приготовлю ужин… включу музыку… мы просто поговорим…

Я бросила на него взгляд — томный, почти молящий. Это был мой последний шанс. Шанс избежать вечера среди тех, кто смотрит сверху вниз, кто меряет женщин по цене платья и каратам бриллиантов.

— Евгения, — резко сказал он. — Не веди себя, как не пойми кто!

Слова ударили, как пощёчина. Щёки вспыхнули. В глазах защипало. Я сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Не плачь. Не дай ему увидеть, как ты сломалась. И молча отвернулась к окну.

Так мы и доехали — в тяжёлом, гнетущем молчании.

Когда мы вошли в ресторан, я бросила взгляд в зеркало в фойе.

Рыжие кудри, которые папа называл «огнём души», — исчезли. Теперь — прямые, тёмные волосы стали напоминанием о том, что моё мнение ничего не значит. Каждый месяц — уход, выпрямление, тонирование… целая ритуальная подготовка, чтобы соответствовать.

Платье — фуксия, обтягивающее, как вторая кожа. Шпильки — такие высокие, что приходится ступать, будто по лезвию. Я чувствовала себя не женщиной, а манекеном.

Два года назад я была другой. Рыжая, с зелёными глазами, в джинсах и кожаной куртке, с рюкзаком за плечом.

А теперь?

Теперь я — невеста Дмитрия Савельева. Без имени. Без голоса.

— Добрый вечер, — раздался его голос. Он уже здоровался с кем-то — с полноватым мужчиной и его спутницей, высокой блондинкой с острыми скулами и серыми, как сталь, глазами, лет тридцати пяти.

— Это моя невеста, — представил он меня, не называя имени.

— А имя-то у неё есть? — усмехнулась блондинка, прищурившись. — Или ты её по номеру называешь?

Я открыла рот — и тут же замерла.

— Илона, — холодно сказал Дима, — тебе не нужно знать её имя. У вас с ней нет причин для общения.

И, сжав мою талию, будто боясь, что я убегу, повёл дальше.

— Почему ты не сказал, как меня зовут? — прошептала я, глядя на него снизу вверх.

— Ты здесь не для знакомств, — ответил он. — Тем более с такими, как Илона Кнежина.

— Тогда зачем ты меня взял с собой? — вырвалось у меня. — Чтобы молчала? Чтобы стояла и улыбалась?

— Егор Михайлович — Дима вновь отстранился, пожимая руку новому знакомому.

Я осталась стоять. Один на один с шампанским в бокале и с злостью, что уже не умещалась внутри.

А ведь всё начиналось иначе. Когда мы познакомились, он был другим. Внимательным. Заботливым. А потом — предложение, кольцо.

И с этого момента он изменился. Отстранился. Стал грубым. Циничным. Или, может, я просто не видела этого раньше? Может, влюбленность — как туман — скрывает правду?

Я отхлебнула шампанского. Но оно уже не помогало.

Может, он и любит меня. Может, и желает добра. Но любовь, которая лишает тебя себя — разве это любовь?

Или я просто боюсь признать: я уже давно не живу. Я — существую. По его правилам. В его мире.

Глава 3

С алкоголем вчера я явно перебрала. Дима даже ушёл в гостевую комнату, бросив на прощание:

— Не ожидал, что ты, Евгения, можешь так напиться. От тебя теперь воняет, как от бутылки.

И моя надежда на приятное продолжение вечера разбилась вдребезги. В принципе, как и всегда.

— Евгения Андреевна, — послышался из‑за двери голос экономки, а следом — осторожный стук.

— Входи, Нина.

Единственным человеком, с которым мне удалось по‑настоящему подружиться в доме Димы, оказалась именно Нина. Мы с ней прошли через многое: я поддерживала её в тяжёлый период развода, делилась тем немногим, что могла дать, — вниманием, тёплым словом, чашкой чая посреди ночи. Она отвечала тем же.

Нина вошла, тихо прикрыв за собой дверь. В её взгляде читалось не любопытство, а тихая, почти материнская забота.

— Вы что, опять поругались? — спросила она, присаживаясь на край кровати.

Я пожала плечами, глядя в окно, где серое утро медленно пробиралось сквозь тяжёлые шторы.

— Вроде нет. Он просто весь вечер игнорировал меня. А я… напилась.

Нина вздохнула, но без осуждения — скорее с пониманием, от которого на душе стало ещё хуже.

— Ну, про то, что ты напилась, я уже слышала. Хозяин так громко жаловался на тебя своей матери, что, думаю, теперь об этом знают все — от дворника до консьержа. И кстати, держи. — Она протянула мне блистер шипучих таблеток от похмелья.

Я невольно улыбнулась.

— Ты моя спасительница!

Тянусь за стаканом воды, растворяю таблетку, наблюдаю, как поднимаются пузырьки. В этом простом действии — какое‑то утешение. Словно всё можно растворить, как эту таблетку: и похмелье, и обиду, и горькое ощущение одиночества в чужом доме.

— А Дима дома? — спросила я, допив воду.

— Рано утром ещё уехал. Сегодня же суббота, к родителям поехал.

Застонав, я упала на подушку, уткнувшись лицом в прохладную наволочку. Тишина комнаты вдруг стала оглушительной — будто весь мир замер, оставив меня наедине с горьким послевкусием вчерашнего вечера.

— Женечка, ты точно его любишь? — тихо спросила Нина, нежно поглаживая мои волосы. Её пальцы двигались размеренно, словно пытались убаюкать не только тело, но и растревоженную душу.

Я замерла, прислушиваясь к себе. Ответ, который раньше казался таким очевидным, теперь рассыпался на тысячи осколков, каждый из которых отражал разную правду.

— Раньше точно любила, а сейчас даже не знаю, — наконец выдохнула я. — Он сильно изменился.

— Изменился? — Нина искренне удивилась, чуть отстранившись, чтобы взглянуть мне в глаза. — Девочка моя, я Дмитрия Игоревича знаю уже десять лет. Так вот, он всегда был жёстким и властным. Ты просто не видела этого раньше — или не хотела видеть.

Она замолчала, словно подбирая слова, а потом продолжила тише:

— Вспомни, как он в первый твой день здесь повёз тебя в салон красоты. Я сначала думала, что он тебе сюрприз решил устроить. А когда увидела тебя на пороге — с красными глазами и с тёмными прямыми волосами, — искренне пожалела тебя. Ты тогда так старалась улыбаться, будто всё в порядке. Но я‑то видела, как ты дрожала.

Воспоминание заставило поморщиться.

Меня усадили в кресло, обступили мастера, а Дима, сидя в углу с телефоном, лишь изредка поднимал взгляд — холодный, оценивающий.

А потом — щелчок ножниц.

Мне выпрямили волосы, перекрасили в глубокий тёмно‑каштановый, наростили длину, которую я никогда не хотела. Каждое действие сопровождалось комментариями стилистов, одобрительными кивками Димы и моим нарастающим ощущением, будто я наблюдаю за чужой трансформацией.

Когда меня развернули к зеркалу, я не узнала себя. Чужая женщина смотрела на меня — с чужой причёской, чужим цветом, чужим выражением лица. Внутри всё сжалось, а потом рвануло наружу истеричным смехом, переходящим в слёзы.

— Что ты делаешь? — прошептала я, глядя на Диму. — Это… это не я.

Он лишь пожал плечами:

— Теперь ты выглядишь достойно. Так, как должна.

Но самое страшное ждало меня позже. Когда я, ещё не оправившись от шока, позвонила маме, чтобы получить от неё поддержку, она ответила спокойно:

— Мы с Димой давно это обсудили. Он считает, что так тебе будет лучше. И я с ним согласна.

В тот момент я словно провалилась в пустоту. Меня не просто изменили — меня договорились изменить. Без моего мнения, без моего согласия, будто я была не живой женщиной, а эскизом, который нужно доработать до идеала.

— Так что, милая, не обольщайся на его счёт. И тебе нужно привести себя в порядок. Дмитрий Игоревич выбрал тебе несколько вариантов свадебных платьев, так что у тебя сегодня примерка, — спокойно, почти буднично произнесла Нина, аккуратно складывая полотенце, и возвращая в реальность.

