Психуля

Меня зовут Андрей Владимирович Чаусов. Прозвище – Психуля. Нет, с психикой моей все в порядке, тут дело – в профессии. Я – молодой врач-психотерапевт. Работаю в Междуреченской городской психиатрической больнице. На этом основании ко мне и приклеилось сие прозвище. Даже родители иногда меня называют Психулей. Мама – когда на меня сердита. Отец – наоборот, – в моменты особого эмоционального подъема, когда сильно по мне соскучился. «Сынуля, психуля моя, мог бы почаще навещать своих старых больных родителей», – с этими словами он обычно встречает меня на пороге своего шикарного двухэтажного дома на Междуреченской Рублевке – месте, где обитают «все приличные люди нашего города».

Насчет «старых» это он кокетничает. Родители мои еще сравнительно молоды – обоим по сорок шесть. Когда я родился, им едва исполнилось по двадцатнику. И здоровьем их бог не обидел. Мама занимается скандинавской ходьбой и ведет секцию йоги в городской «Школе Аштанга Йога», а папа много лет моржует, и часами может подтягиваться на турнике. Их увлечений ЗОЖ1 и спортом я никогда не разделял, искренне считая, что здоровому человеку спорт не нужен, а больному – попросту вреден. Мама неоднократно пыталась меня затащить в свою секцию, но со временем таки поняла, что докторская колбаса никогда не свернется в краковскую. А папа до сих пор не смирился с тем, что его сын ни разу не может подтянуться на турнике. Как он ни старался, но развить у меня комплекс неполноценности по этому поводу ему не удалось. Я точно знаю: если бы спорт был, действительно, полезен, то на каждом турнике висело бы по три еврея, однако… не висят.

На самом деле, родителей своих я очень люблю, но жить предпочитаю отдельно. В этом вопросе мне повезло – в наследство от двоюродной бабки, у которой родных внуков не было, я получил квартиру практически в центре города. Не хоромы барские – двушка на пятьдесят четыре квадрата в типовой пятиэтажной панельке: потолки низкие, кухня крохотная, санузел совмещенный…

Нет, я не жалуюсь: для одного меня места вполне хватает, а я пока один – не до семейного строительства, когда пишешь диссертацию с пугающим слабый пол названием «Клинико-типологические и психосоматические аспекты депрессивных состояний невротического уровня у молодых женщин».

И дело тут не только в постоянной занятости, но еще и в том, что у каждой встреченной мной барышни я нахожу целый ряд психических расстройств. Такая, знаете ли, профессиональная деформация мозгоправов – определять потенциальных пациентов по их речи, движениям, взглядам.

В итоге, вместо того чтобы морочить голову неискренними комплиментами, я честно информирую девушку о наличии проблемы, которую нужно срочно решать, иначе в обозримом будущем ее упакуют в смирительную рубашку и отправят с сиренами в учреждение с крепкими санитарами и бесперебойной подачей холодной воды. Как вы думаете, многие ли из них после этого продолжают со мной общаться? Угадали! Вот поэтому я пока один.

Ну, если честно, то не только поэтому. Мама считает, что я циничен, категоричен, эгоистичен и черств. Факторы дурной наследственности и скверного воспитания она, как ни странно, отметает. Считает, что во всем виноват мой знак зодиака – Овен. С этим я категорически не согласен. Во-первых, не я виноват в том, что у меня нет братьев и сестер, и мне ни с кем не приходилось делить жизненные блага. А, во-вторых, я в этот «дивный новый» мир не рвался – родители поторопились. Подожди они хоть чуть-чуть, и имели бы Тельца, не столь токсичного, как Овен, но тоже весьма далекого от совершенства: жадного, ленивого, тормозного, сдвинутого на материальных благах. А прояви они немного больше терпения, получили бы Близнеца, дерганого, болтливого, капризного и «слабого на передок». Кто знает, что лучше…

Отправляя меня на учебу в Медицинскую Академию, родители видели меня хирургом. Пластическим. Для них, разделяющих мнение американцев: «Успех, не подтвержденный долларом, есть клоунада», мой поход в психиатрию был откровенной фрондой. Чем-то вроде забивания гвоздей дорогостоящим микроскопом. Когда мою первую научную статью «Современный подход к лечению тревоги и депрессии» напечатали в журнале «Научное обозрение», отец процитировал Доктора из нашей любимой семейной комедии «Формула любви»: «Голова – предмет темный и исследованию не подлежит». А потом, немного подумав, добавил с откровенным сожалением: «Это значит, сынок, что всю свою жизнь ты будешь ходить с финансово озабоченным лицом и к старости сможешь отложить только соли».

В этом вопросе, с ним, успешным предпринимателем, мне, человеку, получающему менее сорока тысяч рублей в месяц, спорить не приходится, но я отношусь к тому небольшому проценту людей, которые даже бесплатно будут заниматься делом, к которому лежит их душа. Вопреки мнению вышеупомянутого киношного Доктора, я таки не теряю надежды исследовать этот «темный предмет» – человеческий мозг.

Именно поэтому, получив красный диплом, я не остался преподавать на кафедре психотерапии, а после аспирантуры отправился в «самое пекло», чтобы на практике разобраться с волнующими меня вопросами.

1

«Пекло» встретило меня весьма своеобразно. Больницу, обнесенную по периметру трехметровым забором, охраняли похлеще, чем Форт-Нокс2. Вход – строго по пропускам. Ко всем новеньким – сплошное недоверие. Не похож я, видите ли, на доктора, а смахиваю на «наркоманского кореша, припершего „дурь“ в приличное лечебное учреждение». Пока я собачился с охранником, не нашедшим моего имени в подписанных главврачом пропускных списках, а тот созванивался с отделом кадров, я уже мысленно стал соглашаться с родителями, что профессия пластического хирурга таки более уважаема социумом.

Наконец, электронный замок щелкнул, и я попал внутрь маленького государства, именуемого в народе желтым домом. Территория больницы была очень мрачной. Нигде не было ни лужаек, ни клумб с цветочками, ни щитов с добрыми мотивирующими плакатами, какие я видел в частной психиатрической клинике, где проходил ординатуру. Здесь даже парк, отдельные сектора которого были перегорожены металлическими сетками, был похож на гигантский вольер.

Сразу за парком, буквой «П» выстроились серые пятиэтажные корпуса советской эпохи с решетками на окнах. Ни дать ни взять – тюряга. Особой жути этому месту придавало огромное количество ворон, чувствующих себя здесь полными хозяевами. Почему-то не воробьев, не голубей, не прочих птичек, водящихся в обычных городских парках, а именно ворон – вестников загробного мира, посредников между жизнью и смертью. Сопровождаемый зловещим карканьем, напоминающим жуткий человеческий хохот, я вышел к административному зданию.

Ну, здравствуй, мое место работы, мой профессиональный клуб, моя исследовательская лаборатория… Я пришел к тебе с приветом, в прямом и переносном смысле этого слова.

