Боги тоже смертны

© Сергей Виршке, 2025

ISBN 978-5-0068-3610-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предупреждение

Все персонажи этой книги имеют собственные взгляды, мотивы и отношение к происходящему – порой противоречивые, резкие или даже вызывающие. Это сделано осознанно: история построена на столкновении характеров, внутренней борьбе и неоднозначных ситуациях.

В тексте присутствуют сцены насилия, морально тяжёлые эпизоды и столкновения идеологий. Всё это служит раскрытию мира и героев, а не стремлению шокировать или задеть читателя. Автор стремится показать живой, многослойный мир, в котором нет простых ответов, а каждый персонаж воплощает определённый выбор, опыт или внутренний конфликт.

Важно понимать: мнение героев не является мнением автора. Их поступки, слова и решения могут вызывать у читателя самые разные чувства – от сочувствия до отторжения. Все описанные события, действия, высказывания, религиозные или идеологические взгляды – это художественный вымысел, не имеющий цели кого-либо оскорбить, унизить или что-либо пропагандировать.

Если вы предпочитаете чтение без жёстких сцен и моральных дилемм, возможно, эта история окажется не самым комфортным выбором. Но если вы готовы погрузиться в мир, где каждое решение имеет цену, а герои живут на грани, – добро пожаловать.

Часть 1

Пролог

Когда-то здесь стоял город, чья слава простиралась далеко за пределы известных земель. Его имя ныне забыто, затеряно в песке времени. Только болотная трясина и чёрные стены, торчащие из тумана, ещё помнят его дыхание.

Этот город был возведён в эпоху, когда люди знали иное – не просто камень и сталь, но знали силу, которую ныне никто не способен даже описать. Сейчас он стоит на границе мира – окружённый топкими болотами, как бастионом, защищающим не людей, а нечто более древнее.

Сейчас – это мёртвый лабиринт. Лишь ветры гуляют по его улицам, а путники, случайно забредшие в болота, исчезают бесследно.

Сердце города – грандиозные сооружения, полуразрушенные, поросшие мхом, но даже сейчас навевающие страх. Высокие башни. Залы, где потолки поддерживают колонны, украшенные резьбой, изображающей неведомых существ с человеческими чертами и людей с головами животных.

Это были храмы? Арены? Обсерватории? Никто не знает. Слишком многое в них не поддаётся пониманию.

Под городом – катакомбы, система подземных залов и ходов, простирающихся глубже, чем можно представить. Там, внизу, в самой глубине подземелья прячется нечто старше самого города.

Секретные камеры, тупики, шахты, ведущие вниз на десятки метров, огромные подземные залы, стоящие здесь веками. Массивные плиты, которые нельзя сдвинуть, и каменные мосты, перекинутые через подземные каналы – всё здесь говорит о высоком интеллекте тех, кто всё это построил много веков назад.

Заброшенный город был удобным укрытием для тех, кто хотел остаться незамеченным, он был идеальным тайником для банды, скрывающей награбленное. Здесь не ходили люди, не было дорог, и даже скотина обходила место стороной. Для банды он стал естественным тайником: скрытым, забытым, надёжным. Их усилиями поддерживался статус этих руин – «гиблое место» – говорили местные.

Своё убежище они устроили в нескольких зданиях на восточной границе города.

Глубже в лабиринты улиц, ближе к центру величественного города не решались заходить даже они. Там было тихо. Слишком тихо. И всё, что осталось от прошлого, лежало в этих стенах, молча, будто ждало, когда его потревожат…

Теперь, двадцать лет спустя, они возвращаются.

Некоторые из них. Или не только они.

1. Возвращение к руинам

Семён молча перевернул полено в костре. Оно зашипело, выпуская струйки пара.

Федька сидел напротив, скрючившись и подложив под себя старый потёртый плащ. Этой весной ему исполнилось семнадцать. Сирота с малых лет, он вырос под присмотром деревенских старух, пока Семён не взял его в подмастерья. Три года он учился у кузнеца: дул мехи, подносил уголь, держал железо, пока не привык к жару, гулу молота и суровому молчанию своего мастера.

Весь вчерашний день Семён был странно тих. Ходил, нахмурившись, и долго молчал, не замечая ничего вокруг. Федька был смышлёный: знал, что, когда мастер замыкается в себе, лучше не задавать лишних вопросов. Но сейчас, под звуки потрескивающего огня, молчание стало почти невыносимым.

– Вы точно уверены, что мы… что нам туда? – сдержанно спросил он и кивнул подбородком в сторону руин, чьи силуэты громоздились в сумерках за их спинами. – Какое-то жуткое место.

– Да, место неприветливое, – хмыкнул Семён, не поднимая глаз.

Федька сглотнул. Любопытство боролось в нём со страхом.

– А что тут было? – не удержался он. – Вы же… были тут раньше, да?

– Был.

– И?.. – выдохнул Федька.

Семён потянулся к фляге, отпил воды. Говорил медленно, будто вспоминал неохотно, через силу:

– Многое из моей молодости связано с этим местом. Здесь порой происходило такое что, будь у меня такая возможность… я бы давно вычеркнул из памяти. Только голова – не стена. Написанное не сотрёшь.

Федька молчал. В огне треснул сучок.

– Нас тогда было больше, – продолжал Семён. – Много. И все мы были… другие. Моложе. Злее. Глупее. И сильнее духом, наверное.

Он вздохнул:

– Думали, смерть – это где-то там, далеко. Что нам всё можно.

Он уставился в огонь, словно видел в нём те дни.

– А потом произошли некие события, погибли многие – почти все. И стало ясно: не всё нам можно. И стало ясно, что сами мы, каждый по отдельности, – мы просто ноль, ничто. Только уже было поздно.

– Вы боитесь?

Семён фыркнул:

– Боюсь? Нет. Но есть вещи, к которым не хочется возвращаться. Даже если они давно лежат в камне и пыли. Особенно если это вещи, показывающие твою собственную неприглядную сущность. В моём прошлом есть тёмные периоды, есть поступки, за которые мне стыдно, есть недосказанность по некоторым вопросам…

– И всё-таки… зачем мы здесь? – осторожно спросил Федька. Он знал: разговорить Семёна – дело непростое. Но если уж мастер заговорил – значит, внутри кипит, значит, слова сами рвутся наружу. Теперь можно было спрашивать – смело, пока не замкнулся снова.

Семён помолчал, потом вдруг спросил:

– А слышал ли ты, Фёдор, о банде, что называли себя «Серые Вороны»?

– Конечно слышал! А разве… это не сказка?

– Из того, что ты мог слышать, – по большей части действительно сказка. Где-то преувеличение, где-то чистая выдумка для особо впечатлительных. Но банда такая существовала. И, чего уж таить – всё равно узнаешь… Я был её членом.

Федька уставился на него, глаза расширились:

– Вы… были в банде?! Говорят, Серые Вороны отбирали деньги у богатеев и раздавали бедным!

Семён усмехнулся:

– Вот это как раз – выдумка. Красивая, удобная. А правда… не такая героическая. Мы брали у тех, у кого было что взять… И бедным отдавать? – нет, это не про нас. Мы делили между собой. Кто как заслужил.

– И… убивать приходилось? – почти шёпотом спросил Федька.

– Я участвовал в налёте всего один раз. Оломир, наш главный, сказал тогда, что я бесполезен в этом деле. Мол, махать кувалдой в кузне у меня выходит куда лучше, чем размахивать мечом. И, знаешь… он был прав. С тех пор я в налётах не участвовал. Не моё это. Я делал оружие. Обмундирование. Уход за железом. Моя доля добычи зависела от того, насколько хорошо и вовремя всё было подготовлено.