— Что?! — я резко вскочила с кровати, едва не опрокинув стакан с остатками воды. — То есть он даже тут хочет лишить меня права выбора?!

Схватив с комода телефон, набрала номер Димы. В трубке потянулись длинные гудки — будто отсчитывали секунды до неизбежного столкновения. Наконец он ответил, и в голосе его отчётливо слышалось раздражение:

— Слушаю!

Всё внутри вскипело. Я не смогла сдержать эмоций:

— Ты самостоятельно выбрал мне свадебные платья?! — выкрикнула я, и собственный голос показался чужим, надломленным.

— Да, — отозвался он, без тени сомнения. — Я посоветовался со своей мамой и с твоей. От тебя требуется только примерить те варианты, что мы выбрали. Фотограф скинет мне твои образы — я согласую.

Я подавилась готовыми сорваться с языка ругательствами. В висках застучало, а в груди разгорался огонь — не ярости даже, а горького, удушающего непонимания.

— Если это всё, — продолжил он, не дожидаясь моего ответа, — тогда не отвлекай меня.

Слова упали, как тяжёлый замок на дверь, за которой томилась моя последняя надежда на диалог. Слезы хлынули из глаз — горячие, злые. Я резко отвернулась к окну, стирая их с лица тыльной стороной ладони. За стеклом плыли облака, равнодушные к моей маленькой трагедии.

Нина подошла ко мне и начала поглаживать по спине — мягко, размеренно, как будто пыталась передать через прикосновение ту тишину, которой мне так не хватало.

— Ну, девочка, ты чего. Успокойся. У каждого из нас свой путь, и мы должны с честью пройти его.

Я выдохнула, чувствуя, как дрожь понемногу отпускает тело. Но горечь осталась — едкая, въедливая.

— Да, — усмехнулась я, глядя в окно. — Только мой путь постоянно кто‑то другой выбирает. Сначала мама, теперь Дима.

После обеда я всё‑таки пошла на примерку.

Первое платье явно выбирала моя мама. Оно было невероятно пышным — настоящий торт из тюля и кружева. Корсет, расшитый кристаллами, переливался при каждом движении, а рукава в том же стиле делали образ ещё более монументальным. Глядя на себя в зеркало, я невольно представила мамино восторженное: «Ты будешь как принцесса!» — и тут же почувствовала, как внутри всё сжимается от несвободы.

Второе платье словно дышало в противовес первому. Облегающее, из мягкого атласа, с открытыми плечами и деликатным декольте. Оно подчёркивало линии фигуры, но не кричало о себе — скорее шептало. В нём я вдруг увидела ту себя, которую давно прятала: не «как надо», а «как хочется».

Третье было розовым. Вот его точно выбрал Дима. И как бы моя душа ни сопротивлялась этому платью, я должна была его примерить. Пышное, со множеством слоёв, оно напоминало облако, в котором легко потеряться. Корсет безжалостно выдавливал из лёгких воздух и поднимал грудь так, что при каждом движении она рисковала вырваться на свободу. Я покрутилась перед зеркалом и невольно усмехнулась: «Ну конечно. Именно в таком меня и хотят видеть».

Тут и к гадалке не нужно ходить, чтобы понять, в каком платье я буду на своей свадьбе. Но если бы я могла решать… Я снова взглянула на второе платье, висящее на манекене. Его выбрала моя будущая свекровь, Светлана Максимовна. У неё действительно был очень утончённый вкус — ни капли лишнего, ни намёка на вычурность.

— Женечка, ты великолепна в каждом платье, — раздался от двери голос Нины.

Она стояла на пороге гостиной, держа в руках мой телефон. В её взгляде не было притворства — только тёплое, искреннее участие.

— Угу, — буркнула я, беря телефон.

На экране висел пропущенный звонок от Киры и сообщение от Даши в общем чате.

Смахнув значок в мессенджере, я открыла нашу переписку.

«Ждём тебя в нашем месте. Отказ не принимаем».

Я невольно улыбнулась. Эти слова — словно пароль из другой жизни, где всё было проще, честнее, где мы были просто тремя девчонками с большими мечтами, а не взрослыми женщинами с грузом обязательств.

Вздохнув, я убрала телефон, но мысли уже унеслись вдаль — туда, где мы втроём, ещё студентки, сидели в крошечной кофейне возле академии. Та самая, с потертыми стульями и запахом свежемолотого кофе, которую мы прозвали «наш штаб».

С Дашкой и Кирой мы дружили уже почти десять лет. Всё началось с общего волнения перед вступительными экзаменами, потом — бессонные ночи за учебниками, первые практические занятия, первые победы и первые разочарования. Мы вместе поступали в медицинскую академию, и поначалу казалось, что так будет всегда: три врача в белых халатах, три подруги, три судьбы, сплетённые воедино.

Только вот доучились до конца только я и Кира.

Дашка… Дашка всегда была другой. Через год обучения она просто собрала вещи, посмотрела на нас своими огромными глазами и сказала:

— Я не могу. Это не моё.

И ушла. Не в никуда — в МГУ, на факультет психологии. Мы тогда переживали, думали, что дружба рассыплется, как карточный домик, если мы больше не будем видеться каждый день. Но вышло наоборот: Дашка стала нашим компасом. Она учила нас слушать себя, не бояться менять курс, если чувствуешь — не туда.

Мы с Кирой продолжали учиться вместе до самой ординатуры. Но и наши пути разошлись: я выбрала лечебное дело, а она — патологоанатомию. Кто бы мог подумать, что тихая, застенчивая Кира, которая в институте боялась даже смотреть на трупы, станет одним из лучших специалистов в своём деле? Но она нашла в этом своё призвание — разбираться в тайнах человеческого тела, искать ответы там, где другие уже сдались.

Несмотря на то, что наши профессиональные дороги разошлись, дружба со временем лишь крепла. Мы научились ценить каждую встречу, каждое сообщение, каждый смех сквозь слёзы. Потому что знали: неважно, кто мы сейчас и где мы — мы всё те же три девчонки из «штаба», которые могут всё.

За все свои 27 лет жизни я смогла отстоять лишь фамилию отца и своих подруг. И как бы мама ни ругалась на меня, как бы ни противилась общению с Дашей и Кирой, я не поддалась. Мне хотелось бы всегда проявлять ту твёрдость характера, что я обнаружила в этих случаях, но… нет. Для этого я была слишком труслива и неуверенна в себе.

Всё началось через несколько месяцев после смерти папы. Мама всегда отличалась сложным нравом, но, сломленная потерей, она словно превратилась в другого человека — каждый день выливала на меня потоки гнева и обиды.

Тот день я помню до мельчайших деталей. Мама вернулась со школьного собрания. Учитель биологии сообщила ей, что я стала слишком рассеянной, и за четверть у меня выходит четвёрка, а не пятёрка. Начался скандал. А когда мама заявила, что записала меня на дополнительные курсы по биологии, во мне что‑то щёлкнуло — впервые в жизни я посмотрела ей в глаза и твёрдо сказала: «Нет!»

В тот же миг её лицо исказилось от ярости. Она схватила армейский кожаный ремень — папин ремень, который хранился в шкафу как память. Удары сыпались один за другим, а я кричала, плакала, умоляла прекратить. Но она будто оглохла, не слышала меня. Пока пряжка не врезалась в ребро — и я почувствовала острую, пронизывающую боль.

Меня увезли в больницу. Мама стояла рядом и невозмутимо объясняла врачам, что её дочь «слишком неуклюжа — вот и упала с лестницы». Санитарки перешёптывались за спиной: «На спине у девочки нет живого места…»

С того дня я перестала говорить ей «нет». Беспрекословно выполняла всё, что она велела. И надо признать: она больше не трогала меня и пальцем. Даже когда в 14 лет я отказалась менять фамилию отца на её. Я стояла перед ней, сжимая кулаки, глядя в её холодные глаза, и повторяла: «Я останусь с папиной фамилией». Она лишь скривила губы, но отступила.