В отделе кадров я ознакомился с условиями своей трудовой деятельности. «Да-да, вот – все необходимые документы». «Да-да, зарплата не ахти, но зато продолжительность отпуска шестьдесят три календарных дня – по полноценному месячному отпуску раз в полгода, плюс доплата за вредность, плюс льготный стаж и более ранний выход на пенсию – в пятьдесят пять лет». «Инструктаж о поведении с больными? Серьезно? Все понял: не поворачиваться к пациентам спиной, не заходить в палату без сопровождения санитаров, не разговаривать с больными ни в панибратском, ни в агрессивном тоне; в случае опасности, запираться в любом помещении на специальный трехгранный ключ…».

– Дур-дом, – едва слышно ворчу я себе под нос.

– Он самый! – совершенно серьезно подтверждает кадровичка.

Наконец, я подписываю трудовой договор и мчусь в свое, женское, отделение.

Кабинет заведующей, Евы Витольдовны Заславской, оказался барскими хоромами, нафаршированными дорогой мебелью и суперсовременной техникой, а сама шефиня – Василисой Прекрасной. Высокая, статная, вытянутая, как струна, с точеными ножками и фигурой «песочные часы», она будто бы сошла с обложки журнала «Женщина успеха». У нее – огромные зеленые глаза, густые ресницы, изогнутые брови, изящный носик, ровные, в ниточку, белые зубы. Стильная стрижка «каре» сделана явно у хорошего мастера. На лице – ни единой морщинки, хотя ей уже, определенно за сорок. И одета Заславская далеко не в «бюджетный шмот»: серое приталенное платье из мягкой шерсти с воротником-стоечкой, матовые колготы цвета «мокрый асфальт», изящные туфельки из крокодильей кожи на высоком каблучке. Поверх платья – необычный медицинский халат, больше похожий на вечернее платье-запашку. Не удивлюсь, если он пошит у хорошего портного по ее собственным лекалам. А запах! Тонкий аромат изысканных духов, флакон которых стоит столько, сколько половина моей квартиры. Одним словом, Королева, а не психиатр из «желтого дома». Чтобы так выглядеть, нужно иметь личного парикмахера, маникюршу, массажиста, фитнес-тренера, стилиста и косметолога. Ну, и, конечно, состоятельного мужчину, которому было бы в радость все это оплачивать. Хотелось бы взглянуть на него хоть одним глазком.

– Рада приветствовать вас, Андрей Владимирович, в нашем женском коллективе, – улыбнулась заведующая, закуривая у приоткрытого окна длинную тонкую сигарету. – Из мужеского полу у нас в наличии только мой заместитель – психиатр Михаил Борисович Левинзон. Наш средний и младший медицинский персонал чуть ли не молится, чтобы в отделение направили еще одного мужчину, хотя бы для запаха. Сегодня их мечта сбылась.

– А куда подевался мой предшественник? – поинтересовался я.

– Маргарита Петровна уволилась по собственному желанию – нервишки пошаливали, – стряхнула Заславская пепел в причудливую вазочку в виде длинной зеленой ящерицы. – У работающих с нашим контингентом нервы должны быть крепче, чем титановая проволока. Надеюсь, у вас с этим все в порядке.

– Справку из нарко- и психдиспансера я в отдел кадров сдал, а там… как говорится, вскрытие покажет.

– Я рада, что у вас есть чувство юмора. Без него на нашей работе сам с ума сойдешь.

Я неопределенно сдвинул плечами. Уже второй человек за сегодняшний день, хоть и косвенно, но пугал меня моими будущими пациентками. Трусливые бабы, что с них взять?

– У нас в отделении – четыре палаты по десять человек. Все двери на этаже открываются специальным ключом, который есть только у персонала. Будет он и у вас. Ежедневные планерки начинаются в восемь утра. На них дежурная медсестра докладывает врачебному составу об изменении самочувствия всех наших больных: психическое и физическое состояние, уровень настроения, поведение, аппетит, количество дневного и ночного сна и т. д. Обход, во время которого мы беседуем с каждой пациенткой, проводится по понедельникам с десяти утра.

Контингент у нас практически постоянный, каждую весну и осень – одни и те же лица. Как говорит мой зам Левинзон, «все те же – на манеже». Лежат они долго, по несколько месяцев. Потом недельки четыре проводят дома и снова – к нам. Родственники от них быстро устают, а потому за приемом лекарств намеренно не следят. Только ребята начинают чудить, они вызывают скорую и везут их сюда.

Речь заведующей прервал телефонный звонок.

– Еду-еду, я помню! – затушила она сигарету, оставив в пепельнице окрашенный губной помадой окурок. – Уже выезжаю.

Нажав на отбой, шефиня набрала чей-то номер.

– Миш, зайди ко мне! Да, прямо сейчас! Я отправляюсь на очередное заседание… Введи в курс дела нашего нового психотерапевта.

И уже, обращаясь ко мне:

– К сожалению, Андрей Владимирович, я должна откланяться. Кроме всего прочего, я еще и депутат законодательного собрания. Вынуждена периодически бросать хозяйство на Михаила Борисовича. Зато, благодаря своим общественным нагрузкам, мне удалось пробить капитальный ремонт отделения. Все палаты и туалетные комнаты мы недавно оборудовали настенными кварцевыми лампами. Закупили двухсторонние тумбочки на колесиках и новые функциональные кровати, сменившие спецкойки с дырами, через которые больные просто проваливались на пол. Настелили в коридоре долговечный линолеум Tarkett с дополнительным звукоизолирующим слоем и противоскользящим покрытием. Отремонтировали пищеблок. Теперь там – новые трубы, современное оборудование, белый кафель и нержавейка. А вот с окнами у нас – просто беда: ветхие, с решетками, как в тюрьме, а в смету их не включили. И это притом, что существует приказ Минздрава, предписывающий оборудовать психиатрические больницы окнами из небьющегося стекла…

– День добрый! – появился в кабинете мелкий невзрачный мужчинка в мятом халате и белых резиновых шлепанцах. На вид ему было лет пятьдесят пять, не меньше. Назвать его приятным трудно было даже с натяжкой. Излишне крупный нос, неулыбчивые серые глаза, тонкие поджатые губы, глубокие залысины на непропорционально крупной голове, тонкая шейка с огромным кадыком. Но самое главное – пронизывающий насквозь колючий змеиный взгляд, не обещающий ничего хорошего.

Он подошел к стоящей у окна заведующей и скривился, демонстрируя ей свое отношение к сигаретному дыму. Ростом он едва доставал шефине до уха и смотрелся на ее фоне, как булгаковский Шариков на фоне доктора Борменталя.

– Доцент Левинзон Михаил Борисович, – протянул он мне руку. – Как поживаете, коллега?

– Жизнь прекрасна! Если правильно подобрать антидепрессанты, – с совершенно серьезной миной пожал я его маленькую, почти женскую, ручку. – Андрей Владимирович Чаусов.