…Огонь потрескивал. Федька заметил, что Семён достаёт из внутреннего кармана куртки лист бумаги, сложенный вчетверо. Он развернул его аккуратно, как будто боялся порвать. Бумага была плотная. Чернила – чуть расплывшиеся. Почерк – чёткий, без украшательств, но уверенный.

– Вот, прочти это, – сказал кузнец, протягивая письмо.

Федька аккуратно взял бумагу и прочитал вслух:

Семён.

Если ты ещё помнишь, где лежит пыль на чести – приходи.

Город, который ты не хочешь видеть, всё ещё ждёт тебя.

Здесь кое-что осталось. То, что и тебе принадлежит – если осмелишься взять.

Приезжай. Или не приезжай.

Мы всё равно соберёмся.

Поделим, как сочтём нужным. Без тебя – значит, без тебя.

Если хочешь правды, если хочешь разглядеть её сквозь туман прошлого,

будь у входа до полудня в последний день весны.

Подписи не было.

Фёдор поднял глаза:

– Кто это написал?

– Я тоже хотел бы это знать! Письмо передал этот парнишка… как его зовут, всегда забываю – рыжий – ну, ты его знаешь. Сам-то он только посыльный. Заказчика он не видел.

– Но вы всё равно поехали?

– Потому что… кое-что в этом письме напомнило прошлое.

Он замолчал, потом добавил:

– А ещё потому, что если кто-то и впрямь собрался делить то, что мы тогда…

Он не договорил, стиснул челюсть, и только огонь отразил боль во взгляде:

– …то я хочу знать, кто решился снова вскрыть старую рану.

– Ну, если тут собираются что-то делить, то глупо отказываться от своей доли, верно? – произнёс задумчиво Федька. – Золото лишним не бывает.

Семён сложил письмо и убрал его обратно:

– Это просто чья-то злая шутка, я уверен… Оломир погиб. Золото с последнего дела сгинуло вместе с ним. А золото из бандитской казны… оно исчезло. Просто пропало. Было много – и вдруг ничего не осталось. Вот и разбежались кто куда.

Семён снова посмотрел в сторону ворот:

– Уже тогда делить было нечего. С тех пор прошло двадцать лет. С чего бы сейчас всё изменилось, а?

– А если всё же осталось?..

– Просто… если это розыгрыш, я хочу знать, кто этот весельчак. Такие шутки могут привести к серьёзным последствиям. Именно поэтому я не мог не вернуться. Мне нужно вразумить некоторых людей не совершать непоправимых поступков. Нельзя допустить новое кровопролитие.

Федька опустил глаза в огонь:

– Мне как-то не по себе, мастер…

– Мне тоже, – сказал Семён тихо. – Так и должно быть. Мы ведь живые люди, не истуканы какие-нибудь.

Федька долго молчал. Потом спросил:

– А кто остальные?

– Скоро узнаешь. А как узнаешь, так захочешь сбежать отсюда. Напоминаю: ты сам за мной увязался, я тебя сюда не тянул.

И в этот момент над болотом раздался первый звук – стук копыт.

Семён выпрямился. Фёдор встал рядом.

Из тумана показались две тени на лошадях.

– Вот и первые, – сказал кузнец.

2. Старые тропы

Болото дышало гнилым туманом, поднимавшимся от воды. Воздух был густым и пах не просто сыростью – он пах смертью.

Над головой – густой серый полог облаков, сквозь который едва пробивался свет.

Два всадника продирались сквозь болота – медленно, но неотвратимо. Один – взрослый, с суровым лицом и ледяным взглядом. Второй – молодой, сдержанный, напряжённый, внимательно следивший за каждым движением наставника.

Терент знал эти болота. Он мог бы пройти по ним с завязанными глазами – память тела вела его сама. Это для посторонних болота несли неминуемую смерть, но для них, для Серых Воронов, болота были спасением, убежищем. Двадцать лет назад они ходили здесь не раз: с добычей, с кровью на клинках, с проклятиями за спиной. Они знали тропы, где хлюпанье под копытами было чуть менее зловещее. Они знали, как слушать землю под ногами, понимали, где земля дрожит предательски, а где выдержит вес всадника.

Для чужака это место было смертельной ловушкой. Но Терент не был чужаком.

Он не стал бы притворяться, будто тогда, двадцать лет назад, он был кем-то иным. Он не искал оправданий и не обелял в собственных глазах ни себя, ни других. Он был бандитом. Грабителем. Убийцей. Но он был первоклассным бандитом – если слово «первоклассный» вообще уместно в таком деле. Терент был быстрым, сильным, беспощадным. Даже спустя двадцать лет он сохранил хватку, скорость, ловкость. Тогда он был чуть ли не самым опасным членом банды. Так он считал тогда и так он считает и сейчас. Ну разве что Оломир, да ещё буквально несколько человек могли составить ему конкуренцию. Многие уважали его. Или опасались. Для Терента разницы не было.

Теперь он возвращался. Всё тот же. Старше – да. Уставший – возможно. Но не менее опасный, чем раньше.

Чем ближе они были к месту встречи, тем явственнее Терент ощущал дыхание прошлого. Странное письмо, которое он получил, вынудило его вновь вернуться в эти места. Письмо было слишком точным, слишком личным. Автор знал, что сказать. Знал, кого звать и куда. И Терент не смог его проигнорировать. В письме говорилось о золоте – о большей его части, которая должна по праву достаться Теренту. И, чёрт возьми, Терент был с отправителем письма согласен. Кто достоин этого больше, чем он? Кто из них рисковал больше, чем он в каждом набеге? Кто ещё, кроме него, чистил кровью путь для остальных? Вот только кто этот смельчак, что рискнул ворошить прошлое? Кто знает достаточно много о тех днях и о тайнике с золотом? Это явно кто-то из членов банды. Но почему сейчас? Почему спустя двадцать лет? Если золото осталось никем не тронутым, то почему не забрать его тихо? Зачем звать остальных? Или это ловушка? Испытание? Игра?

Слишком много вопросов, на которые Терент намеревался получить ответы.

Эльяр – молодой парень, которого он взял с собой, проявлял неплохую выносливость в этом пути, был внимателен и сдержан – всё как учил его Терент. Он был доволен. Годы воспитания не прошли даром, Эльяр всё больше напоминал мужчину – таким, каким он и должен быть в представлении Терента. Он вытащил его из обгоревшей деревни. Ему тогда было на вид года три. Родители мальчика погибли. Терент подобрал его и воспитывал как сына. Но сыном никогда не называл и отцом запретил себя называть. Между ними не было ложной близости – только правда.

Наконец впереди, из объятий туманной дымки, стали вырисовываться очертания древних руин. Ещё через некоторое время показалась знакомая арка ворот и небольшой костёр возле неё.

У костра, рядом с остатками ворот, уже стояли двое. Смотрели на новоприбывших. Один – широкий в плечах, с руками, как у медведя. Второй – мальчишка, должно быть его подмастерье. Или сын? Кто знает.

Терент узнал с одного взгляда.

– Семён… – подумал он, не скрывая усмешки. – Столько лет прошло – а вот на золото аппетит остался.

Кузнец. Надёжный, сильный – но чужой. Не убивал. Не грабил. Ковал железо. Терент не любил Семёна. И уважения к нему не испытывал. Он не понимал, зачем вообще Оломир держал этого увальня в банде. Пару раз Терента посещали мысли как-нибудь расправиться с Семёном, но, так как кузнец не доставлял ему особых неудобств, то и затею эту он оставил. Тот был частью банды, но не вороном. Придатком. Приспособлением. И всё же – он здесь. Значит, хочет своей доли. Не проливал крови, но надеется на золото.