Это была моя маленькая, горькая победа. Победа, оплаченная молчанием и страхом.

Глава 4

Я вышла из такси возле небольшого ресторана с красочной вывеской «Грёзы». Вечерний воздух был прохладным, но не резким — как раз таким, чтобы ощутить лёгкую дрожь в плечах и тут же согреться от внутреннего волнения.

Десять лет назад это была обычная столовая — непритязательная, с линолеумом в крапинку и длинными столами, за которыми мы с девчонками устраивали свои «советы». Мы приходили сюда после пар, опустошали тарелки с котлетами и пюре, а потом часами обсуждали всё на свете: от сложных экзаменационных билетов до первых влюблённостей. Здесь мы смеялись до слёз, плакали в плечо друг другу и клялись, что никогда не потеряем эту связь.

Потом столовую реконструировали. Линолеум сменили на паркет, простые стулья — на мягкие кресла, а меню превратилось из «студенческого» в изысканное. Но название — «Грёзы» — оставили. Наверное, потому, что это место и правда было о мечтах: здесь мы впервые осмеливались говорить вслух о том, кем хотим стать.

— Ну неужели эта милая дама всё‑таки решила нас почтить своим присутствием! — воскликнула Кира, шагая ко мне навстречу.

Её кожаная мотоциклетная куртка поблескивала в свете уличных фонарей, а неподалёку от входа я сразу заприметила её припаркованный байк — чёрный, с хромированными деталями. Кира всегда выделялась среди нас: в её движениях читалась свобода, в улыбке — вызов, в глазах — неугасимый огонь.

Густые каштановые волосы до плеч, рваная чёлка, упавшая на лоб. Губы, как всегда, в тёмных оттенках — сегодня тёмно‑вишнёвый, почти бордовый. От неё пахло фруктовым дымом кальяна и её любимыми духами с нотами корицы — тёплый, пряный, чуть дерзкий аромат, который я ни с чем не спутаю.

Она обхватила меня руками, крепко, по‑свойски, и в этот миг всё лишнее — тревога, тяжесть дня, голос Димы в трубке — будто растворилось.

— Идём, там Дашка ждёт! — Кира чуть отстранилась, но не выпустила мою руку, потянула за собой к столику у окна.

Потянув меня в здание ресторана, Кира принялась напевать «Императрицу» Ирины Аллегровой — нарочито громко и чуть фальшиво, чтобы рассмешить. Я невольно улыбнулась: с ней никогда не приходилось притворяться, что всё в порядке.

Дашка сразу заметила нас и замахала своими длинными, тонкими руками — словно маяк в море приглушённого света и тихой музыки. В нашей троице она всегда была самой «милой»: длинные русые волосы, пухлые губы, голубые глаза — сочетание, от которого парни теряли дар речи. А её профессия психолога‑сексолога и вовсе превращала её в объект восхищения и робких вопросов: «А правда, что вы можете прочитать человека за пять минут?»

— Ты мне тыщу должна! — заявила она Кире, как только мы опустились на мягкие велюровые диваны. — Я ведь сказала, что она придёт!

— Вы ещё и поспорили на меня, — усмехнулась я, беря в руки меню.

— Конечно! — ничуть не смутилась Кира, щёлкая зажигалкой и подкуривая тонкую сигарету (хотя в ресторане это было запрещено — но кто тут осмелится ей что‑то сказать?). — Ты ведь у нас девушка почти замужняя. Вдруг твой суженый не отпустил бы.

— Мне, пожалуйста, чай с клюквой и грейпфрутом, — сказала я подошедшему официанту и отложила меню в сторону.

— Клюква и цитрус — кислятина какая, — поморщилась Дашка, заказывая себе лавандовый раф с маршмеллоу.

— А мне нравится, — ответила я, откидываясь на спинку дивана.

— Так, давайте уже сосредоточимся на будущем девичнике, — Кира достала телефон и начала что‑то набирать, ожидая моего ответа. — Жень, у тебя какие пожелания есть к его организации?

Я пожала плечами, глядя на игру света в хрустальных подвесках над столиком:

— Не думаю, что Дима разрешит.

Кира оторвала взгляд от экрана, прищурилась и произнесла с той самой интонацией, от которой у оппонентов обычно пробегал холодок по спине:

— И кто же его будет спрашивать?

— Кир, не дави на неё. А ты, Женя, хорошо подумай, прежде чем сказать «да». Тебе твоей матери не хватило, чтобы ты ещё позволяла своему мужу помыкать тобой?

Я сжала пальцами край скатерти, чувствуя, как подступает привычное желание оправдаться.

— Даш, он же любит меня и старается для меня…

Дашка резко откинула прядь русых волос со лба и прищурилась:

— Ой, не заливай! Если он «старается», почему ты до сих пор без оргазма?

— Даша! — я невольно повысила голос, но тут же опомнилась и огляделась — не привлекли ли внимания.

— А что «Даша»? — она не отступила ни на шаг. — Ты понимаешь, что твой мужик должен тебя на Эверест возносить, доводя до оргазма? А не скакать по равнинам и пригоркам, будто на пробежке.

Я почувствовала, как щёки заливает жар.

— Нам что, больше обсудить нечего, кроме моих оргазмов? И разве они так важны в семейной жизни?

— А что ты ещё хочешь обсуждать, сидя за одним столом с сексологом? — рассмеялась Кира, откинувшись на спинку дивана.

— Если бы вам было по 80 лет, то, конечно, оргазм вам был бы не нужен, — продолжила Дашка, помешивая ложечкой чай. — А тебе, дорогая моя, всего 27 — самый сочный возраст. Ты должна жить на полную, а не существовать в режиме «так положено».

Я только вздохнула, глядя, как за окном медленно сгущаются сумерки. В голове снова зазвучали мамины слова: «Замужество — это ответственность. Придётся подстраиваться».

— Ой, знаете, я же недавно с таким мужчиной познакомилась, — мечтательно протянула Кира, отвлекая меня от мрачных мыслей. — Ну как с мужчиной… с мальчиком 18 лет! И если бы вы только могли представить, что он вытворял со мной этой ночью…

Она закатила глаза, и мы с Дашкой невольно рассмеялись.

— Вот! Бери пример с этого патологоанатома! — Дашка ткнула в мою сторону ложечкой. — Я не понимаю, как ты, с твоей жаждой жизни, терпишь всё это время.

В этот момент официант подошёл к нашему столику, неся поднос с тремя тирамису и чашкой моего чая.

— Это разве мы заказывали? — удивилась Кира, принюхиваясь к приятному кофейному аромату, исходящему от пирожного.

— Презент от шеф‑повара, — улыбнулся официант. — Сказал, что сегодня у вас особенный вечер.

— О‑о‑о, — протянули мы в голос и расхохотались.

— Жень, может, ты уже позволишь этому шеф‑повару развлечь тебя?

— Даш, ну хватит, а?

— Хорошо, но скажу тебе последний раз, как сексолог. У тебя голодные глаза и сильно напряжённые мышцы. Тебе необходимо высвободить накопленную энергию, и ни один вибратор не заменит настоящего мужского… эрегированного члена. И если ты не хочешь унижаться до измены, то поговори со своим Димой на эту тему.

— Будем считать, что лекция Дарьи Григорьевны окончена, предлагаю обсудить, в каком платье ты будешь на свадьбе.

— Дима уже выбрал, сейчас покажу, — я достала телефон и открыла папку с фотографиями.

Кира схватила смартфон, пролистала снимки — и резко выдохнула:

— Блядь! Меня твой Дима уже раздражает до зубного скрежета. Что значит «он выбрал»? Это ведь и твоя свадьба, или ты будешь там в качестве декора?

— Кира, ты не понимаешь. Я просто не хочу из‑за таких мелочей ругаться с ним.

— Это не мелочи! — её голос поднялся на полтона, и несколько посетителей за соседними столиками обернулись.

Даша мягко взяла подругу за руку:

— Успокойся, бешеная.

Я заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё сжалось:

— Вот смотрите, мне все платья очень понравились, — соврала я, протягивая телефон. — Правда.