– Наш человек! – рассмеялась шефиня, бросив на меня одобрительный взгляд сквозь стекла своих стильных очков в золотой оправе.

Левинзон фыркнул, как обиженный бык. Ее реакция на мою остроту ему явно не понравилась. Понятное дело: малый рост дурно влияет на характер и развивает честолюбие.

– Ваш кабинет, Андрей Владимирович, пока не готов. Сегодня вы погостите у Михаила Борисовича. Он, собственно, вам все расскажет и покажет.

– Ева… Витольдовна! Я не Фигаро… У меня через сорок минут – экспертная комиссия…

– Вот и славно, доцент, – мягко перебила она заместителя. – Значит, кабинет твой будет свободен. А за это время ознакомь коллегу с описанием статуса каждой пациентки, представь его нашему персоналу, проведи экскурсию по отделению. И пусть девчонки к завтрашнему утру закончат приводить в порядок его кабинет.

Заславская подошла к шкафу, сняла шикарный халат с бейджиком на левом кармашке, аккуратно повесила его на плечики. Затем протянула руки к своему ультрамодному плащу цвета «баклажан». Я вскочил на ноги и помог даме одеться. Ева Витольдовна бросила на Левинзона многозначительный взгляд. Тот сразу же отвернулся к окну.

– Спасибо, Андрей, вы – настоящий джентльмен, – отметила Заславская. – Не зря сестрички и нянечки с таким нетерпением ждали вашего появления.

Из начальственного кабинета мы вышли все вместе. Заведующая поцокала каблучками к лестнице, а мы с Левинзоном направились в его кабинет.

– Рабочий день у нас не нормирован, а распорядок зависит от количества новых пациентов, – приступил психиатр к «ускоренным курсам молодого бойца». – Как правило, их привозят родственники или скорая, но иногда они приходят сами и просят о госпитализации. Сначала поступивших осматривают в приемном покое, затем передают нам. Мы помещаем новеньких в «надзорную» палату и дней семь-десять за ними наблюдаем. В «надзорке», кроме новеньких, находятся больные в остром психотическом состоянии. Заходить туда одному строго запрещается. Если состояние пациентки стабилизировалось и психоз снят – спасибо вечной троице: феназепам-аминазин-галоперидол, мы ее переводим в одну из трех палат, для больных, способных к самообслуживанию.

– А разве, по-прежнему, в ходу пресловутые аминазин с галоперидолом? Я думал, из-за побочек излишне тяжелые препараты уже вывели из обращения. От них ведь начинаются невыносимые судороги. Попытка надеть носки или дойти до туалета после их приема вызывает страшные физические мучения.

– Вот что я вам скажу, коллега: с психофармакологическими и противосудорожными средствами нового поколения у нас, по-прежнему, хуже, чем «не очень». Из таблеток в больнице – только галоперидол, сероквель, аминазин, феназепам, бондормин, вабен, азалептин, зипрекса и еще кое-что. Вот ими мы и обходимся. Что же касается побочек, то пациентки во время обхода сигнализируют о них, и я корректирую курс лечения. А вообще, я ежедневно работаю с листами назначения медикаментов: анализирую дозировку и подправляю ее, в зависимости от состояния больных.

А вот и мой кабинет, – махнул он рукой на дверь с табличкой, на которой красовалась его фамилия. Ваш – через один от моего.

Кабинет Левинзона состоял из двух зон: рабочей и зоны отдыха. Последняя представляла собой оазис уюта в суровой производственной пустыне: мягкий уголок, состоящий из дивана и кресла, низкий журнальный столик с причудливой икебаной, в углу – включающийся пультом торшер, на стенах – репродукции картин, написанных в японском стиле. На высоком декоративном столике – музыкальный комбайн с двумя колонками – не иначе как для прослушивания расслабляющей музыки и звуков природы.

Рабочая же зона была довольно скромной, чтобы не сказать аскетичной. Стеллажи с папками и книгами, стол, компьютер, телефон – ни одного лишнего предмета, отвлекающего на себя внимание хозяина. Разве что, постер на стене с высказыванием создателя психиатрической школы П. Б. Ганнушкина: «Все самое прекрасное в мире сделано нарциссами. Самое интересное – шизоидами. Самое доброе – депрессивными. Невозможное – психопатами. Здоровые почти не вносят вклад в историю».

– Прикольно! – кивнул я на постер.

– Не расстраивайтесь, коллега, – успокоил меня Михаил Борисович, доставая из ящика какие-то бумаги. – Здоровых людей нет вообще. Есть необследованные. Вспомните известное высказывание Франквуда Уильямса: «Так называемая нормальность есть легкая форма слабоумия. Считать себя нормой – уже патология».

«А этот психиатр, годящийся мне в отцы, – еще больший циник, чем я сам, бывает же», – пронеслась в моем мозгу шальная мысль.

– Не верится? – ухмыльнулся Левинзон. – Разного рода психиатрические расстройства наблюдаются сегодня у каждого четвертого россиянина. Если учесть, что статистические исследования проводились еще до начала пандемии и то, что в статистику вошли только те, кто обратился за помощью, можете представить себе реальную цифру персонажей со съехавшей набок кукушкой.

Вот вам, Андрей Владимирович, – описание статуса каждой пациентки. Самым популярным диагнозом у нас является шизофрения. Изучайте. Выписки у меня длинные, развернутые – практически биографические эссе. В них есть все, начиная с рождения, включая подробное описание пубертатного периода, поскольку первые симптомы психических нарушений проявляются уже в двенадцать-четырнадцать лет…

– Я могу с этим поработать в зоне отдыха? – кивнул я подбородком на мягкий уголок.

– Можете, мой друг, – криво ухмыльнулся психиатр. – Только зона эта – самая что ни на есть рабочая – там я провожу сеансы гипноза. Вот – ключ от кабинета. Когда закончите, передадите его нашей старшей медицинской сестре Вере Глебовне Саниной или дежурной сестричке. Пойдемте я вас с ними познакомлю. Кстати, санитарная книжка у вас с собой?

– Да, – похлопал я себя по карману. – Меня в отделе кадров предупредили, что храниться она будет у Саниной.

– Тогда – на передовую!

2

До сих пор я чувствовал себя абсолютно спокойно, но чем ближе мы подходили к металлической решетке, разделяющей длиннющий коридор на две зоны: стационарную с больничными палатами и «кабинетную», тем больше я ощущал легкий мандраж. Да что я вру! Не легкий и не мандраж – я дрожал всем телом, как молодой послушник перед посвящением в сан. Понимал, что второго шанса произвести благоприятное «первое впечатление» у меня уже не будет. А понравиться я очень хотел, и пациенткам, и сестричкам, которые, если верить заведующей, так долго меня ждали.