«Пусть надеется», – подумал Терент, спрыгивая с седла.

Под ногами захрустели ветки. Ветер прошёлся сквозь руины, словно напоминание: всё, что они забыли – возвращается. Костёр потрескивал, и свет его играл на лице Семёна, делая его старше, чем он был.

Прошлое подбиралось ближе. Оно уже дышало в лицо.

И Терент был готов взглянуть ему в глаза.

3. Первая встреча

Они появились на дороге, когда всё вокруг затаилось в предвечернем покое. Семён выпрямился, взглянул в сторону прибывших. Рядом Федька тоже прищурился. Шли верхом – двое. Один – широкоплечий, с прямой спиной и выправкой человека, не привыкшего ждать. Второй – моложе, стройнее, но двигался с той же сосредоточенной уверенностью. Оба были будто выточены из одного камня – простые, крепкие, сдержанные.

Когда они подошли ближе, Федька сразу заметил броню: лёгкую, пригнанную плотно, не мешающую ни шагу, ни удару. Мечи висели низко, удобно. Щитов не было – это насторожило. Щиты обычно берут те, кто готов обороняться. Эти – нет. Эти, кажется, привыкли наступать. Им, похоже, щит бы только стеснял движения.

В них чувствовалась скрытая угроза – не прямая, не нарочитая, но плотная, ощутимая. Как будто в каждом из них сжата пружина, готовая в любой момент распрямиться. Они двигались спокойно, но в этом спокойствии была настороженность, как у хищника, который ко всему готов.

Первым спрыгнул старший. В каждом его движении была нехитрая сила и лёгкость, несмотря на возраст.

– Семён, – приветствовал он без выражения.

– Терент, – ответ прозвучал так же сухо.

Они кивнули друг другу – и всё. Ни вражды, ни привета. Как будто встретились не старые соратники, а два камня на одной тропе: каждый стоит сам по себе.

– Это мой сын, – добавил Терент и чуть отступил в сторону.

Юноша шагнул вперёд. Высокий, но не громоздкий, он держался ровно. Его взгляд на мгновение скользнул по лицу отца, когда тот назвал его сыном. Почти незаметный поворот головы, доля секунды. Но Федька заметил. Что-то в этом взгляде было… странное. Мимолётное удивление, что ли. Как будто он проверял – не послышалось ли ему? Или просто слово, сказанное для других, для тех, кому не положено знать подробностей?

– Эльяр, – произнёс он и, подойдя, протянул руку. Сначала Семёну, потом – Федьке.

Федька немного смутился, но пожал руку – тёплую, твёрдую. Никакой высокомерной снисходительности – только уважение. Терент, заметив это, нахмурился. Его взгляд потяжелел, но он ничего не сказал.

– А этот твой? – коротко кивнул он на Федьку.

– Подмастерье. Фёдор. Ученик.

Терент не ответил, даже не хмыкнул. Осмотрел окрестности – как человек, привыкший сначала проверять, где западня, а где путь к отступлению.

– Ну что, располагаемся. Эльяр, ставим палатки, – произнёс он, уже направляясь к лошадям.

– Да, – кивнул юноша и пошёл за ним.

И вдруг, не оборачиваясь, Терент бросил через плечо:

– Тоже письмо получил?

– Да, – отозвался Семён. – Похоже, кто-то нас всех собирает для чего-то.

– Ага, как овец на бойню, – усмехнулся Терент без веселья. – Посмотрим, кто пастух.

Он больше ничего не сказал. Только занялся сбруей, будто именно в этих движениях и находил опору. Как будто палатка – всё, что он сейчас готов признать за смысл.

Федька молча наблюдал. Чувствовал, как воздух становился плотнее, тяжелее. Терент прибыл – и вместе с ним прибыл ветер чего-то тревожного. Он был не врагом, не другом – но и безучастным не казался.

Как будто знал больше, чем сказал.

4. Исповедь

Церковь была пуста. Свет пробивался сквозь узкие окна и ложился длинными, холодными лентами на каменный пол. Воздух был неподвижен, наполнен запахом ладана и старого дерева. Игнат сидел в исповедальне, усталый, полусонный. В последние дни исповедей стало меньше, а те, что были, всё больше касались мелочных тревог.

Он вздохнул и потер виски. И всё же, когда дверь отворилась и в храм вошёл человек, он собрался. Фигура скользнула в полумраке, уверенно подошла и исчезла за перегородкой исповедальни.

– Говорите, – произнёс Игнат устало, привычным голосом. – Господь слышит каждого.

Несколько мгновений – тишина. Только гулкое дыхание другого человека за тонкой деревянной решёткой.

– Мне… трудно начать. Я не знаю, зачем пришёл. Наверное, устал.

Игнат закатил глаза, но вслух произнёс мягко:

– Усталость души – знак, что пора облегчить её. Покайтесь. Господь милостив.

Пауза. Лёгкий скрип, будто человек опёрся о перегородку, приблизившись.

– Я… давно не был собой. Я стал другим. Люди вокруг знают меня как честного, уважаемого человека. Но я живу с ложью. С каждым годом мне всё тяжелее.

Игнат перестал водить пальцем по четкам. Голос был странный: не умоляющий, не растерянный – скорее, напряжённый. В нём была решимость.

– Я… не знаю, с чего начать. Слишком много всего, – продолжил голос.

– Каждый грешит. Но Господь не требует совершенства – лишь раскаяния, – сказал Игнат, чувствуя, как в голос проникает механическая успокоенность. – Начните сначала.

– Я грешил, и немало… Было много боли… и крови. Были невинные люди. Те, кто не должен был пострадать, но пострадал. Я пытался забыть, оправдать себя, но не смог.

– Бог прощает каждого, кто кается. Не бойтесь. Расскажите всё как было.

– Я долго думал, что же было самым страшным в моей жизни. Не убийства, не кражи… хотя, и они жгут мне душу. Нет. Хуже всего – предательство. Я предал своих. Я… поступил, как Иуда.

Игнат замер. А затем, сдержанно, но настойчиво повторил:

– Продолжайте.

– Я был… вором. Разбойником. Когда-то у нас была своя шайка. Мы грабили, убивали. Я был среди них, такой же, как и они – злой, жадный, голодный до власти и крови. Тогда мне казалось, что это и есть настоящая жизнь. Свобода, сила, страх в глазах других.

Но потом… что-то изменилось. Где-то глубоко внутри. Может подействовали чьи-то умаляющие глаза перед смертью. Может, просто усталость. А может – сам Господь потихоньку достучался сквозь скорлупу ярости и тупой бравады.

Я начал видеть иначе. Каждый налёт, каждый крик, кровь на руках – всё это стало не подвигом, а проклятием. Я понял: я не просто грешу. Я уже давно пропал. И тащу других за собой. Это чувство сидело во мне, как змея, свернувшаяся клубком. И с каждым днём становилось всё труднее делать вид, что её нет.

И я решил… положить конец.

Игнат напрягся. Руки его слегка дрогнули.

– Но не просто уйти. Я хотел… спасти их. Я захотел вытащить и остальных. Дать им шанс. Сохранить их души. Я рассказал о них. Властям. Подробно изложил время и место следующего набега. Убедил себя, что это правильно.

Господь хотел этого, верно?

Игнат слушал это затаив дыхание. Сердце колотилось в груди. Его охватили страх и волнение, будто стены исповедальни стали теснее, а воздух – гуще. Он понял, что слышит нечто большее, чем обычную исповедь. Что-то внутри уже начинало дрожать.