— Только не говори, что ты будешь в розовом! — воскликнула Кира. — Этот Савельев что, помешался на розовом?

— Ага, про него нужно книгу написать: «50 оттенков розового», — прыснула со смеха Даша.

— Хрен с этим Савельевым! — Кира хлопнула ладонью по столу. — Мне тут ответили по поводу девичника! Это будет феерично!

Она показала Даше что‑то на экране телефона, и их глаза вспыхнули озорством.

— Ну что у вас там? Давайте показывайте, — я потянулась к ним.

— Не‑а! — Даша ловко убрала телефон. — Это будет сюрприз для тебя!

Глава 5

После ресторана я решила заехать в салон нижнего белья — хотелось чего‑то особенного, чтобы этот вечер запомнился. И вот я уже дома, стою перед зеркалом в чёрном кружевном белье с кожаными вставками. Ткань приятно холодит кожу, а кружева создают причудливую игру теней.

Я медленно распустила волосы — они волнами упали на плечи, придавая образу лёгкую небрежность. Сверху надела кружевной халатик из комплекта: полупрозрачная ткань едва скрывала очертания тела, добавляя интриги. Оставалось только ждать Диму.

Чтобы скрасить ожидание, включила новую дораму. Серии сменяли друг друга, а я то и дело поглядывала на часы. И вот — долгожданный звук: ворота открылись, впуская автомобиль. Я бросилась к окну. Дима уже шёл к дому — высокий, уверенный, в своём неизменном тёмном пальто. Сердце учащённо забилось. Я поспешила обратно к кровати и приняла позу, которая, как мне казалось, должна была сразить его наповал.

Дверь открылась, и он вошёл. На мгновение замер на пороге, окинув меня взглядом.

— Дорогая! Ты… — голос оборвался.

Я улыбнулась, стараясь скрыть волнение.

— Ну иди же ко мне, любимый, — протянула руку, приподняла ногу и медленно провела по ней указательным пальцем. — Я так долго ждала тебя.

Дима засунул руки в карманы, не сводя взгляда с моей груди. В его глазах читалось нечто неуловимое — то ли восхищение, то ли сомнение.

— Ну и о чём ты думаешь? — спросила я, закусывая губу. В голосе звучала игривая нотка, но внутри нарастало беспокойство.

— Думаю, что чёрный — не твой цвет, — наконец произнёс он.

Волна раздражения накрыла меня, словно цунами. Чёрное бельё, которое ещё минуту назад казалось воплощением соблазнительности, вдруг стало чужим и неуместным. Но я тут же взяла себя в руки: глубокий вдох, лёгкая улыбка.

— Ну так сорви с меня всю одежду и возьми меня! — бросила с напускной дерзостью.

Он не спешил. Медленно, будто нарочно испытывая моё терпение, снял пальто, затем рубашку. Каждое движение было размеренным, почти ритуальным. Я чувствовала, как нарастает напряжение — не только физическое, но и эмоциональное.

Я застонала в предвкушении, когда он стянул с меня трусы и развёл ноги в стороны. Но в тот миг, когда он резко вошёл, из груди вырвался крик — боль пронзила так остро, что перед глазами вспыхнули искры.

Он тяжело дышал, отстранился и перевернул меня. Лицо уткнулось в прохладную ткань простыни, и сердце сжалось от внезапного страха. Эта поза была для меня запретной — она лишала контроля, обнажала уязвимость, которую я отчаянно пыталась скрыть. Я попыталась вывернуться, но его ладонь твёрдо надавила на спину, заставляя прогнуться.

— Ты же знаешь, что мне так не нравится! Отпусти! — голос дрогнул, в нём смешались мольба и паника.

— Тихо! — отрезал он, и давление усилилось.

Каждый его толчок отдавался внутри острой, почти разрывающей болью. Время растянулось в бесконечность — пятнадцать минут, которые показались часом. Наконец он отстранился, молча поднялся и ушёл в ванну, оставив меня лежать, уткнувшись в простыню, пропитанную слезами.

Спустя несколько минут он вернулся, сел рядом и провёл ладонью по моей обнажённой спине. От этого прикосновения по коже пробежали мурашки — не возбуждения, а холодного дискомфорта.

— Ну и что ты ноешь? — в его голосе не было ни капли сочувствия.

— Ты же знаешь, что меня пугает, когда ты сзади! — Я повернулась к нему, пытаясь поймать взгляд, но он смотрел куда‑то в сторону.

— Евгения! Со страхами нужно бороться! И я не хочу тебя постоянно трахать в одной позе! — его тон был твёрдым, почти обвинительным.

Я приподнялась на локтях, глядя прямо в его карие глаза, в которых сейчас не было ни теплоты, ни понимания.

— Есть куча других поз, которые бы устроили меня, но ты решил… — начала я, стараясь говорить ровно, но голос всё же дрогнул.

— Довольно! — резко оборвал он. — Твои желания в сексе слишком развращённы! У меня складывается впечатление, что ты обучалась не медицине, а древнейшей профессии.

— Что?! — Я вскочила с кровати, забыв о наготе и о том, как холодно воздух касается влажной от слёз кожи. — Ты…

— Ты должна соответствовать образу примерной жены. А не изучать позы для секса! И я не понимаю, чего тебе не хватает.

«Оргазма», — мысленно выкрикнула я, но вслух не произнесла ни слова. Вместо этого сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Хотелось закричать, объяснить, что секс — это не обязанность, не ритуал, а взаимное удовольствие, где важны желания обоих.

— И снова ты молчишь! Ты сегодня ведь опять со своими подружками встречалась? Это они тебя надоумили на это отвратительное бельё? — его голос звучал резко, словно удар хлыста.

Я взяла покрывало и укуталась в него, чувствуя, как по телу пробегает дрожь. Холод проникал не снаружи — он рождался где‑то внутри, сковывая мышцы, сдавливая горло.

— Я тебя решила порадовать и сама купила этот комплект! Девчонки тут ни при чём! — слова вырвались торопливо, почти отчаянно.

Дима шагнул ко мне, схватил за плечи. Пальцы впились в кожу — не до синяков, но достаточно, чтобы я замерла.

— На нашей свадьбе их не будет. Я составил список и уже отправил организатору. Я хочу, чтобы ты поменьше общалась с ними. Попытайся выполнить мою просьбу.

Его руки сдавливали плечи, и я сглотнула, ощущая, как страх растекается по венам. Он никогда не причинял мне физической боли — по крайней мере, такой, после которой остаются следы. Но я всё равно его боялась. Боялась не ударов, а того, что он может сделать, если я скажу «нет». Боялась его холодного взгляда, его ледяного молчания, его способности превратить мою жизнь в череду ограничений, замаскированных под «заботу».

— Но они мои подруги, — прошептала я, сама слыша, как жалко звучит этот протест.

— Новых найдёшь, — бросил он небрежно, словно речь шла о забытых перчатках, а не о людях, которые поддерживали меня в самые тяжёлые моменты.

Он отпустил меня, и я невольно пошатнулась — не от физической слабости, а от внезапной пустоты, охватившей всё существо.

— Я переночую в гостевой. Завтра у меня с утра встреча с инвесторами. Кстати, насчёт твоей работы: у тебя отпуск на три месяца.

— Но почему? — голос дрогнул, хотя я уже знала ответ.

— Потому что весь ближайший месяц ты будешь готовиться к нашей свадьбе. А после мы улетаем в Сидней.

Он вышел из спальни, даже не оглянувшись. Дверь тихо щёлкнула, и в этой тишине я вдруг осознала с леденящей ясностью: я не хочу выходить за него замуж.

Сбросив покрывало, я направилась в ванную. Тёплая вода наполняла ванну, окутывая паром, но даже она не могла согреть меня. Сняв бюстгальтер, я опустилась в воду, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает мышцы.

И тогда, вспомнив о том единственном способе, который хоть ненадолго приносил облегчение, я потянулась к шкафчику. Вибратор лежал на привычном месте — мой молчаливый союзник в мире, где мои желания всегда оставались на втором плане.