Пока Левинзон открывал «тюремную» дверь специальным ключом, я даже сквозь медицинскую маску унюхал в коридоре «что-то странное». Да что там странное! Мне в нос ударил тошнотворный коктейль из мочи, экскрементов, старческого пота, табачного дыма, хлорки и лекарств. После флера дорогих духов заведующей, тянувшегося за мной шлейфом по коридору, это амбре можно было смело приравнять к бактериологическому оружию. Я вопросительно посмотрел на психиатра.

– Да-да, мой друг, дышите глубже – проезжаем Сочи, – хохотнул тот. – Это – обычный запах любого психиатрического отделения. Привыкайте.

Пока он закрывал за собой решетку на ключ, я прошел несколько шагов по коридору. Двери в палатах отсутствовали. Койки были привинчены к полу, и на каждой из них – по три пары «ушей» для смирительных ремней. Тонкие, чуть толще одеяла, матрасы обтянуты клеенкой. На них – застиранные до асфальтовой серости простыни с обтрепанными краями. Подушки были маленькими и плоскими, как блины. «Видимо для того, – решил я, – чтобы ими нельзя было кого-нибудь задушить».

Пациентки в байковых бордовых халатах лежали на койках поверх одеял. Некоторые из них читали, некоторые были привязаны к кроватям и признаков жизни не подавали. Одна худенькая, как былиночка, девушка стояла у окна, забранного мелкой железной решеткой, и что-то рисовала пальцем по запотевшему стеклу. Я «навел резкость». Это были крылья, но какие-то странные, изломанные, что ли.

Недалеко от художницы, прямо на кафельном полу, сидели две корпулентные барышни в распахнутых халатах. Тонкими прутиками от веника они гоняли друг к дружке не то жуков, не то пауков.

Пока я, открыв варежку, наблюдал за «тараканьими бегами», в конце коридора появилась, одетая в пижаму, крупная девица ростом с омоновца. Она вынырнула из предпоследней палаты и бросилась бежать по коридору прямо на меня. Девушка была босая, в руке она держала какой-то пакет. Ее огромные арбузные груди угрожающе колыхались под тонкой тканью пижамной куртки, а маленькие поросячьи глазки метали искры.

Вспомнив сегодняшний инструктаж, я впечатался спиной в стену, окрашенную в жуткий салатовый цвет. По мере приближения барышни, вся моя жизнь успела пролететь перед моими глазами: от горшка и до сегодняшнего дня. Вжжжик – и «гренадерша» пролетела мимо. Она неслась прямо на Левинзона, спокойно стоящего посреди коридора со скрещенными на груди руками.

Я застыл от охватившего меня ужаса – сейчас эта «каменная баба с острова Пасхи» собьет с ног гномика-психиатра и, наступив на него своей ножищей сорок пятого размера, размажет его по долговечному линолеуму марки Tarkett…

Бог миловал. Встретившись взглядом с психиатром, девица стала спешно тормозить босой ногой о новое половое покрытие, но сила инерции пронесла ее еще пару метров, остановив перед самым носом Левинзона.

– Приплыли тапочки к обрыву! – с невозмутимостью рептилии произнес доктор, так и не изменив позы.

От страха барышня затряслась вдруг в своей пижаме, как желе. Да-да, она дрожала от ужаса перед человеком, дышавшим ей в пупок. Мужчиной, который был настолько худее и легче ее, что на ринг их вместе никогда бы не выставили.

В это время из предпоследней палаты выскочила какая-то Дюймовочка, маленькая, щупленькая, похожая на чахлый картофельный росток, и с нечеловеческим воплем ринулась к доктору.

– Это – мое, мое! – орала она, размазывая по щекам слезы. – Мне мама принесла, а Юлька Малек украла!

И в эту же секунду раздался еще один крик, от которого я вздрогнул всем телом:

– Вот мерзавки! На секунду отвернешься, и они уже творят очередное непотребство!

Последняя реплика принадлежала огромной женщине в белом халате и высоком белом колпаке. Ростом она была под два метра, мощная, крепкая, большегрудая и задастая – прям, парковая скульптура сталинских времен. Таких крупных дам я никогда не встречал, если, конечно, не считать выскочившую, как черт из табакерки, Юльку. Не исключено, что их обеих произвели на одном и том же «конном заводе».

– Простите, Михаил Борисович, – недосмотрели, – приложила дама руки к груди. – Бобкова опять обделалась – девки ее сейчас моют. Баба Паша делает в столовой влажную уборку, а Галка потащила белье в прачечную…

Я опасливо приблизился к группе действующих лиц, стараясь не поворачиваться к пациенткам даже в профиль.

– Вот, коллега, это – наша старшая сестра Вера Глебовна Санина, – представил он мне великаншу. – А это, Вера Глебовна, – наш новый психотерапевт Андрей Владимирович Чаусов.

– Очень приятно, – растянула та губы в подобострастной улыбке. – Вы даже не представляете, насколько мы нуждаемся в мужском персонале. У нас тут отдыхают – такие оторвы, что…

– Я больше не буду! – заблажила Юлька, услышав знакомое оскорбление, и тут же бросила через плечо пакет с конфетами. – Киса, подавись!

Киса, как заправская волейболистка, прямо в воздухе поймала свои конфеты и, прижав их к груди, затопталась на месте, не зная, что делать дальше. Ее широко распахнутые глаза выражали полное удовлетворение исходом инцидента. По девушке, все еще не верящей своему счастью, было видно, что для нее подобные истории не всегда заканчиваются столь благополучно.

– Чего ты, Малашко, больше не будешь? – поинтересовался Левинзон у барышни.

– Брать Кисины конфеты, – нахохлилась Юлька.

– И это все? – поднял он вверх левую бровь. – Только что ты нарушила сразу несколько правил поведения в больнице, хотя обещала мне вести себя прилично.

Малашко наморщила свой лоб, ее одутловатое лицо стало свекловично-багровым, маленькие глазки-пуговки захлопали ресницами, как у поломанной куклы. Девушка напряженно молчала.

– Ты, Юля, вышла из палаты без халата, в полном неглиже – это раз, – кивнул он на ее выпирающие сквозь пижаму соски размером с желуди. – Выскочила в коридор босиком, что строго запрещено даже в жаркое время года – это два. Ты зашла в чужую палату – это три. Забрала у Лены Киселевой ее передачу – это четыре. Вчера своей выходкой напугала врача по лечебной физкультуре – это пять. Отказалась идти на занятия по трудовой терапии – это шесть. Позавчера собрала все огрызки из мусорных ящиков и съела их – это семь. Так что, не обессудь…

Малек опустила голову вниз и завыла на весь этаж, как заводской гудок в день забастовки. Вера Глебовна положила ей руку на плечо. Юлька штопором завертелась вокруг своей оси, стараясь освободиться от железных объятий старшей медсестры. Не вышло – прямо через пижаму Санина засадила ей укольчик в бедро. Девушка дернулась и стала медленно оседать на пол. Вера Глебовна подхватила ее и под руки и потащила в палату.