– Но… – продолжал исповедуемый. – Это я раньше так думал. Думал, что действовал ради них, ради спасения душ. Но годы прошли, и теперь… теперь я всё яснее понимаю: не забота о них тогда мною двигала. А вознаграждение. Большое. Очень большое. Я просто продал их. За золото. За покой. За новую жизнь.

Игнат вцепился в подлокотники. Веки дрожали. Воспоминания, которые он столько лет старался задвинуть на задворки сознания, вдруг вырвались наружу. Замоленные, вытесненные, стертые временем грехи вновь ожили – и вцепились в него стальной хваткой. Но теперь к ним примешивался новый страх. Страх разоблачения. Страх, что всё, что он выстраивал столько лет, может рухнуть в одночасье. У него перехватило дыхание. На мгновение он забылся, провалился в собственный ужас – и не сразу пришёл в себя.

– Как… вас зовут? – спросил он почти шёпотом.

Молчание.

– Имя! – голос сорвался. – Скажи, кто ты!

Ответа не последовало.

Игнат резко распахнул дверцу, выскочил и подбежал к соседней кабинке. Дверца покачнулась…

Пусто. На скамье – сложенный листок.

Игнат схватил его дрожащими пальцами. Сердце колотилось как бешеное. Его мутило. Горло сдавило судорогой. Он узнал. Узнал, ведь это было – его прошлое. Его тайна.

Тайна, которую он хранил двадцать лет.

Пальцы развернули листок. Чёрные чернила:

Ты ведь любишь исповеди, святой отец? Особенно чужие. Ну что ж – вот так могла бы выглядеть твоя.

Господь всё ещё милостив. А вот старые знакомые – не всегда. Так что не опаздывай.

Место встречи ты знаешь. Оно навсегда осталось там, где ты закопал свою совесть. Возвращайся в последний день весны. Там тебя будут ждать.

Не придёшь – расскажу другим, как ты «спасал» их души. У них, в отличие от Господа, отличная память. Интересно, кто из них первым найдёт тебя и исповедует по-своему?

Уверен, они тебя выслушают… особенно когда речь пойдёт о золоте и предательстве.

Даже на бумаге сквозила усмешка. Холодная. Издевательская.

Игнат опустился на скамью. Пальцы сжались в кулаки. Всё внутри него боролось – злость, страх, унижение, растерянность.

Кто это был? Кто знал? Почему сейчас?

«Бог простит…» – эхом отозвалась его же фраза в голове, но теперь она звучала жалко, фальшиво.

Он медленно поднял голову. Через витраж падал свет, вычерчивая алые полосы на стене.

Мысли метались, как птицы, забившиеся в клетку. Вернуться туда – всё равно что подписать себе приговор. Они прикончат его там же. С другой стороны, если они хотят расправы, то почему не сделали это здесь? Значит тут что-то другое.

Почему он должен верить, что его тайна останется в секрете если он выполнит условия?

Он знал – сидеть и ждать, гадая, когда и как оно грянет… это медленная пытка. Изматывающее, липкое напряжение, способное свести с ума. Там, на месте, может быть, будет шанс. Маленький, зыбкий – но шанс. Поговорить. Убедить. Вывернуться, как-то спастись…

А может податься в бега? Исчезнуть? Сменить имя? Но он уже знал ответ. Не получится. Если уже нашли однажды – найдут снова.

Он снова опустил глаза. Взгляд его был тяжёлым, и в нём мерцало не решение, а тупик. Мысли не давали покоя.

Вернуться – это шаг в бездну. Но и остаться – значит медленно гнить в страхе. Что надёжнее: принять вызов или ждать нож в спину? Он не знал. Он просто знал, что долго так не протянет.

В груди копилось давление, томительное, глухое, словно вся церковь навалилась на него своей тяжестью. Решение нужно было принять. Обязательно. Иначе сойдёт с ума.

5. Вспомни кем ты был

Странно, как время умеет стирать всё лишнее, оставляя одни голоса.

Иногда слышу их – тех, что были с нами тогда. Иногда – вижу лица, почти забытые. Тогда порой было страшно, но в нас – шумела кровь. Опасность была нашей спутницей, и тот, кто говорит, что не боялся тот просто врет – боялись, но могли держать свой страх в узде, могли пересилить его, потому что были сильнее любого страха.

Я слышал, что ты теперь живёшь красиво. Ты всегда этого хотел. Мы все этого хотели. Но лишь ты добился своего.

Говорят, у тебя теперь всё ровно: золото лежит по полкам, люди слушаются с полуслова, а женщина твоя – словно статуэтка с Востока. Даже дни идут друг за другом – послушно и размеренно.

Некоторым такое по душе. Другие – всё ещё помнят, как это: мчаться в ночь, не зная, вернёшься ли.

Впрочем, я не о том.

Похоже, круг начинает замыкаться. Люди возвращаются. Те, кто помнит, кто жил тогда одной тенью, одним именем.

Скоро встретятся те, кто когда-то знал дорогу к огню.

Встретятся не для воспоминаний. Кто-то нашёл след. Тот самый. Оломир сгинул в той пропасти, но он кое-что оставил. Не слова. Не легенды. Кое-что более существенное. Ты, пожалуй, поймёшь, о чём речь.

Не все придут такими, какими их помнят. Кто-то – постаревшим, кто-то – беднее. Кто-то – уже почти никто.

О тебе же говорят – ты стал человеком масштаба. И это не лесть, это просто факт.

Бывает, что старые дороги зовут не для того, чтобы вернуться – а чтобы дать понять, как далеко ты ушёл.

Ты ведь и сам чувствуешь, как душит рутина. Эти стены, эти счета, этот бесконечный воск, заливающий пламя. Помнишь, каким ты был? Когда всё решалось за один взгляд? Когда вены горели, а мир казался слишком узким для тебя?

Сейчас у тебя есть всё. Нет только одного. Ты забыл вкус жизни.

Я подумал: если ты когда-нибудь почувствуешь, что дни стали слишком одинаковыми, а вечер перестал быть вестником, а стал привычкой – возможно, это письмо окажется тебе кстати.

Место ты помнишь. Время – последний день весны. Ты всегда приходил тогда, когда был нужен.

Остальное – не для письма.

Рейнар нахмурился.

Он смял письмо и кинул его на стол, задумался, глядя в окно.

– Опять перечитываешь это письмо? – спросила Милена. Она подошла к нему сзади и положила руки на плечи, – оно сводит тебя с ума. Ты уже неделю сам не свой. Надо принять решение – либо ехать, либо выкинуть из головы и успокоиться.

Он тяжело вздохнул:

– Ты понимаешь, не само письмо, не его содержание, а вот этот способ изложения мыслей подозрительно напоминает мне Оломира – но ведь это невозможно. Он упал в пропасть. Я видел это своими глазами. Упасть с такой высоты и выжить – нереально.

– Есть только один способ выяснить.

Он посмотрел на неё. Долго, холодно.

– Это всё, что тебе нужно? Чтобы я сорвался туда, как глупец? Как старый волк, почуявший кость?

Она выдержала его взгляд.

– Мне ничего не нужно, – спокойно ответила она, – но я знаю тебя. Знаю, как ты не выносишь, когда другие вершат что-то без тебя. Там будут все. Они встретятся и что-то решат, но независимо от того, что они решат – ты останешься в неведении и это будет съедать тебя долгие годы. Если кто и может поставить последнюю точку – это ты. Тем более там ведь речь идёт в том числе и о золоте. Насколько я понимаю, там его было много. И даже для тебя, хоть ты и не беден, это будет солидный куш, не так ли? Так почему твою часть золота должны разделить другие?