Я знала своё тело лучше, чем кто‑либо. Знала, где нажать, как двинуть, чтобы волна удовольствия накрыла с головой. Сейчас это было особенно важно — как доказательство, что я ещё способна чувствовать, что я ещё живу.

Сжав грудь, я направила головку прибора к центру лона. Первые импульсы пробежали по нервам, и я закрыла глаза, позволяя себе утонуть в этом мгновении. Оргазм пришёл быстро — яркий, почти болезненный в своей интенсивности. Но за ним не последовало привычного облегчения. Только горькое осознание: за два года, что мы с Димой вместе, он ни разу не спросил, что я хочу. Ни разу не попытался понять, что доставляет мне удовольствие.

Вибратор мог утолить физическую потребность, но не мог заменить тепло человеческих рук, не мог заглушить одиночество, которое разрасталось внутри с каждым днём. Он был лишь временным обезболивающим для души, которая всё громче кричала: «Это не жизнь. Это существование».

Выключив воду, я вылезла из ванны. Зеркало отразило мою наготу, но в глазах не было ни капли чувственности — только усталость и тень вопроса: «Сколько ещё я смогу это терпеть?»

Глава 6

То, как сообщить подругам об их отсутствии на моей свадьбе, я так и не придумала. Всё надеялась, что Дима изменит своё решение.

Сегодня мы отправились в ресторан — предстояло обсудить меню и выбор торта. Я изо всех сил старалась отогнать мысль о том, что вообще не хочу этой свадьбы, и сосредоточиться лишь на одном: я люблю Диму.

— Павел, я выбрал торт. Хотел бы уточнить: можно ли добавить в него больше ягод? — Дима сам разговаривал с шеф-поваром, игнорируя меня.

Торт, который он выбрал, мне не нравился: ванильные коржи, малиново-клубничная прослойка, крем-чиз и миндаль. Я не любила клубнику, а на малину у меня и вовсе была аллергия.

— Дима, ты забыл, что у меня аллергия на малину? — вмешалась я в обсуждение.— Ну и что? Торт для гостей, а не для тебя.— Но почему бы не заказать хотя бы один ярус шоколадного? Я бы его поела.

— Потому что я терпеть не могу шоколад! И ты прекрасно об этом знаешь!— Если невеста желает, мы можем сделать торт с разными ярусами, — с улыбкой предложил Павел.

— Никакого шоколада на моей свадьбе! Если невеста так хочет шоколадный торт, пусть съест его в любой другой день — без всякой свадьбы.

Я опустила глаза, будто внимательно изучая свадебное меню, но на самом деле лишь пыталась сдержать слёзы.

Стейки из говядины, отбивные из свинины, горячие салаты с мясом и курицей, холодные закуски и многое другое… Я же любила рыбу, и из всего меню на столах будет только рыбная тарелка — как закуска.

— Извините, — обратилась я к шеф-повару, — а вы можете отдельно для невесты сделать горячее из рыбы?

— Евгения! — голос Димы прозвучал резко и грубо. — Иди погуляй и не вмешивайся в разговор! Я уж как-нибудь разберусь без твоих ценных советов.

Я выскочила на улицу и дрожащими от обиды руками открыла сервис для заказа такси. Вскоре я уже ехала туда, куда всегда должен возвращаться ребёнок, когда ему плохо — домой к маме.

Через несколько кварталов машина остановилась у старой панельной семиэтажки. Поздоровавшись с сидящими на лавочке бабушками, я взлетела на третий этаж, достала ключ и вставила его в замочную скважину — но он не подошёл. Замок щёлкнул, однако дверь не поддалась.

Я замерла на секунду, пытаясь сообразить, в чём дело, а потом принялась настойчиво звонить в дверь. Звонок отозвался протяжным, дребезжащим звуком — таким знакомым с детства.

За дверью сперва повисла тишина, а затем послышались тяжёлые вздохи и неторопливые шаги.

— Кто?! — раздражённо спросила мама.

— Мам, это я.

Дверь открылась, но она не торопилась впускать меня внутрь.

— Может, пропустишь?

— Где Дима? — спросила она, по-прежнему стоя в дверях.

— Может, зайдём в квартиру? Или ты хочешь обсуждать мои проблемы прямо здесь, в подъезде?

После негромкого упоминания непутёвого отца, в которого я, по её мнению, пошла, мама всё же впустила меня.

Квартира преобразилась: мама сделала ремонт, и я с трудом узнавала место, где выросла.

— Хороший ремонт, — заметила я, проходя на кухню.

— Евгения! Какие у тебя могут быть проблемы с Димой?

— Мам, ты хотя бы для приличия спросила, хочу ли я есть или пить?

Мама резко хлопнула ладонью по кухонному столу, и у меня внутри всё сжалось.

— Я тебя уже дважды спросила, будь любезна ответить!

Спрятав дрожащие руки, я нервно сглотнула.

— Ну???

— Думаю, что не хочу выходить за Диму.

Резкая пощёчина заставила мою голову дёрнуться в сторону. Я вскрикнула и приложила к пылающей щеке тыльную сторону ладони.

— Если ты ещё хоть раз допустишь подобную мысль, я не знаю, что с тобой сделаю! Ясно?!

Подавив остатки гордости, я кивнула.

— Ты единственный раз в своей никчёмной жизни сделала правильный выбор. И я не позволю тебе его испортить!

— Но он меня не ценит и не уважает, — наконец сумела вымолвить я.

— А кто ты такая, чтобы тебя ценили? И что ты сделала, чтобы тебя уважали? Любое чувство нужно заслужить, а ты не сделала для этого абсолютно ничего.

Я всхлипнула, но тут же принялась вытирать слёзы, не позволяя им скатиться по щекам.

— Ладно, я тогда пойду.

— Куда ты пойдёшь?! Жди, скоро Дима за тобой приедет.

— Ты ему уже успела позвонить?

— Написать! — поправила она, ставя на стол стакан воды.

Я вцепилась в этот стакан, словно утопающий в спасательный круг.

Боль, обида, разочарование — всё это ощущалось сейчас куда острее, чем в детстве. Даже плакать было бессмысленно: мои чувства никого не волновали — ни маму, ни жениха.

Всю свою жизнь меня никто не ставил на первое место — даже я сама. И моя жизнь никогда не изменится, если я не изменюсь!

Со скрипом задвинув тяжёлый стул, я встала и пошла на выход, не дожидаясь реакции матери.

— Ну и куда ты пошла?!

Она схватила меня за локоть и попыталась развернуть, но я не позволила.

— Отпусти!

Я резко дёрнула руку, освобождаясь.

— Ты совсем ошалелая?! — в её глазах вспыхнула ярость, губы дрожали от гнева.

Она занесла руку для очередной пощёчины, но я успела перехватить её.

— Ещё раз тронешь меня — и я сделаю всё, чтобы все твои знакомые узнали о том, почему я в двенадцать лет оказалась в больнице! Будь уверена, я приложу все усилия, чтобы это случилось.

Бросив яростный взгляд на маму, я побежала прочь.

Глава 7

Я со злостью дёрнула дверь и едва не врезалась в Диму, который уже занёс руку над звонком.

— Женя!

Проигнорировав его, я устремилась вниз по лестнице. Ступени мелькали под ногами, а в груди клокотала смесь обиды и ярости.

Он догнал меня лишь на улице. Резко схватил за руку — так крепко, что я едва не вскрикнула от боли.

— Может, уже объяснишь, что с тобой происходит?!

— А может, ты просто сам решишь, что со мной происходит?! Ты же так легко всё решаешь!

— Ты так из-за торта, что ли, реагируешь? — он слегка ослабил хватку, но не отпустил.

Я вновь попыталась высвободить запястье, но он лишь сильнее сжал пальцы.

— Отпусти!

Дима нахмурил брови, взгляд стал жёстче.

— У меня должно быть хоть какое-то право выбора! А ты всё решаешь за меня! Работа, свадьба, да даже мой внешний вид и одежда! — слова вырывались сами, накопившаяся горечь наконец нашла выход.

— Успокойся! Ты сейчас сядешь в машину, и дома мы с тобой обязательно это обсудим! — его тон не терпел возражений.

— Ну уж нет! — я рванулась прочь, но он не позволил.