Видимо, на моем лице отразился такой ужас, что Левинзон не выдержал и расхохотался.

– Отомрите, доктор! Это – незначительный эпизод наших трудовых будней. Как сказал поэт:

И тут мы оба заметили все еще топчущуюся рядом с нами Лену Киселеву. Девушка ростом с белку, с курносым носом и светлыми жидкими волосиками, смотрела на меня с тихим обожанием, как смотрят подростки на своих музыкальных кумиров. На ее пухлых, почти детских, губках блуждала похотливая улыбка. – На! – протянула она мне свой пакет с конфетами. – Это – тебе! Ты такой хорошенький…

Я бросил панический взгляд на Михаила Борисовича. Тот отрицательно покачал головой.

– Спасибо, Лена, но я не ем сладкого, – выставил я перед собой ладони. – Ешь сама!

Но было уже поздно. Киселева заинтересовалась мной не на шутку. Она подошла ко мне вплотную, подпрыгнула и, уцепившись за мою шею, повисла на ней, как обезьяна на лиане. Сказать, что я испугался – ничего не сказать. Я чуть не обмочился со страху.

– Пойдем в мою кроватку, – проворковала девушка. – Ты такой классный!

– Настоящей Кисе и в октябре – март, – развел руками Левинсон.

– Это еще что такое, Киселева?! – взревела подоспевшая на помощь Санина. – На «вязки» хочешь в надзорную палату или уколом обойдемся?

Услышав перечисление штрафных санкций, Лена разомкнула руки и брякнулась на пол. Пакет порвался, и шоколадные конфеты рассыпались по линолеуму. Девушка посмотрела на них и горько зарыдала.

– Чего мычишь недоеной коровой? – разозлилась на нее Вера Глебовна. – Собирай свое добро и шагом марш в койку! Не мешай доктору работать.

И уже, обращаясь ко мне:

– А вы, Андрей эээ… Владимирович, набросьте пока на плечи мой халатик, иначе сегодня наши девки проходу вам не дадут.

Я послушно выполнил команду, провожая взглядом удаляющуюся в палату Лену. На вопросительный взгляд Саниной Левинзон отреагировал легким кивком головы, и та последовала за Киселевой.

– Что это было? – поинтересовался я у психиатра.

– Дело в том, что у олигофренов поражена только психика, а животные инстинкты срабатывают, как у нормальных людей. Лекарства, которые она принимает, провоцируют повышенный сексуальный интерес к противоположному полу. Для таких случаев у нас предусмотрены специальные успокаивающие препараты, и сейчас самое время их применить. Киса, как она сама себя называет, здесь не одна такая. Треть наших молодых пациенток цепляется к каждому встречному мужчине.

– И к вам тоже?

– Ко мне – нет, – засмеялся психиатр. – Во-первых, я – старый и не такой красавчик, как вы. А, во-вторых, они рассматривают меня как начальника, который может их наказать. С пациентами, доктор, следует держать дистанцию. Однако показывать им свой страх ни в коем случае нельзя. Засим, я с вами прощаюсь. Через десять минут у меня – заседание экспертной комиссии по вопросу ограничений трудовой деятельности наших пациентов. Передаю вас в заботливые руки ээээ…

И тут из столовой вышла невысокая сухопарая бабулька в голубом медицинском костюмчике и такой же голубой шапочке, которые шли ей, как корове седло. В руках у нее были ведро с грязной водой и швабра.

– Натопчут-натопчут, сороконожки вальтанутые, наблюют, накидают хлеба под стол, – ворчала она себе под нос, – но чтоб насрать в ведро с тряпками для вытирания обеденных столов, это даже для дурдома – зашквар.

– Вооот, Андрей Владимирович, передаю вас в надежные руки нашего ветерана труда баб… Прасковьи Егоровны Сургучевой, которая работает в отделении дольше всех нас. Она вам все расскажет, покажет и ответит на вопросы.

– Баба Паша, – протянула мне руку женщина, сняв резиновую перчатку. – А вы, значит, тот самый новый неженатый терапевт, о котором нам говорила кадровичка? Хорош красавчик – не соврала Нинка.

– Чаусов, – пожал я ее усыпанную пигментными пятнами руку, не уставая удивляться бесцеремонности младшего медперсонала отделения, который мало чем отличался от пациенток.

– Кстати, Егоровна, – вернулся к нам от двери Левинзон, – что там утром произошло со Стахневич?

– Ничего нового, – вздохнула санитарка, опершись на швабру. – Она, конечно, шустрая, как вода в унитазе, но мы с Галкой таки справились с ней… с помощью укола, вязки и известной матери.

– Чьей матери? – метнул он взгляд в мою сторону, давая понять подчиненной, что они здесь не одни.

– Божьей, Михал Борисыч! – перекрестилась баба Паша. – Исключительно божьей.

А мне пояснила:

– У нас тут такая Стахневич отдыхает с биполярочкой. Бросается на людей, называя себя Амазонкой, а когда туман в башке рассеивается, она снова спокойна, адекватна и зовут ее Маша. О произошедшем ничего не помнит, о существовании своей альтернативной личности понятия не имеет. Приличная пятидесятилетняя тетя. Всем помогает, со всеми ласкова и дружелюбна. До тех пор, пока ее снова не перемкнет. Сегодня утром у нее опять вышибло пробки, и Амазонка вырвала клок волос с головы своей соседки – наркоманки Ларки Пушковой. Та ей дала сдачи – началась драка. Пушкова стала переворачивать тумбочки, биться головой о стену. Пришлось пойти на крайние меры. Лежат сейчас обе «на вязках», как египетские мумии.

– А чем вы их связываете?

– Смирительных рубашек уже давно нет. Для фиксации применяем мягкие широкие ленты, накладывающиеся на конечности. Делаем это строго по назначению врача с обязательной отметкой в истории болезни. Как правило, при этом сестра ставит укол для купирования приступа возбуждения. После того, как пациентка окончательно успокаивается, мы ее освобождаем от стеснения.

Ладно, пошли отседова в столовку, там тихо и спокойно – у нас сейчас мертвый час.

Я послушно потопал следом за санитаркой.

3

– Нет, ну ты и правда красавчик, – зацокала она языком. – Почти, как мой внучок Андрюха – он тебе ровесник, после армии пошел учиться на учителя истории. Хотя нет, ты красивше, потому как – в теле. А мой дрыщ бухенвальдский за этой шваброй спрятаться может. Я ему и печеньки пеку, и двести рублей на столовую выдаю… Надо бы четыреста, чтоб он там комплексный обед мог взять, но не получается – я ему на учебу термос с супом снаряжаю… Кстати, ты есть хочешь?

– Нууу… Коли доктор сыт, так и больному легче, – изрек я свою любимую цитату из «Формулы любви», тем более что с утра, кроме чашки кофе и тоста, намазанного лимонным джемом, ничего во рту не держал.