– А ты? Ты чего хочешь? Ты ведь тоже не просто так меня подталкиваешь. У тебя ничего не бывает просто так.

Она чуть улыбнулась:

– Я хочу увидеть, как ты снова станешь тем, кем был. Хочу вновь увидеть искру в твоих глазах, таким я тебя и полюбила, помнишь?

Он усмехнулся, откинулся в кресле, задумался.

Милена знала, что он поедет, потому что за эти годы выучила его наизусть. И скорее всего он уже давно это решил, просто ждал последнего толчка, одобрения, какого-то подтверждения с её стороны – что он все решил правильно.

Он не знал, что она тоже получила письмо и даже не одно.

Первое письмо пришло с голубем. Не маркированное, без подписей, в старой бумаге, пахнущей пеплом и прелой кожей.

Скоро они соберутся. Там, где всё закончилось. Ты знаешь, кого это касается. Ты знаешь, кого съедает прошлое. Ты знаешь, кто стал лишь тенью самого себя. Кто все больше теряет в твоих объятьях свой мужской стержень.

Она перечитывала эти строки долго, до звона в висках. Почерк был незнакомым, но слова – слишком точными, чтобы быть случайными. Милена никому не рассказала об этом письме.

Второе письмо принес бродяга. Хромой, с безжизненным взглядом. Остановился у ворот под предлогом просить хлеба, но передал записку, прежде чем Милена успела ответить. Она смотрела ему вслед, пока он исчезал в утреннем тумане, будто был не человеком, а дурным сном.

Милена, ты не знаешь меня и вряд ли он рассказывал тебе обо мне, а может и сам уже забыл, но я всё помню. Я была с ним до тебя. Недолго. Не смогла справиться с его нравом, так как ты.

Ты, должно быть, умеешь многое. Иначе он бы не держал тебя рядом так долго.

Но скажи честно – он всё ещё такой, каким был? Или стал тише, мягче, удобнее?

Я помню его другим. Острым. Грозовым. В нём жила такая сила, что хотелось и бояться, и приближаться одновременно.

Тогда он ещё не прятался за стенами. Тогда он был жаром, от которого кружилась голова, не огнём в очаге, а костром под открытым небом. Ты ведь знаешь, о чём я. Ты чувствовала это.

Сейчас у него – шелк, серебро, власть. Но ты ведь видишь, как он стал тускнеть? Как уже не зажигается при споре? Как не смотрит так, будто сейчас разорвёт весь мир в клочья?

Возможно, ты скучаешь по тому взгляду. По тому льву, которого сама приручала. Или тебе нравится держать его на поводке – это тоже власть, но она быстро становится скучной, не так ли?

Рядом с тобой он теперь – спокойный? Или ты всё же умеешь заставить его вспыхнуть, как прежде?

Потому что скоро будет момент. Тонкий. Опасный. Сладкий, как всегда. Там, где встречаются те, кто помнит друг друга не по словам, а по движениям, взглядам, страхам.

Только представь: ты можешь вернуть ему огонь. Только ты. Никто другой не сумеет заставить его сорваться с места, запылать, рискнуть. Бросить всё. Только ты умеешь так нажимать на его слабости, чтобы он сам думал, что это его воля.

Он, конечно, скажет «зачем мне это» – и ты знаешь, как это обратить в «а почему бы и нет».

Там будет игра. Старая, глубокая. И кое-что ценное – возможно, очень. Но главное – он снова почувствует, что жив. А ты – что управляешь огнём, а не углями.

Сумеешь? Или уже довольствуешься тем, что он просто рядом?

P.S. Это не приглашение. Это просто напоминание: если не ты напомнишь ему, кто он – найдётся та, кто попробует.

– Ну что же. Ты хочешь поиграть со мной? Я готова, – со злостью произнесла Милена и разорвала письмо в клочья. – Посмотрим, кто будет смеяться последним!

С каждым словом в её голове складывалась картина. Она знала, что Рейнара не заставить страхом. Не заманить златом – слишком богат. Но можно задеть другое – его чувство контроля. Его ярость от мысли, что где-то решают без него. Что кто-то может владеть его прошлым. Его правдой.

Она не думала, что любит его. Точнее, не задавалась этим вопросом уже давно. Жить рядом с таким человеком – значит научиться не путать привязанность с любовью. Но она знала его насквозь. И знала, что он поедет. Если правильно подтолкнуть.

– Хорошо, я поеду. Убедила. Проверю, что они задумали, – резко сказал Рейнар и встал, выдернув Милену из её мыслей.

– Ты же не поедешь один, правда? Это было бы… странно.

Рейнар нахмурился.

– Мне не нужен эскорт, чтобы навести порядок в стае старых шакалов.

– О, но ты ведь не просто едешь «навести порядок», – улыбнулась она. – Ты едешь показать, кто ты теперь. Вспомни, что они видели двадцать лет назад? Бандита с кинжалом, не более. А теперь они увидят того, кем ты стал: хозяина, господина, мужчину, у которого есть всё.

Он посмотрел на неё. Она стояла, не мигая, с лёгкой полуулыбкой.

– И ты думаешь, мне стоит им что-то доказывать?

– Я думаю, ты сам хочешь им это показать. Без слов. Одним появлением. Чтобы каждый из них сжал кулаки от зависти. Чтобы поняли: ты – наверху, а они – пыль на сапогах. И ты пришёл не за крохами, а потому что тебе любопытно, как они выглядят теперь. Жалкие, пустые. И ты – с караваном, с лошадьми, с золотыми пряжками и со мной.

Его взгляд стал другим. Понимающим. Гордость зашевелилась в нём, как зверь, услышавший зов.

Он прищурился:

– С тобой? А тебе-то зачем это?

– Чтобы видеть их лица, когда ты сойдёшь с коня. Чтобы показать им, кого ты выбрал. Чтобы быть рядом, когда они начнут лгать, и смотреть на них так, как умею только я.

Он молчал.

– К тому же, – добавила она чуть тише, – если кто-то готовит ловушку, тебе нужен тот, кто чувствует людей. Кто слышит, как врут.

– Для этого у меня есть Осип.

– Осип – злой. Я – хитрая, когда нужно. Ты сам знаешь, – её голос стал шёлковым. – Ты будешь спокоен, когда я рядом. И в беде, и в радости. Помнишь?

Он махнул рукой.

– Чёрт с тобой. Будь, по-твоему. Хочешь тащиться по болотам – пожалуйста.

Караван собрался через три дня. Повозки с шатрами, навьюченные мулы с продовольствием, лошади. Осип ехал впереди, охранники – чуть поодаль, проверяя окрестности. Милена – в роскошной карете, словно в путь она собралась не к развалинам, а на приём.

Рейнар ехал чуть впереди всех, молча, в новом плаще и кожаных перчатках. Его лицо было закрыто от ветра, но глаза – внимательные, тяжёлые.

Он не спешил. Он знал: когда они увидят это шествие – каждый из них почувствует. Почувствует, что вернулся не один из них. Вернулся тот, кто стал сильнее, пока они прятались от прошлого.

И только внутри, под бронёй самодовольства, где-то в глубине шевелилось другое чувство: а вдруг именно этого и хотели от него? Вдруг кто-то хотел, чтобы он показал себя вот так? Чтобы пришёл – весь, целиком, уязвимый в своём величии?

Но мысль быстро исчезла. Он не был из тех, кто отступает от начатого.

