Дочь атамана

© Алатова Тата

© ИДДК

Глава 1

Кряхтя, Гранин отложил в сторону ступку и поспешил в сторону тяжёлой дубовой двери, в которую уже колотили – неистово, громко, нервно.

С трудом потянув на себя скрипучую ручку – в спине тут же что-то хрустнуло, – он распахнул дверь и торопливо посторонился, пропуская внутрь рослого детину, который бережно, как ребёнка, нёс на руках окровавленную девицу.

В глаза бросились чёрные длинные пряди, алые пятна на некогда белоснежной дорогой рубашке, потом он увидел тонкие, беспомощно свесившиеся вниз руки и длинные ноги в мужских штанах.

– Ну и кого ты мне припёр, Сёма? – неласково спросил Гранин.

– Кого припёр, того и спасай, Алексеич, – отрезал Семён.

Пока он аккуратно устраивал раненую на столе, Гранин успел помыть руки наговорённой водой, а потом склонился над девицей и споро разрезал белую рубашку. Корсета она не носила, затянув грудь хлопковою перевязью, которая сейчас тоже была пропитана кровью. Под грудью зияла аккуратная дырка, будто от шпаги.

– Ого, – удивился Гранин, – это как же её так угораздило?

– Допрыгалась, вот и угораздило, – буркнул Сёма и отошёл подальше, потому как от вида крови ему становилось дурно.

– А без сознания почему? По голове били?

– Может, и били, – рассеянно ответил Сёма. – Ты тут понежнее. Дочка! – округлил он глаза. – Её на дуэли ранили.

Гранин ощупал голову пострадавшей и не удивился, обнаружив под густыми волосами внушительную шишку.

– Какая дочка? Какая дуэль? Давно в вашей сумасшедшей столице девчонки на дуэлях сражаются? – ничего не понял он.

– Это девица Лядова шпагой за деньги машет, – хмыкнул Сёма. – Наёмный дуэлянт, во!

– Рехнулись совсем, – меланхолично заключил Гранин. – А по голове-то зачем?

– Ничего не знаю, Алексеич! У меня сия девица вне списков, но мне её приволокли канцлеровские лакеи и печать под нос сунули, золочёную, семейную. Я спрашивать лишнего не стал, потому как разум имею, но ты смотри, чтобы она у тебя тут дух не испустила. А то, не ровён час, канцлер тебя сошлёт в такую глушь, что ты и вовсе человеческую речь забудешь.

– Куда уж глуше, – сердито возразил Гранин, который после двадцати двух лет заключения в этой лечебнице уже и не представлял, что значит свобода.

Он разводил карболку отваром берёзовой губки и настоем адамового корня, слушал Сёму вполуха, прикидывал, на какую длину зашло остриё и не задето ли лёгкое.

– И что же канцлер? – уточнил Гранин, доставая из-под чистой тряпицы инструменты и раскладывая их перед собой. – Прям так и сошлёт за вздорную девицу?

Раненая оставалась без сознания, и он очень торопился провести операцию, пока она не пришла в себя. Добавлять к сотрясению дурманящих зелий не хотелось, девица и без того могла остаться без памяти после такого удара по темечку.

– Тут такой казус, Алексеич, – Сёма скинул обувку и, мягко ступая по деревянным половицам босыми пятками, дотопал до лавки у окна, на которую и рухнул своим недюжинным весом, что означало: история будет долгой. – Эта Лядова, друг мой, скандальная личность, всей столице известная. Ведёт себя как драгун, даром что усов не имеется. Девица – дочь вольного атамана Лядова, выросла при казармах, к оружию с детства приучена. Батенька её нраву свирепого, но дочери всякое своевольство спускает с рук, и слышал я, что даже поощряет подобное. А откуда у неё печать канцлера, да не абы какая, а самая что ни на есть золотая, семейный круг, я знать не знаю. Вот ты и объясни мне, Алексеич, какое такое кровное родство может связывать эту девицу с великим канцлером, ведь всякому известно, что с атаманом они враги вековечные.

От неожиданности Гранин коротко рассмеялся, а потом убрал с бледного лица тяжёлые пряди, разглядывая немного дикий, восточный разрез глаз, взлетающие жгуче-чёрные брови, тонкий нервный нос и капризные губы.

На покойную маменьку девица Лядова была похожа мало, должно быть, пошла в отцовскую породу.

Атаман Лядов, ну конечно.

Гранин уже и забыл за давностью лет эту фамилию, но хорошо помнил, как сквозь вьюгу нёсся всю ночь в седле, спеша доставить едва живого младенца отцу.