– Значит, хочешь, – заключила баба Паша, не знакомая с этим шедевром советского кинематографа. – Иди, садись вооон за тот столик, у кулера. А я пока сбегаю, инвентарь отнесу и переоденусь. Нельзя нам ходить по отделению в том, в чем мы уборку делали. Если Санина увидит, такой крик поднимет… У нас ее за голос Иерихонской Трубой называют. Когда Верка орет, в больнице все стекла дребезжат.

Уходя, женщина постучала костяшками пальцев в закрытое «окошко выдачи». Металлическая створка отъехала в сторону и в проеме показалась девичья голова в белом поварском колпаке.

– Это ты, баб Паш? – сонно протянула конопатая, как кукушиное яйцо, барышня. – Я уже думала кто-то из придурочных шалит, даже скалку в руки взяла.

– Варь, покорми нашего нового доктора Андрюшу…

– Владимировича, – поспешно вставил я. Не хватало еще, чтобы, вслед за бабой Пашей, весь младший медперсонал стал со мной фамильярничать.

Буфетчица растянула толстые губы в очаровательной, как ей казалось, улыбке.

– И че доктору подать? – поинтересовалась она, кокетливо сверкнув золотым зубом.

– Чего-то съедобного, Варь, – повысила голос санитарка, – а не твои обычные помои.

Улыбка барышни затекла и села на клей.

– Конкретнее, – обиженно надулась она.

– Ну, запеканку из вчерашних макарон – в утиль. Гречку, похожую на куриный помет, – туда же… Дай доктору творожный пудинг, побольше салатика, и курицу. Только курицу, Варь, а не ее кожу и кости. Компот? Неее, доця. Налей соку, но не апельсинового из порошка, а яблочного.

Пока баба Паша переодевалась в белый халат и косынку, а Варя готовила заказ, я осмотрелся по сторонам. Везде чистенько, шесть столов с пятью стульями у каждого. Стало быть, одновременно тут трапезничают тридцать человек. На двух больших окнах – декоративные решетки, на стенах – картины с пейзажами. В углу – кулер с пирамидой пластиковых стаканчиков. Рядом – холодильник для хранения продуктовых передач. На потолке – лампы дневного освещения. Для психбольницы неплохо. Если бы не «запах китобойного судна», проникающий из коридора в столовую, можно было бы сказать, что это – вполне приятное место…

Мои мысли прервало появление переодетой бабы Паши с подносом.

– Не удивляйся, сынок, – кивнула она принесенное. – Вся посуда у нас металлическая – чтоб не выковыривать из идиоток куски разбитых тарелок. Ножей и вилок тоже нет – только ложки. Да и последние после каждого приема пищи мы тщательно пересчитываем. Если хоть одной не хватает, перерываем все тумбочки и матрацы. Иначе больная может этой ложкой открыть процедурную и нажраться таблеток. Такие дела… Ладно, кушай, на здоровье, а я вместе с тобой посижу.

И салат, и мясо, и пудинг оказались вполне съедобными, вот только все это есть ложкой – еще тот квест.

– Здесь что, порции крохотные? – поинтересовался я, пытаясь разделить на части кусок курятины. – Почему пациентки собирают по мусорникам огрызки?

– Дуры, что с них взять? – вздохнула баба Паша. – Лазить по мусорным корзинам – их любимая забава. Тут же нечем больше заняться. Одни очистки жрут, другие приносят из уборной использованную туалетную бумагу и раскладывают ее прямо на обеденном столе, третьи запихивают в рот все второе разом и давятся – так что, нам все время надо быть начеку, чтобы вовремя выбить из их глотки застрявший там кусок…

А если честно, то, конечно не наедаются. Порции средние, но еда невкусная – стандартное больничное хрючево. Изо дня в день – одно и то же. Финансирование урезали, поэтому питание выглядит примерно так: утром – каша и бутерброд, в обед – суп без мяса и какой-то гарнир с овощами или рыбой. В полдник – фрукты и шиповниковый настой. На ужин – запеканка из манки или макароны с куриной шкурой. Это тебе не частный пансион, где работает моя племяха. Там у них – борщи, птица с рыбой, салаты сытные, йогурты, фрукты, соки. А у нас вся надежда – на передачи родственников, которые появляются здесь не чаще раза в неделю. Ко многим вообще никто не приезжает. Обитель наша – за городом, практически в лесу, при нынешних ценах на билеты шибко не наездишься… Ты сам-то как на работу добираешься?

– На спортивном мотоцикле.

– А я – на `лектричке. Права на льготный проезд пока не заработала. Официального стажа у меня – только тридцать лет, а надо тридцать пять.

– И что же вас держит на работе при таких условиях и запахе? – удивился я.

– Да, Андрюха, запах невыносимый. После каждой смены приходится стирать всю одежду по два раза. Поначалу и меня выворачивало, а потом как-то внюхалась. Что держит? Стабильность и сменный график… Но, по правде говоря, нищета, сынок, – вздохнула санитарка. – Пенсия у меня – десять с половиной тысяч, а только на ЖКУ нужно отдать семь с половиной. Андрюшке ежедневно на еду надо дать двести да на проезд сто. А еще – взносы за дачный кооператив да электричество с водой на даче. Вот и приходится в семьдесят лет дерьмо за сумасшедшими убирать. А куда деваться? Эти пятнадцать тысяч, что я здесь получаю, для меня не лишние. Впрочем, даже не пятнадцать, если учесть, что за собственные деньги я должна купить несколько комплектов больничной униформы по тысяче рублей за комплект да за медицинскую книжку три тысячи отдать. Так что, сынок, нет средств у меня даже зубы себе поставить. Видишь, нет двух сверху и двух снизу, – и баба Паша открыла рот, продемонстрировав мне печальную картину своей финансовой несостоятельности. – Приходится теперь только жиденькое кушать.

От жалости к этой женщине у меня сжалось сердце. Ей бы в ее семьдесят не миазмы эти вдыхать да дежурить по ночам, а полететь в Турцию, витаминов поесть, отоспаться, покиснуть в еще теплом море, но, видно, не судьба.

– А почему Андрею вашему не помогают его родители?

– Да не нужен он никому, кроме меня, – развела она сухонькими ручками. – Когда дочка с зятем развелись, его временно ко мне определили, пока они не устроят свою личную жизнь. А, как устроили, то поняли, что он в их планы не вписывается. Новый зять об Андрюхе даже слышать не захотел – у них с дочкой уже близнецы родились. Старый же спился и пропал куда-то. Так что… не отдавать же его в детдом.

– А почему он сам не работает? Мог бы и заочно учиться…

В глазах Прасковьи Егоровны заблестели слезы.

– Да он не очень здоров… Устает быстро… Видит не очень хорошо… Не хочу я об этом. Андрюха – мой крест. Расскажи мне лучше, каким ветром тебя занесло к нам, в бабское-то отделение.