6. Предложение Оломира

Двадцать три года назад

В нескольких зданиях древних руин, затаившихся в центре болот, горел свет. На первом уровне, в просторном зале, очищенном от вековой грязи и мха, шумела банда. Около двух десятков человек собрались за длинным, грубо сколоченным, но крепким столом. Стены, изрезанные шрамами времени, были утыканы факелами, их пламя бросало живые отблески, гоняя тени по углам.

Запах жареного мяса, разлитого пива и впечатлений от недавней битвы висел в воздухе, смешиваясь с ароматом прогретого камня и старых трав. Весёлые голоса, звон кружек, топот сапог по каменным плитам сливались в громогласный гул. Люди были в приподнятом настроении: очередной набег завершился удачей.

Во главе стола, на деревянном троне, сидел Оломир – вождь банды. Высокий, с широкой грудью, он был в расцвете сил. Его тяжёлая рука сжимала массивную кружку пива.

Оломир поднялся, и зал притих.

– Братья! – громовым голосом начал он. – Сегодня мы сидим здесь благодаря нашей отваге, нашему уму и нашей вере друг в друга!

Толпа ответила криками и стуком кружек.

– Мы принесли сюда золото, столько, сколько не видела наша казна долгое время! – продолжал Оломир, его голос полнился гордостью. – Это – результат долгой подготовки, дней и ночей, когда мы плели сети, искали слабости врага и ждали нашего часа. И мы дождались его.

Он обвёл собравшихся тяжёлым взглядом.

– Но сегодня мы потеряли троих… Любой из нас мог сегодня остаться там. Что тут скажешь!? Они знали на что шли. Они знали цену золота. В противовес ему мы ставим наши жизни… В память о них – минута молчания.

Тишина опустилась на зал. Все встали. Шорохи одежды, скрип сапог – и только пляшущие тени факелов шевелились.

Оломир осушил кружку залпом.

– За жизнь! За золото! За тех, кто с нами! И тех, кто теперь только в нашей памяти!

Толпа взорвалась весельем.

Оломир, не дожидаясь, когда пьянство захлестнёт всех, вышел из-за стола. Его шаги отдавались в камне. Он двигался вдоль стола, оглядывая своих людей. Остановился возле молодого парня с копной тёмных волос – Рейнара.

Положил ему тяжёлую руку на плечо.

– Пойдем-ка со мной? – сказал он спокойно.

Рейнар невольно вздрогнул. Он никогда раньше не ходил в глубину руин. Все старались держаться ближе к залам, которые они сами очистили от грязи и заселили огнями и весельем. Древние коридоры, уходящие в сердце руин, манили и пугали.

Только Оломир чувствовал себя там, как дома. Иногда к нему присоединялся кузнец Семён.

Они вышли из зала и пошли по длинному коридору, уходящему вглубь руин.

Шаги эхом разносились по каменным сводам. Пламя факелов встречалось всё реже: здесь было темнее, воздух тяжелее. Влажность пропитывала стены, иногда с потолка капала вода, и эти капли, падали с глухими ударами в давно забытые кувшины и трещины в плитах. Запах сырости, древней пыли, старого дерева и что-то ещё – прелое, едва уловимое, – наполнял лёгкие.

Рейнар шёл за Оломиром, чувствуя, как сердце его стучит быстрее. Разум твердил ему: нечего бояться. Но душа всё же сжималась, когда они миновали особенно тёмные повороты, особенно древние арки, где камни казались живыми в тусклом свете факелов.

Наконец они достигли двери, укреплённой массивными дубовыми досками, окованными железом. Оломир без слов толкнул её плечом, и створка с тихим скрипом открылась.

Рейнар замер на пороге.

Перед ним раскинулась просторная комната, столь уютная, что казалась невероятной в этом холодном каменном чреве руин.

Пол был покрыт коврами – яркими, с замысловатыми узорами. По стенам висели трофеи: щиты, мечи, кинжалы, рваные штандарты – свидетельства многих походов. Здесь было тепло: в дальнем углу тлел очаг, запах дерева и дыма приятно щекотал ноздри.

В центре стоял огромный стол из тёмного, тяжёлого дуба, отполированный временем и руками. На нём беспорядочно лежали карты, пергаменты, какие-то амулеты и кружки. Кресло у стола было широким, удобным, с высокой спинкой, обитой тёмной кожей.

Оломир опустился в кресло.

– Садись, – сказал он, указав на стул напротив.

Рейнар, всё ещё озираясь по сторонам, осторожно подошёл и сел. Комната казалась островком жизни в этом мире камня и теней. Но в её воздухе витало что-то ещё… какое-то ожидание, тихое напряжение, как перед бурей.

Оломир молча смотрел на юношу, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Рейнара по спине побежали мурашки.

Оломир долго смотрел на Рейнара, словно взвешивая его душу на невидимых весах. Тяжесть этого взгляда давила, заставляла внутренне сжиматься, но Рейнар, пусть и с трудом, выдержал. Он не отвёл глаз, не опустил головы – и это было первое испытание.

– Зачем, как ты думаешь, я тебя сюда привёл? – наконец заговорил Оломир, его голос был ровным, спокойным, но в нём сквозила скрытая серьёзность.

Рейнар передёрнул плечами, облизнул пересохшие губы и ответил, стараясь говорить прямо:

– Послушай, Оломир… – начал он, немного запинаясь. – Если ты хочешь поговорить о тех двух мужиках, которых я не прикончил… Ну что сказать? Они были безоружны. Абсолютно не выказывали сопротивления. Лежали лицом вниз… Какая от них для нас опасность? Я не стал…

– Стоп. Стоп, – поднял руку Оломир, и в этом жесте была такая сила, что Рейнар замолчал на полуслове.

Оломир продолжил:

– Ты думаешь, я привёл тебя сюда, чтобы отчитать за недостаточную жестокость? Нет, – он чуть усмехнулся, но глаза его оставались серьёзными. – Хотя… я это заметил.

Излишняя жестокость, Рейнар, вредит делу. В любом деле нужен разумный компромисс между силой и разумом. Особенно в нашем… – он помолчал – Я не воспитатель. Мне нет нужды пытаться лепить из человека то, чем он не является. Я беру людей такими, какие они есть. Если их качества подходят моим замыслам – я работаю с ними. Если нет – прощаюсь.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть.

– Ты правильно рассудил там, в той схватке. Безоружные не представляли угрозы. И это значит, что в критической ситуации ты умеешь думать головой, а не просто махать мечом. Такие люди мне нужны.

Рейнар напрягся всем телом. Он чувствовал, что приближается к чему-то важному.

– Я долго за тобой наблюдал, – продолжал Оломир. – Ты умеешь вести за собой других. Это редкость. Сегодня мы потеряли одного из звеньевых. Тихон. Он был в твоей группе.

Рейнар слегка поник, услышав знакомое имя.

– Я хочу предложить тебе его место, – твёрдо сказал Оломир. – Больший процент от добычи. И больше обязанностей… более творческих, так сказать. Что скажешь?

Рейнар растерялся.

– Ого… – только и выдохнул он, искренне удивлённый. – Я ведь совсем недавно с вами… Ещё года не прошло.

– Года не прошло, – спокойно подтвердил Оломир. – А ты уже показал себя. Тебя приметили и в твоей группе. Ты смог правильно поставить себя в таком сложном коллективе, за такое короткое время – это дорогого стоит. У тебя с другими нет конфликтов и нет панибратства – то, что нужно для лидера.

Он откинулся в кресле, наблюдая за юношей.

– Я.… конечно, согласен, – наконец ответил Рейнар.

Оломир кивнул, будто ждал от него именно этой реакции.