Дима резко перехватил меня за плечи и тряхнул. Голова дёрнулась в сторону, я прикусила язык — во рту тут же появился металлический привкус крови.

— Тебе некуда идти, так что не выпендривайся и садись в машину!

Меня практически впихнули в салон. Решимость и злость мгновенно сменились беспомощностью. По щекам покатились слёзы. Запястья ныли — наверняка завтра на них проступят синяки.

— Может, ты мне уже объяснишь, что это всё было? — спросил Дима, когда мы уже вошли в гостиную.

— Ты правда не понимаешь? — мой голос звучал устало, без прежней ярости. Всё, чего мне хотелось сейчас, — тишины.

— Если ты мне объяснишь сама, думаю, будет проще.

— Ну хорошо, — я медленно опустилась на кожаный диван, сжимая пальцами край юбки. — Для начала запомни: я терпеть не могу розовый. У меня аллергия на малину, и я люблю шоколад. За два года ты мог бы это запомнить. И если встанет выбор между тем розозовым платьем и отменей свадьбы — я выберу второе.

Дима вскинул руки, изображая капитуляцию:

— Ну всё, зайчик, успокойся. Я всё понял. Никакого розового платья. Посмотрю тебе новые варианты наряда.

Он присел рядом, и прежде чем я успела возразить — сказать, что сама в состоянии выбрать себе платье, — его губы впились в мои в требовательном поцелуе.

— Сегодня всё будет по-твоему, — выдохнул он, отстраняясь и поднимаясь с дивана.

— Но я ведь… — попыталась я вставить слово.

— Ни слова больше, зайчик. Идём. — Он взял меня за руку и повёл в спальню.

Там он снял с нас одежду и усадил меня к себе на колени.

— Теперь я полностью в твоей власти.

Я замерла, ощущая, как внутри разгорается противоречивое чувство. С одной стороны — долгожданное признание моих желаний, с другой — горькое понимание: это не искреннее прозрение, а лишь временный компромисс. Игра, в которой мне отведена роль капризного ребёнка, а ему — снисходительного взрослого, готового «побаловать» меня на час.

Но предвкушение скрутилось внизу живота, и я, словно оголодавший зверь, бросилась на свою добычу. Быстро оседлав его, я задвигала бёдрами. Поддерживая вес на коленях, насадилась на него, отдаваясь порыву, которого так долго сдерживала.

— Подожди, — выдохнула я, цепляясь за его плечи. — Это ведь не решит проблему…

Он не ответил. Пальцы впились в мои бёдра, задавая темп, который уже не принадлежал мне. Я чувствовала, как тело подчиняется, но разум сопротивлялся: каждое движение лишь маскировало пустоту, которую мы оба отказывались признать.

Дима никогда не делал для меня ничего по-настоящему важного. Ни одного поступка, ни одного слова, которое бы доказало: ему не всё равно. Его желание всегда было превыше моего.

Не выдержав, я коснулась пальцами клитора. Продолжая двигаться на нём, начала ласкать себя.

Оргазм накрыл волной — я застонала, поджав ноги, но не остановилась. Движения стали плавными, медленными. Убрав руку с клитора, сжала грудь, пальцами сдавила сосок — и закричала от новой волны наслаждения.

Дима не слишком аккуратно снял меня с себя и ушёл в ванну. Я осталась лежать, чувствуя, как пылают уши.

Ему не нравилось, когда я вела себя так в постели. «Порядочные девушки не ведут себя, как шлюхи», — звучало в памяти его холодным тоном.

Но я ничего не могла поделать со своим желанием — тем, что он не хотел удовлетворять. Мне нужны были его прикосновения там. Я жаждала предварительных ласок, мечтала кричать его имя, пока он воплощает мои фантазии. А он не хотел понимать.

Я слишком привыкла подчиняться. Сегодняшний срыв — нечто небывалое. Вряд ли я когда-нибудь снова решусь на такое.

— Евгения, иногда ты бываешь очень дикой, — произнёс Дима, выходя из ванной и завязывая халат.

— Извини, просто сорвалась. Слишком перенервничала, — выдохнула я, пряча взгляд.

Я поднялась с постели и направилась в ванную, чтобы ополоснуться перед сном.

— Ну ничего, завтра отдохнёшь в Красной Поляне, — сказал Дима, поправляя постель.

— Где?! — я резко развернулась, так и не зайдя в ванную.

— А я разве тебе не сказал, что мы летим в Сочи?

— Вообще-то нет.

— Ну прости, видимо, забыл.

«Ну конечно же он забыл. И кто бы сомневался в этом!» — пронеслось у меня в голове. Но вслух я произнесла совсем другое:

— А есть вероятность того, что я смогу избежать этой поездки?

Дима приподнял бровь и посмотрел на меня так, словно впервые видел.

— Откуда такие вопросы? Я вообще тебя сегодня не узнаю, словно подменили.

И я тоже себя не узнавала. Будто плотина в моём сознании прорвалась, и теперь все чувства, эмоции и желания неудержимым потоком рвались наружу.

— Я же должна знать, зачем туда поеду. И что мне там делать, — настаивала я.

Дима фыркнул и покачал головой, явно не ожидая от меня такой настойчивости. Не дождавшись его ответа, я шагнула в ванную.

— Макс возвращается в Россию. Договорились встретиться и отдохнуть в Сочи всей семьёй, — донеслось из спальни.

О нет! Только не Макс Савельев!

Глава 8

Около двух лет назад…

Мне казалось, что я — самый счастливый человек на свете. Сегодня мне предстояло познакомиться с семьёй моего парня, и от волнения внутри всё пело. Я уже несколько часов бродила по магазину, выбирая идеальное платье для этого вечера. С причёской вопрос был решён: мои рыжие кудри плохо поддавались укладке, но я сумела собрать их наверх и закрепить изящным крабиком.

Вдруг раздался телефонный звонок. Достав из сумки смартфон, я увидела, что звонит Дима, и тут же ответила:

— Да, любимый.

— Евгения, ты где? — в его голосе слышалась лёгкая напряжённость.

— В ТЦ недалеко от работы. Я нашла тут магазин с платьями, присматриваю что‑то подходящее.

— Понял. Жди меня на парковке у входа, где платная стоянка. Скоро буду.

— А зачем?.. — начала я, но звонок уже оборвался.

Извинившись перед консультантом, которая как раз принесла мне платье моего размера, я поспешила к выходу.

На улице стояла середина декабря. Морозный воздух обжигал щёки, а лёгкий снег кружился в лучах уличных фонарей. Пока я ждала Диму, успела основательно замёрзнуть: несмотря на тёплый пуховик, пальцы в тонких перчатках окоченели, а ноги в изящных ботильонах начали терять чувствительность.

Но вот вдалеке мелькнули знакомые фары, и сердце подскочило от радости. Я тут же расстегнула куртку, чтобы быстрее забраться в тёплое нутро машины.

— Как дела? — спросила я, закрывая дверь.

— Хорошо, пристегнись.

— Куда мы поедем? — с энтузиазмом спросила я, когда мы выехали с платной парковки.

— В салон.

— Но, Дим, я ведь сказала, что сама сделаю причёску.

— Не думаю, что это хорошая идея, с учётом того, что ты будешь знакомиться с моей семьёй.

— Ну хорошо, — согласилась я, сжимая свою сумочку.

Мы подъехали к огромному стеклянному небоскрёбу. На первом этаже витиеватыми позолоченными буквами было выведено название салона — «Оазис».

На входе нас встретила милая девушка‑администратор. Она проводила меня в кресло к мастеру, которая уже ждала. И началось то, о чём я потом буду жалеть. У меня даже не спросили, чего я хочу, — просто приступили к работе.

— Дмитрий Николаевич, — обратилась к нему мастер, замешивая что‑то в пластиковой миске, — если есть возможность, то лучше всё сделать в разные дни.

— Нет, — сухо ответил Дима. А я краем глаза заметила, что он даже не оторвал взгляда от телефона.

Когда меня развернули к зеркалу, я посмотрела на своё отражение и едва не закричала. На меня смотрела не я.