– Я, баб Паш, диссертацию пишу на тему… В общем, очень кудрявую тему о депрессиях и неврозах молодых женщин. Сюда попросился, чтобы иметь возможность наблюдать за теми, о ком пишу.

– Стало быть, тебя интересуют только ссыкушки лет до двадцати пяти, – задумалась женщина.

– До тридцати.

– Ну, тогда обрати внимание на анорексичку Женьку Красильникову, дохудевшуюся до полного скелетизма… Олигофреничку Ленку Киселеву… Слетевшую с катушек наркоманку Ларку Пушкову. Есть еще в третьей палате Машка Цуканова, орущая, что у нее в теле ползают какие-то гады. Ее Левинсон называет сенестопаткой. Ну, и, конечно, на горе-поэтессу Соньку Гордееву, авторессу стихоплетного сборника «Обожженный нерв». У этой – тяжелейшая депрессия на почве любовной драмы и, как водится, попытка самоубийства.

– Вот-вот, – оживился я. – Чувствую, это – мой случай.

– Ну что… – задумалась женщина, – задвиги эти у Соньки – еще со школы. У психиатра она наблюдается уже много лет. Какой-то период у девки все было в порядке, пока она безответно не влюбилась в одного козла и стала его преследовать: звонить по ночам, писать письма во все его социальные сеточки, посвящать ему свои стихи. Козел испугался Сонькиного напора и нажаловался своей матушке. Та накатала письмо в деканат ее вуза и жалобу в полицию. Соньку стали травить в институте и дома. Родители порвали все ее тетради с любовными стихами, и у Гордеевой с кипящего чайника соскочила крышечка. Она объявила отца с матерью врагами, стала кричать, что они поломали ее «поэтические крылья» и называть себя «упавшей с Луны». Дальше – больше: у Соньки пропали сон и аппетит, появились страхи и перепады настроения. С кровати она уже не вставала, ничем не интересовалась. Потом начались приступы – девка стала задыхаться, как астматичка. Увенчалась вся эта история попыткой самоубийства – нажралась таблеток, едва откачали.

– Как она себя ведет здесь?

– Тихо и замкнуто. Ни с кем не общается. Пишет стихи в принесенную матерью электронную книжку или плетет из медицинских капельниц рыбок, чертиков и скелетиков. Получается очень неплохо.

– А где она трубочки эти берет от капельницы?

– Сестра процедурная дает, Валя Решетова.

– Ну, вот, – обрадовался я. – Если все-таки есть люди, с которыми Соня общается, стало быть, ее случай не безнадежен.

Я стал пить сок, и баба Паша пододвинула ко мне целлофановый мешочек с печеньем, который достала из кармана халата.

– Угощайся, Андрюха, не наелся, поди. Внучок мой этот «хворост» страсть, как любит.

Я попробовал печенье. Действительно – объедение: ароматное, тонкое, хрустящее, со вкусом моего детства, когда я на лето ездил к бабушке. Мама никогда не пекла ничего похожего, считала, что я и так толстый.

И тут я увидел рядом с нашим столом подстриженную под мальчика девушку в больничном халате. Она стояла за спиной бабы Паши и не сводила с меня своих круглых глаз-угольков. Санитарка оглянулась.

– Ты что здесь делаешь, Цуканова? – нахмурилась она.

– Водички пришла попить, – кивнула девушка на кулер.

– Ну, так пей и иди спать, а то развесила тут уши, как спаниель.

Девушка набрала в стакан воды и стала пить, продолжая сверлить меня взглядом.

– Не удивляйся, сынок, – развела руками старушка. – Это по первости так. Для них новые люди – всегда стресс. Потом они к тебе привыкнут, перестанут таращиться, начнут реагировать на твой голос…

– Это был завтрак или ужин? – поинтересовалась Цуканова, глядя на пустую посуду на нашем столе.

– Ты, Даш, уже совсем во времени потерялась, – покачала головой санитарка. – Иди спать.

– А угости меня коржиком! – обратилась девушка ко мне.

Я уже было дернулся рукой к печенью, но баба Паша меня остановила.

– Ни в коем случае! Один раз это сделаешь и потом уже от нее не отделаешься, будет постоянно за тобой ходить и канючить.

И уже, обращаясь к Цукановой, грозно прошипела:

– А ну, брысь отседова, пока я Веру Глебовну не позвала!

Услышав имя Саниной, девушка тут же исчезла в недрах коридора.

– Видел, как больные на ее имя реагируют? – с завистью отметила женщина. – Боятся Верку до уссыкачки. Даже больше, чем Левинзона. Она – как бультерьер: если вцепится своими зубищами, уже не оттащишь. У нее дома и муж, и сыновья, и сенбернар размером с теленка, – все по одной половице ходят и в одну ноздрю дышат. Ни слова поперек! Веркин приказ непререкаем, как божья воля. Тут, в отделении, оно и правильно. С нашими пациентками нельзя сюсюкать. Особенно сейчас, во время осеннего обострения. Девки излишне возбуждены: дерутся, матерятся, выбрасывают на пол еду. Приходится их привязывать, заливать силой лекарства и все время быть начеку.

– Неужели нападают на персонал?

– Еще как! За последние два года мне трижды прокусили палец, выбили коленный сустав, едва не воткнули в печень заточку, сделанную из зубной щетки. Медсестричку Галочку одна идиотка чуть не убила палкой с торчащим из нее гвоздем. Медсестре Райке Криворучко, Ларка Пушкова недавно вцепилась в волосы. Хорошо, что мы вовремя подоспели. А твоя предшественница от Машки Стахневич получила ногой в живот. Той самой Машки, которую мы сегодня утром спеленали. Представляешь, разогналась и ни с того ни с сего заехала Маргоше в пузо. Хорошая терапевтица была, добрая, спокойная, неконфликтная… Теперь вот уволилась, она ж еще детей иметь хочет. А два дня назад в отделение заходила докторша по лечебной физкультуре. Так наша Малашко пыталась задушить ее полотенцем. Не понравилась девке просьба сделать легкую зарядку.

Я моментально представил себя на их месте, и от ужаса меня прошиб пот. Стать инвалидом из-за придури какой-то разбушевавшейся пациентки – так себе перспективочка.

И тут рядом с нашим столиком снова появилась Цуканова в распахнутом халате и носках, без тапочек.

– А ну слейся отседова! – распсиховалась баба Паша. – Бродишь тут, как привидение.

– Ирка Довжик опять обосралась, – заговорщическим тоном сообщила Даша санитарке.

– В первый раз, что ли? – недобро покосилась на нее женщина. – В помещении холодно, пусть пока полежит в теплом.

И уже, повернувшись ко мне, пожаловалась:

– Стучат друг на дружку, как взбесившиеся дятлы. Достали уже до самых печенок.

Но девушка уходить не торопилась.

– А Ирка своим дерьмом стены обмазала, – как ни в чем ни бывало, продолжила она свой донос. —Солнышко пальцем нарисовала… дельфина и пальмочку…

– Твою ж дивизию! Я ей сейчас нарисую… – вскочила на ноги Прасковья Егоровна, но, охнув, тут же осела обратно на стул.