– Вот и прекрасно, – сказал он. Поднялся с места, жестом показывая Рейнару оставаться сидеть.

Он подошёл к массивному старому шкафу, стоявшему в углу комнаты. Спина его, покрытая рубахой из грубой ткани, казалась каменной стеной – широченная, крепкая, с чётко очерченными мускулами. Несмотря на свой внушительный рост – почти два метра – Оломир двигался мягко, без лишнего шума.

В шкафу он что-то искал, роясь среди свёртков и старых кожаных папок. Потом повернулся, держа в руках плотный холщовый свёрток.

Подойдя к столу, он аккуратно развернул его, распластав старую, выцветшую карту. По углам прижал её тяжёлыми декоративными фигурками, выточенными из полудрагоценных камней – изумруд, лазурит, янтарь и нефрит вспыхнули в свете очага.

Рейнар склонился над планом, от которого пахло древней кожей, пылью и чем-то ещё, каким-то духом тайны.

– Вот твоё первое задание, – произнёс Оломир, его голос стал деловым. – Проверочное, так сказать.

Он указал пальцем на середину карты.

– Это план монастыря. Того, что на реке Осиновке. Знаешь, где это?

Рейнар кивнул. Конечно знал. Место было известно многим: одинокая обитель, с одной стороны отрезанная от мира рекой, глубокой и стремительной, а с другой – окружённая непроходимым лесом.

– Через два месяца туда привезут золото, много золота. Для одного толстосума. Откуда я знаю – не спрашивай. Прими как факт.

Оломир наклонился, ткнув пальцем в обозначенную на карте кладовую.

– Храниться оно будет здесь. Но проблема в другом. Монастырь – место людное. Монахи, паломники, слуги. Невинные жертвы нам не нужны, – подчеркнул он. – Ты меня сегодня убедил: думать прежде, чем резать – правильный путь.

Он выпрямился.

– Твоя задача: изучить план. Съездить на место. Осмотреться. Разработать план действий: как забрать золото быстро, бесшумно, без лишней крови. Подобрать людей. Определить, какое снаряжение понадобится. Через три недели мы вернёмся к этому разговору.

– Всё ясно? – спросил он наконец, глядя в упор.

– Всё ясно. Всё сделаю, – твёрдо ответил Рейнар.

Оломир довольно кивнул. Его широкое лицо разгладилось, в глазах промелькнула искра одобрения.

– Вот и хорошо, – сказал он.

Он подошёл к двери и, открыв её, жестом пригласил Рейнара выйти.

– Я верю в тебя, парень. Ты справишься. Сегодня отдыхай – заслужил. Дорогу назад найдёшь сам?

Рейнар кивнул, с благодарностью и гордостью в душе.

Порог комнаты он пересёк один, оставив за собой тепло очага. За дверью снова встретила его влажная темень коридоров.

Факелы едва освещали узкие переходы. В сыром воздухе витал аромат древности, а где-то в глубине руин – или это только казалось? – тихо шептал ветер. Шаги эхом отдавались в пустоте, и каждый шорох за спиной заставлял нервно оглядываться.

Рейнар шёл по коридорам, всё дальше отдаляясь от уюта комнаты Оломира, и только глухой стук собственных шагов сопровождал его в этом лабиринте камня и теней. Он старался не оборачиваться, хоть и чувствовал на себе взгляд руин – словно сами стены смотрели ему вслед.

Когда он вернулся в зал, пир уже набрал силу: кто-то пел, кто-то спал, уронив голову на стол, кто-то спорил, потрясая в воздухе кружкой. Всё было, как всегда, после удачных дел – и в то же время для Рейнара всё стало иным.

Он нашёл свой спальный мешок у дальней стены, возле груды пустых бочек, забрался в него, стараясь не привлекать внимания, и лёг, повернувшись лицом к шершавой холодной стене.

Шум пирушки постепенно отдалился, словно его заглушил собственный пульс в ушах.

Он лежал, смотрел в темноту и думал.

Предложение Оломира.

Звеньевой.

Больший процент. Больше обязанностей. И – главное – доверие.

Оломир увидел в нём то, чего Рейнар сам в себе до конца не осознавал. Лидерские качества. Способность вести. Способность решать.

Ему льстило это признание. И в то же время пугало.

Рейнар задумался: когда он пришёл сюда, в эту банду, он был никем – парнем с мечом, ищущим лёгкой жизни и быстрой славы. А теперь? Теперь он брал на себя жизнь и судьбу других людей. От его решений могло зависеть не только золото, но и кровь, и память.

Он вспомнил глаза тех двоих, что лежали безоружными на земле сегодня утром. Лица, в которых было столько страха, столько мольбы. И свою руку, не поднявшую меч.

Оломир не осудил его за это. Более того – именно это стало причиной предложения.

Трезвость. Хладнокровие. Способность думать.

Рейнар снова закрыл глаза, стараясь отогнать беспокойные мысли, но они липли к нему, как паутина. Перед внутренним взором вставал монастырь – каменные стены на фоне тёмного неба, река, окутанная туманами, и золото, спрятанное за тяжёлыми дверями. Он уже видел, как будет подходить к делу, как будет шаг за шагом выстраивать план. Он представлял лица тех, кого выберет в свою команду. Доверие. Ответственность. Возможность.

Три недели, – напомнил он себе. – Три недели, чтобы доказать, что Оломир не ошибся.

Где-то за стенами руин залаяла лисица, её крик прозвучал так пронзительно, что отозвался в груди у Рейнара странной, дикой тоской.

«Мир вокруг беспощаден. И всё, чего ты стоишь в нём, определяется только твоими поступками. Я справлюсь», – сказал он себе в темноте. Тихо. Без бравады.

7. Встреча на болотах

Юрка, мальчишка лет двенадцати, скучающе сидел в телеге среди мешков с провизией. Уже два дня он болтался на ухабистых дорогах в этой скрипучей телеге, и усталость давала о себе знать: спина ныла, ноги затекли, а настроение падало всё ниже. Сначала это казалось приключением – новое место, поездка с богатыми господами, – но теперь каждый лишний час тряски казался пыткой.

Работал он мальчишкой на побегушках у Осипа – правой руки богатого купца Рейнара. Работа была незамысловатой: принеси то, подай это, да ещё выслушай от начальника пару тёплых слов, если вдруг не так посмотрел или не туда ступил. Осип был уже в возрасте – поэтому ему требовалась помощь молодых Юркиных рук. Человек он был сварливый, срывался часто и по любому поводу. Юрка был для него чем-то вроде громоотвода – удобной мишенью для его дурного настроения.

Теперь они заехали в какое-то болото и Юрка начал переживать что они заблудились. Он то и дело оглядывался по сторонам, вглядываясь в серую пустоту среди вязких топей и хилых деревьев. Ландшафт был унылый и зловонный: в воздухе стоял густой запах гнили, и казалось, что сама земля здесь дышит тяжело и злобно.

Он понятия не имел, куда их занесло и зачем – об этом с ним никто не собирался делиться. Но, судя по невозмутимым лицам Рейнара и Осипа, они ехали туда, куда и планировали. Охрана – молчаливые мужики с арбалетами за спиной – выглядела так же спокойно. Значит, всё по плану.

А вот что за план – Юрке было неведомо.

Кроме него в караване были ещё люди из прислуги – повар, с телегой полевой кухни, охранники и Эсма – молодая девушка – прислуга Милены – жены хозяина. Эсма, в отличие от Юрки, ехала в карете вместе с госпожой и показывалась на глаза только на привалах.