— Что это?! — спросила я, поднимая локон прямых волос шоколадного оттенка.

Руки дрожали, слёзы подступали к глазам, обжигая веки.

— Теперь ты настоящая красотка, — с милой улыбкой произнесла мастер.

— А раньше я кем была? — голос дрогнул, но я всё‑таки выдавила вопрос.

Мастер промолчала. Вместо неё обратилась к Диме:

— Дмитрий Николаевич, вас всё устраивает?

— Отлично, Анфиса. Вы полностью выполнили все мои пожелания, — спокойно ответил он.

Моя нижняя челюсть отвисла. Внутри всё сжалось от шока и обиды.

— Твои пожелания?! — я перевела взгляд на Диму, чувствуя, как внутри закипает ярость.

— Евгения, ну твои рыжие кудри — это вообще несерьёзно! Поэтому я решил, что тебе стоит изменить имидж.

— Ты решил?! — вскрикнула я и резко встала с кресла. — А моё мнение ты не захотел узнать?!

Дима лишь пожал плечами, словно речь шла о чём‑то незначительном.

— Анфиса, оплата будет картой, — он спокойно вышел с мастером в холл салона, оставив меня наедине с этим чужим отражением.

Сжав кулаки, я впилась ногтями в кожу ладоней — физическая боль хоть немного отвлекала от той, что разрывала изнутри.

Мне было чертовски плохо. В последний раз так же тошно было, когда мама попыталась изменить мою фамилию. Но тогда я смогла отстоять её. А сейчас… Дима сделал в сотню раз хуже. Он даже не предупредил, не спросил, не обсудил. Просто взял и перекроил меня по своему вкусу.

И ведь я тоже хороша. Почему не остановила всё это сразу, как только почувствовала неладное? Почему сидела, молча позволяя превращать себя в кого‑то другого?

Из сумки донёсся звонок телефона. Я даже не взглянула на экран — просто нажала «сбросить».

Зеркало по‑прежнему отражало незнакомку: шоколадные прямые волосы, аккуратный пробор, холодный блеск глаз. Всё чужое. Всё неправильное.

Я провела пальцами по пряди, словно пытаясь вернуть прежнюю текстуру, но волосы послушно скользили между пальцев — гладкие, чужие.

«Кто я теперь?» — пронеслось в голове.

В горле встал ком. Хотелось закричать, разбить это зеркало, выбежать на улицу и бежать, пока не закончится дыхание. Но я стояла, парализованная осознанием: он не просто изменил мою причёску. Он перечеркнул моё право на собственное «я».

Я не помню, как он привёз меня к себе домой, не помню, что кричала, сидя в его машине. Помню лишь красный брючный костюм, в котором я должна была быть на семейном ужине.

И если, ложась спать в тот вечер, я думала, что хуже быть не может, то глубоко заблуждалась: ещё не знала, что мне принесёт семейный ужин у Савельевых.

Я смогла успокоиться и даже надела проклятые туфли‑лодочки на огромной шпильке — в тон к костюму. От них у меня уже через полчаса образовались мозоли, а мы ещё даже не доехали до родительского дома Димы.

В зеркало я старалась не смотреть. Макияж мне сделали в том же салоне, волосы оставили распущенными. И когда я стояла на пороге их дома, мне было безразлично, как я выгляжу.

Дима представил меня своим родителям.

Николай Дмитриевич и Светлана Максимовна встретили меня очень радушно. Даже несмотря на то, что отцу Димы я не совсем понравилась. Нет, об этом мне не сказали в лицо, но я прекрасно видела это по его прищуру, когда рассказывала о себе и своей семье.

После ужина мы вышли в зимний сад, где я смогла хоть ненадолго остаться одна.

— Ну, здравствуй, — раздался насмешливый мужской голос за моей спиной. — Я Макс, брат Димы.

С трудом развернувшись на шпильках, я встретилась взглядом с пронзительными карими глазами. На миг они округлились, а затем посмотрели на меня уже с недоверием.

Братья Савельевы были совсем не похожи друг на друга. Если у Димы были чёрные коротко стриженные волосы, то у Макса — русые, небрежно уложенные.

— Я Евгения, — представилась я и протянула ему руку.

Он хмыкнул, но руку пожал.

— Ты словно искусственная. Не настоящая, — произнёс он, и моё сердце замерло. Он словно прочитал мои мысли: именно так я ощущала себя, глядя в зеркало.

Я молча смотрела на него, не в силах выдавить ни слова.

— Пользуешься состоянием моего брата, чтобы измениться? А грудь он уже успел тебе сделать?

Мой мозг не успел остановить руку — я дала ему хлёсткую пощёчину.

— Кто ты такой, чтобы так говорить обо мне?!

Моя пощёчина явно позабавила парня.

— А что не так? Эти волосы, макияж, тёмная помада, туфли, на которых ты ещё даже ходить не научилась. И, насколько я помню, брат рассказывал, что помог тебе с работой. Ты ведь просто очередная его подстилка.

Я занесла руку для ещё одной пощёчины, но Макс перехватил её и сжал запястье.

— Ну уж нет, девочка. Повторный такой финт не выйдет.

— Ты мудак, который судит людей, даже не зная их! — вырвалось у меня.

— А ты пустышка, которая готова на всё ради денег, — парировал он, не отпуская моей руки.

Между нами повисла тяжёлая тишина, пронизанная враждебностью. Я чувствовала, как пульсирует вена на запястье под его пальцами, как колотится сердце где‑то в горле.

В носу свербило от подступающих слёз, но я запретила себе показывать слабости при нём.

Игнорируя боль в ногах и ощущение чего‑то тёплого и мокрого в туфлях, я сделала несколько шагов, приблизившись к нему почти вплотную. Я открыла ему свою вторую сторону — ту, о которой знали только мои девчонки.

— А ты просто очередной носитель члена, который готов потратить кучу денег на такую пустышку, как я. И знаешь, мне жаль тебя. Потому что в твоём окружении никого не будет интересовать твоя душа — только лишь количество нулей на твоём счёте.

Я схватила ворот его рубашки и промокнула им губы, оставив на белоснежной ткани тёмный след от помады. Оттолкнув его в сторону, с гордо поднятой головой я направилась в дом.

— Идиотка! — донеслось мне в спину.

Я сжала зубы, чтобы не обернуться и не продолжить разговор.

Больше Макса Савельева я не видела — и была безмерно этому рада.

Глава 9

— Забей! — кричал голос Киры из динамика телефона. — И шли его нахер!

— А лучше шли их обоих нафиг! — добавила Дашка.

— Я в шаге от того, чтобы отменить свадьбу, — тихо призналась я, и девчонки замолчали.

— Эй, вы ещё тут? — спросила я и посмотрела на экран телефона, чтобы убедиться, что они не отключились от звонка.

Мы разговаривали с девчонками уже полчаса, пока я собирала чемодан. В комнате царил хаос: вещи разбросаны, ящики комода открыты, наполовину заполненный чемодан стоял на кровати.

— Просто мы в шоке, — наконец откликнулась Даша. — Ты же никогда не говорила об этом, как бы сложно тебе ни было.

— Это вы ещё не знаете, что я с мамой поругалась, — выдохнула я, присаживаясь на край кровати.

— Чего?! — закричали они в унисон. — Ты почему нам сразу не рассказала?!

— Это было вчера, — я провела рукой по лицу, чувствуя, как накатывает усталость.

— Я знаю, что ты не любишь, когда я включаю режим психолога, — начала Кира, — но, пожалуйста, не действуй сейчас импульсивно. Дай себе время обдумать, хочешь ли ты действительно бросить Диму. Поставь себе какой‑нибудь определённый срок на это. Например, пусть это будет неделя в Сочи. Вы смените обстановку, и ты сможешь определиться со своими желаниями.

— Кир, а ты вообще за Женьку или за Диму? — не удержалась Даша.

— Я не хочу, чтобы наша Женя потом жалела, что совершила ошибку и сожгла мосты, — твёрдо ответила Кира. — Важно понять: это не бегство, а пауза. Время, чтобы услышать себя.