– Что с вами, баб Паш? – испугался я.

– В моем возрасте, Андрюшик, наркотики совсем не нужны, – невесело улыбнулась женщина. – Чтобы поймать приход, достаточно резко вскочить на ноги. У меня, сынок – острый хандроз, острый пароз, острый атроз4 и еще куча всякого острого и хронического…

Когда мы пришли в палату, то застали следующую картину: обкакавшаяся эпилептичка Ира Довжик на фоне своего настенного «курортного пейзажа» кормила дерьмом спеленанную по рукам и ногам наркоманку Лару Пушкову. Та извивалась, как пойманный черт, но Довжик таки умудрилась засунуть ей в рот несколько порций фекалий, зачерпнутых зубной щеткой из «благоухающей» кучи. Все лицо Пушковой было измазано дерьмом, ее рвало, но Ирка продолжала «кормежку».

– А потому что нельзя материться, – приговаривала она. – Боженька велел мне наказать тебя за сквернословие… Ешь какашки, Пушкова, ешь…

От увиденной картины и от ужасающего запаха к моему горлу подступили рвотные спазмы, и я выскочил сначала в коридор, а затем – вообще из стационара. Ураганом ворвавшись в кабинет Левинзона, я долго стоял у открытого окна, вдыхая ртом свежий осенний воздух. «А ведь родители говорили мне: „Учись на хирурга, сынок, – стучало у меня в висках. – Мозгоправы, они со временем сами начинают нуждаться в психологической помощи“, а я не поверил».

Немного успокоившись, я расположился на диване психиатра вместе с его выписками. Бумаг было слишком много, и сегодня я решил ограничиться изучением статусов лишь тех пациенток, с которыми лично столкнулся и которых запомнил. Это – Киса, Юля Малашко, Даша Цуканова, Ирка Довжик и наркоманка Лариса Пушкова.

«Дарья Цуканова, 2003 г.р., сенестопатия, – прочел я первые строки статуса пациентки. – Страдает обонятельными и осязательными галлюцинациями – чувствует запах гниения собственного тела, раздирает кожу на руках, утверждая, что в мышцах у нее ползают черви. Отказывается спать и лечиться, мотивируя это тем, что черви уже пробрались в ее мозг и сердце, а, значит, жить ей все равно осталось недолго. Девушка болезненно худа, все время хочет есть. Родственники ее не посещают…».

«Лариса Пушкова, 1995 г.р., шизофреническое расстройство личности на фоне приема амфетамина. В семнадцатилетнем возрасте была впервые направлена в психиатрическую больницу с диагнозом шизофрения. Последующие десять лет жизни пациентки – череда добровольных и принудительных госпитализаций. У Пушковой быстро развиваются тяжелые психозы, приводящие к слабоумию. Девушка крайне неуживчива, злопамятна, агрессивна. У нее – постоянные перепады настроения. Вспышки гнева, во время которых она бьет посуду, ломает вещи, дерется и плюется, сменяются периодами вялости и пассивности…».

«Ирина Довжик, 1992 г.р., эпилепсия, возникшая в результате тяжелой черепно-мозговой травмы, произошедшей в 2015 году. Приступы сопровождаются утратой контроля над функциями кишечника и мочевого пузыря. Припадки имеют форму незначительных провалов в памяти и мышечных спазмов. У пациентки часто бывают панические атаки, страх выходить на улицу…».

За окном стало потихоньку темнеть. Ни Заславская, ни Левинзон со своих заседаний в отделение не вернулись. Стало быть, общественные нагрузки для них куда важнее, чем пациентки с их хворями. Пора было и мне закругляться. Я закрыл кабинет психиатра и все имеющиеся у меня ключи понес в стационар. Не успел протиснуться за решетку, как в нескольких метрах от меня материализовалась низкорослая толстушка дет двадцати-двадцати пяти, в очках с толстыми стеклами, детскими хвостиками на голове и плюшевым медвежонком в руках. Она скакала вокруг меня, как мячик, картаво приговаривая:

– О, господи! – выскочила из процедурной девушка в форме медсестры со шприцем в руке. – Валя Марчук – быстро ко мне!

Та, как ни в чем не бывало, продолжала играть в какую-то свою игру. Подбрасывая мишку вверх, она подскакивала вместе с ним и картаво напевала:

– Галка, где тебя черти носят? – раздался из подсобки громогласный окрик Иерихонской Трубы.

Медсестричка вздрогнула всем телом.

– Я здесь, Вера Глебовна!

– Гоните с бабПашей третью палату на трудотерапию. Инструктор уже заждалась. Сегодня у них – пластика с тестом и аппликации из макаронных изделий. Да следите там, чтоб они весь «стройматериал» не сожрали, как было в позапрошлый раз.

– Сейчас, Вера Глебовна! Укол Марчук сделаю и…

Услышав слово «укол», Валя завертелась, как уж на сковороде, не зная, куда спрятаться.

– Я не бу… я не бу… – запричитала она.

Видимо, в мозгу девушки что-то щелкнуло, так как Марчук вдруг понеслась прямо на решетку, только что закрытую мной на ключ. Я уже привычно отскочил и примагнитился к стене.

Валя с разбегу ударилась лицом о металлические прутья и тихо осела на линолеум. Из носа у нее сочилась кровь.

На шум в коридор выскочила баба Паша. С криком: «Что ты творишь, чертовка безмозглая?» она бросилась к пациентке, но той уже было все равно. Получив от Галочки укол, девушка медленно уплывала в свою туманную вселенную.

«Горячий был народ на паровозе», – всплыли в моем мозгу строчки известной песни5. – И это – женское отделение. А попади я в мужское, от меня бы сегодня лишь рожки да ножки остались».

– У девки – гебефреническая шизофрения, характеризующаяся детскостью поведения, – пояснила мне Прасковья Егоровна, глядя на мелко трясущиеся руки медсестрички. – Иди, сынок, домой, на сегодня с тебя достаточно. Заходи ко мне послезавтра, попьем чайку с коржиками, посплетничаем. Я работаю «сутки через сутки».

Я, молча, кивнул головой и, переполненный впечатлениями, ретировался домой. А что я хотел, работая в дурдоме?!

4

Этой ночью нормально выспаться мне не удалось – мучили кошмары. Снилось мне, что попал я в параллельную вселенную, в которой смелые и мужественные люди в белом сражались со злобными монстрами, облаченными в пурпурные мантии. Предводителем «белых» был бесстрашный доктор Левинзон, способный силой своего взгляда останавливать взбесившихся «пурпурных». У последних же предводителя не было. «Настоящих буйных мало – вот и нету вожаков6», – объяснил мне сей факт Михаил Борисович, – но это не мешает им быть непредсказуемыми, жестокими и очень опасными». Я же во всей этой безумной истории был третьестепе