Эсма была старше его на шесть или семь лет. Не то чтобы красивая. Её красота была не яркой или вызывающей как у ее хозяйки. Её красота была в женственности и какой-то простоте, смиренности что ли. Юрка сам не мог объяснить себе, чем она ему нравилась. В Эсме было что-то живое, настоящее: ласковый взгляд, скромная улыбка, лёгкая походка. К ней притягивался взгляд и при ней он чувствовал себя смущённо.

Вздохнув, он лёг на истёртую подстилку в телеге, положил руки за голову и уставился в мутное небо, где между рваными облаками проглядывали редкие голубые пятна.

И тут… что-то нарушило привычную болотную тишину.

Странный звук донёсся издалека – что-то между криком и воем. Юрка приподнялся на локтях, прислушался.

Тишина. Только лягушки перекликались где-то в зарослях.

Он снова лёг. Но вскоре звук повторился – на этот раз чётче – как будто кто-то кричал о помощи. Звук приближался и через некоторое время стало понятно, что это не крик о помощи и не стенания умирающего – это песня. Причем тот, кто её пел, музыкальным слухом не обладал.

Охранники насторожились, переглядываясь. Один из них поправил арбалет на плече. Осип сощурился, подался вперёд, пытаясь разглядеть, кто там шумит. Шторка в окне кареты отодвинулась и в нем показалось лицо Милены.

Звук приближался, становился всё отчётливее.

Через некоторое время все увидели виновника нарушения звукового спокойствия. Посреди болотного мха, раскинув руки, валялся человек. Рубаха его была порвана, штаны были в грязи и рваные в коленях. Он смотрел в небо и горланил:

Приятель, не кисни, лей до краёв,

Серые вороны кличут братков!

Кто-то из нас не вернётся с утра!

За жизнь и за золото выпьем до дна!

В одной руке он держал пузатую бутыль, а другой рукой размахивал в такт фальшивым куплетам. Рядом на мху стояла, видавшая виды кожаная сумка.

Юрка вытаращил глаза. Весь караван замер, наблюдая за странным певцом.

И тут незнакомец, словно почуяв на себе взгляды, резко прекратил свою песню. Он дернулся, сел, с трудом сфокусировал взгляд на приближающейся процессии и, выругался на всю округу:

– Мать твою за ногу!

Мужчина потряс головой, как будто хотел стряхнуть наваждение. Потом снова уставился на караван, щурясь. Казалось, он не верил собственным глазам – то ли от пьянства, то ли от изумления.

Он встал на ноги, пошатнулся, хватая воздух руками, будто хотел ухватить опору, и всё ещё продолжал бормотать:

– Кто это тут у нас… Чудится что ли…

Он схватил сумку, повесил её на плечо, потом взял бутыль как оружие наперевес и пошёл, шатаясь, навстречу телегам, широко улыбаясь.

– Это кто-то из моих старых корешей, не иначе! – выкрикнул незнакомец, пошатываясь. – Кому ещё в здравом уме придёт в голову тащиться по этим болотам!? Ну, подходи, кто смелый!

Он, покачнувшись, встал в вызывающей позе, расправив руки и задрав подбородок. Но удержаться на ногах ему оказалось не под силу – незнакомец неловко качнулся и неуклюже повалился на мох.

К нему сразу же подъехал Осип с двумя охранниками. Лицо Осипа было каменным, холодным.

– Поднимите его, – скомандовал он.

Два охранника, не произнося ни слова, спрыгнули с лошадей, подхватили мужчину под мышки и подняли на ноги. Тот безвольно повис у них на руках, шатающийся и совершенно не сопротивляющийся.

– Вот так… Да… – пробормотал незнакомец и, ухмыляясь, изрёк громко: – Носите меня на руках, парни!

Он расхохотался, запрокинув голову назад, и на мгновение показался почти счастливым в своей пьяной одури.

Затем его мутный взгляд остановился на Осипе:

– А тебя я не знаю, – заявил он, моргая. – Ты с какой группы, дружище?

Осип молчал, равнодушно рассматривая его, решая, стоит ли вообще с ним разговаривать.

В этот момент сзади к ним подошёл Рейнар. Он смерил пьянчугу холодным усталым взглядом и, с едва заметной усмешкой на губах, произнёс:

– Ну, привет, Остап. Ты, я смотрю, себе не изменяешь. Всё так же любишь приложиться к бутылке.

Остап, словно поражённый громом, вытаращил глаза, а затем, заложив ладони за уши в комичном жесте, заорал во всё горло:

– Рейнар!? Ты ли это, Рейнар!?

Он дёрнулся вперёд, вырвался из рук охранников, и, спотыкаясь, кинулся к бывшему товарищу с распростёртыми объятиями.

– Дружище Рейнар! Ха-ха-а-а-а!

Рейнар, оставаясь спокойным, мягко, но твёрдо отстранил его, удерживая на расстоянии вытянутой руки. На губах его играла лёгкая, еле заметная гримаса брезгливости.

Охранники вновь подхватили Остапа…

– Слушай… ну ты такой, такой… – Остап запнулся, не найдя подходящего слова, замахал руками и обвёл караван широким жестом. – Такой… солидный, блин! – наконец нашёлся он и с восхищением добавил: – Уважаю!

Он ткнул пальцем в Осипа, его жест был неуверенным, но полным бурного одобрения.

– Это всё твоё? И халдеи твои? Молодца, Рейнар, молодца! – Остап довольно закивал.

Он повернулся к Осипу и потрясая перед его лицом указательным пальцем, произнёс – Я всегда говорил: Рейнар всех нас переплюнет! Вот так и говорил!

Потом он внимательно всмотрелся в Рейнара, усмехнулся и бодро пошлёпал его по животу:

– А тебя, я смотрю, тоже время не щадит, а? Где твой пресс, солдат удачи? – он весело захохотал, но Рейнар поймал его руку и крепко сжал, глядя в глаза.

Остап вдруг стал серьёзным, перешёл на заговорщический, почти шепчущий тон с нотками плаксивости:

– Слушай, Рейнар… – он заискивающе заулыбался. – Я не дойду. Реально, не дойду. Я подохну тут в этих болотах, – он замахал запястьем в каком-то непонятном жесте, словно хотел показать свою беспомощность. – Я.… слегка переоценил свои силы…

Он качнул головой, словно самому себе было противно это признавать.

– Вот, прилёг тут, думаю: всё, Остап, конец тебе. Похоже твоим корешам, придется без тебя гулять на этой вечеринке. Будут сидеть грустные, унылые и без тебя им даже никто анекдот не расскажет, никто им не споет…

Он тяжело вздохнул.

– Ну и решил, раз уж подыхать – так с самогоном в брюхе. – он горько усмехнулся. – А тут вы… Вот это удача! Глядишь, погуляем ещё на вечеринке старых друзей, а Рейнар?

Рейнар холодно, почти равнодушно смотрел на него, но всё же спросил:

– Ты о какой ещё вечеринке твердишь?

– Ну как же о какой? Ты что? Не в курсе?

Остап, оживившись, вытянул из-за пазухи грязный, мятый клочок бумаги. Руками, дрожащими от усталости или выпитого, он развернул его и, приняв торжественный вид, начал зачитывать:

– Остап, дружище! В последний день весны приходи к старым руинам. Встретимся, вспомним прошлое, тех, кого уже нет. Выпьем пару бочек пива. Повеселимся. Всё как в старые времена.

Зачитав послание, он оглядел всех вокруг, как будто ждал бурного одобрения:

– Ну разве я мог такое пропустить, а!? – выкрикнул он, но голос его стал унылым, словно в нём иссякли силы. – �