— А если будет отрицательный итог? — тихо спросила я, сжимая в руках край свитера.

— Тогда ты поставишь Савельевых на место и уедешь от них в Москву — к нам, к текиле и тому секси‑повару с его пьяной вишней! — Кира произнесла это с такой неподдельной уверенностью, что я невольно улыбнулась.

— Точно! Ты пойдёшь с ним на свидание сразу, как прилетишь! — добавила Даша, и мы все разом рассмеялись — сначала сдержанно, потом всё громче, пока смех не заполнил комнату, разгоняя тяжёлые мысли.

Уже через пару дней я вдыхала полной грудью пьянящий воздух черноморского побережья. Душа ликовала — я была готова запрыгать от радости, как маленький ребёнок.

Мы заселились в номер пятизвёздочного отеля с видом на Кавказские горы. И стоило мне лишь взглянуть на них, как все переживания и тревоги тут же растаяли.

Включив камеру на телефоне, я сняла небольшое видео номера и вида из окна, затем скинула его в общий чат с девчонками.

«Не забудь отдохнуть», — пришло сообщение от Киры.

«И про секси‑повара», — добавила Даша.

Улыбнувшись, я убрала телефон и принялась разбирать вещи по шкафам.

— Ну что, как тебе вид? — спросил Дима, обнимая меня.

— Шикарный. А воздух ещё лучше.

На телефон пришло уведомление. Увидев, что пишет мама, я просто выключила его.

— Игнорируешь её?

— Не хочу портить себе настроение.

Я погладила его руки и выдохнула с облегчением, чувствуя тепло его тела.

— Давай забудем о всех наших разногласиях, дорогая. Через три недели ты станешь моей женой, и у нас всё будет идеально.

«Идеально для Димы — не означает хорошо для меня», — эта истина уже была мне прекрасно известна. Теперь оставалось только понять: хочу ли я этого?

Ведь я не такая, какой меня пытаются сделать. И чем больше я об этом думала, тем сильнее сомневалась в целесообразности нашего брака.

— Ну давай переодевайся, и пойдём встречать моих родителей. Они скоро уже будут, — Дима поцеловал меня в висок и отстранился.

Я открыла шкаф и вытащила летнее кремовое платье.

— А ты что, ничего из того, что я покупал, не взяла? — Его голос прозвучал откуда‑то сверху: Дима разглядывал гардероб, словно искал доказательства моей вины.

— Нет, — ответила я и начала переодеваться.

— Евгения, ты поступаешь не очень хорошо сейчас.

— А что я такого плохого сделала? Просто оставила половину своей одежды дома.

Я сняла бюстгальтер — под это платье он был не нужен.

— Просто тебе идёт розовый, а ты ничего не взяла из того, что тебе к лицу.

Я поморщилась. Розовый… Цвет, который он выбирал для меня, цвет, от которого меня тошнило, — но я молчала, чтобы не провоцировать конфликт.

— Не самый мой любимый цвет, если честно.

— Ну да, а вот это… лучше? — Он оглядел меня с ног до головы, и взгляд его был как холодный душ. Словно я стояла перед ним в старых грязных лохмотьях, а не в аккуратном, дорогом платье.

— Мне нравится это платье.

— А мне нет! И мы с тобой сегодня же пойдём в магазин и купим тебе нормальную, приличную одежду.

— Нет, — выдохнула я, и каждая клеточка тела сжалась, ожидая удара — не физического, но куда более болезненного: очередного обесценивания, очередного «ты не такая, какой должна быть».

— Мне показалось? — Голос Димы стал жёстким, властным, как натянутая струна.

Я сглотнула. Пора было сказать то, что копилось месяцами.

— Больше никакого розового цвета. Мне от него уже тошно, — произнесла тихо, но чётко, надеясь, что на этот раз он услышит не каприз, а крик души.

Он помолчал. Потом холодно бросил:

— Думаю, тебе нужно поменять свой круг общения.

Я развернулась в его руках и внимательно посмотрела на него. Пыталась найти на его лице намёк на шутку — но нет. Он был вполне серьёзен.

— И чем же, позволь узнать, тебя не устраивает моё окружение?

У меня появилось ощущение дежавю — будто я уже задавала ему этот вопрос.

Он опустил руки и скрестил их на груди.

— Оно тебя не достойно.

Глава 10

В дверь постучали, когда я только собиралась выйти на балкон.

Открыв, я увидела горничную с чехлом в руках.

— Здравствуйте, Евгения Андреевна! Это вам Дмитрий Николаевич просил передать, — она протянула чехол и мило улыбнулась.

Я молча взяла его. Внутри всё закипало. Дмитрий Николаевич… Он умел очаровывать. Горничные, администраторы, официанты — после разговора с ним все светились, будто получали не просто вежливое «спасибо», а настоящий подарок. А мне его всё чаще хотелось послать — далеко и надолго.

Чехол я даже не стала открывать — знала, что там увижу. Ну уж нет, сил терпеть это больше не было. Перекинув чехол через спинку стула, подошла к зеркалу и поправила кремовое платье в греческом стиле. С волосами не стала заморачиваться: убрала две пряди назад и сцепила их заколкой.

Зазвонил телефон — на дисплее высветился номер Димы.

— Да, Дим.

— Евгения, ты уже оделась? — на фоне звучала тихая музыка.

— Да. А ты уже встретил родителей?

— Да, мы ждём тебя в ресторане. Сейчас направлю к тебе…

— Не стоит, — перебила я. — Я сама дойду. Поняла, где ресторан.

Внутри шевельнулась старая обида. Я изучила всю инфраструктуру отеля не из любопытства — это был мой первый полёт на самолёте, и мне было безумно страшно. А Дима… даже не заметил. Как только мы сели в кресла, он уснул.

Тишина в трубке длилась две секунды.

— Хорошо. Ждём тебя, — наконец ответил он.

Через десять минут я уже стояла у входа в ресторан. Ощущение надвигающейся катастрофы не отпускало меня весь путь от номера до зала.

Выдохнув, я вошла и направилась к нужному столу. Но споткнулась, когда уловила взгляд карих глаз, пристально изучающих меня. Его губы слегка приоткрылись в тот миг, когда наши взгляды пересеклись.

Он сидел за одним столом с семьёй — и, судя по всему, не предупредил их о моём появлении. Просто наблюдал.

Под его настойчивым взглядом я вдруг остро осознала: совершила огромную ошибку, не надев бюстгальтер. Тело отреагировало на него так, как я не могла предвидеть — и уж точно не хотела демонстрировать.

— Всем добрый день, — произнесла я, наконец добравшись до стола. Голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.

Дима окинул меня взглядом — и поморщился. Я слишком хорошо знала эту мимику: он недоволен. Опять.

— Женечка, ты как всегда прекрасна, — Светлана Максимовна поднялась из‑за стола и тепло обняла меня.

Николай Дмитриевич лишь кивнул и указал на стул рядом с Димой.

— Ты почему не переоделась? Я ведь тебе купил новое платье, — прошептал мой жених, наклоняясь для формального поцелуя.

— Будем считать, что оно мне не понравилось, — ответила я тихо, опускаясь на указанное место.

— Женя, а как у тебя с работой? Дима говорил, что ты работаешь педиатром у Матвея в клинике, — спросила Светлана Максимовна, откладывая салфетку.

Её доброжелательный тон резко контрастировал с напряжением, пульсирующим у меня под кожей.

— Всё прекрасно, работа мне нравится, — ответила я, принимая меню от официанта.

— Моей невесте, пожалуйста, то же самое, что и мне, — Дима резко перехватил меню и вернул его официанту.

— Извините, но можно мне просто грейпфрутовый сок? Я не голодна, — я подняла глаза на официанта, старательно избегая взгляда Димы.

Официант кивнул, забрал меню и ушёл.

— Вы любите цитрусовые, Евгения? — голос младшего Савельева заставил меня вздрогнуть.

Он заметил мою реакцию — лёгкая усмешка тронула его губы.

— Не совсем цитрусовые, — я постаралась говорить ровно. — Мне больше нравятся фрукты и ягоды с кислинкой.