– Ну что, девочка, – Гранин погладил её по волосам, – вот и свиделись.

И вернулся к её ране, больше не тратя времени на бесполезные сантименты.

– И как же это вы знакомы? – заволновался Сёма. – Я Лядову к тебе прежде ни в каком состоянии не приносил.

– А я её на свет принял. – Гранин промывал рану, которая оказалась всё же слишком глубокой, нужны будут внутренние швы. – Вот этими самыми руками из материнского чрева вытащил.

– Ну ты, Алексеич, и чудо чудное, – обомлел Сёма. – И молчал столько лет? Я тебе все столичные байки, как дурак, пересказываю, а ты в ответ мне дулю? И тут на тебе: дочка атамана Лядова! Ты же вроде не повитуха. Так откуда?

– Оттуда. Мне её мать принесли едва живую, двери, черти, вышибли. – Гранин всё ещё не любил вспоминать ту тёмную ночь, из-за которой вся его благополучная жизнь и закончилась. Вместо практики известного городского лекаря осталась лишь эта лечебница-темница, куда Семён приводил или приносил богатых аристократов, отмеченных милостью великого канцлера Карла Краузе.

Больные рассказывали Гранину, что тайная лечебница канцлера окутана молвой и мифами. Попасть туда считалось редкостной удачею, а Сёма то и дело хвастался перстнями и кошельками, которые подкладывали в его карманы желающие проскочить без протекции канцлера.

Гранина мало тревожило, приторговывал ли Сёма его услугами на стороне, он лечил всех без разбору, радуясь весёлым кадетам и умиляясь словоохотливым старушкам.

К своим шестидесяти годам он уже утратил надежду на свободу и умел получать утешение от малого: спасения жизней и приятных бесед.

В заточении он смог обрести смирение, и если сердце нет-нет да и тревожила тоска, то Гранин глушил её успокоительными травками, всё увеличивая и увеличивая их концентрацию.

И вот теперь девица Лядова, ради жизни которой Гранин пожертвовал всем, что имел, выросла наёмным дуэлянтом.

Это делало его жертву, и без того сомнительную, вовсе бестолковой.

– Как это возможно? – спросил он у Семёна, который всё ещё таращился на девицу огромными, как блюдца, глазами. – Я про дуэли.

Сёма отличался дивной любознательностью и исправно собирал все сплетни, развлекая Гранина курьёзами и скандалами.

– Очень запросто, – охотно ответил Сёма. – Вызывают, к примеру, какого-нибудь прощелыгу – перчатка в морду и предрассветное свидание. А прощелыга, скажем, трус или вовсе не знает, с какого конца за шпагу хвататься. И тогда он нанимает вместо себя Лядову.

– Но это же совершенно противоречит философии дуэли, – подивился Гранин, делая надрез.

– Противоречит, – согласился Сёма, – поэтому Лядова как бельмо у всех на глазу.

– И канцлер это терпит?

– А при чём тут канцлер, спрашиваю я тебя! Он вроде как к девице никакого отношения не имеет, а откуда у неё семейная печать – так это я и сам ошалемши. Сашенька атаманская дочка, а батенька такой драчливой наследницей только гордится. У неё же первое ранение, а летом она с самим Бреславским схлестнулась. Ты его потом и зашивал, к слову сказать.

Бреславского забыть было сложно – напыщенный, невыносимый солдафон, хам и сволочь. Тогда Гранин едва удерживал себя, чтобы не дать сварливому пациенту по уху. Но тот и словом не обмолвился, что руку ему продырявила девица.

– Готово. – Гранин завершил последний стежок и выпрямился. – Сейчас наложу повязки, и она у меня здесь недельку прокукует. Раньше не отпущу из-за удара по голове. Кто же её зацепил, если даже мерзавец Бреславский не справился?

Сёма зевнул и потопал в смежную комнатку ставить чай.

– Иностранец какой-то, – прокричал он оттуда, – пуркуа-па па-де-де. Виртуоз, понимаешь. Я ещё спросонья никак не мог понять, какая девица, откуда на дуэли девица, нюхательные соли, что ли, нужны? А они талдычат: печать! Немедленно отправляй к Гранину! И кто только придумал, что дуэли обязательно на рассвете нужно устраивать, никакого мне от этого покою.

Гранин аккуратно стянул с девицы остатки окровавленной рубашки, перевязь тоже пришлось срезать, смыл успевшие поржаветь пятна, наложил на рану повязки, пропитанные берёзовым кровоостанавливающим снадобьем, обмотал раненую бинтами.

Тело у Лядовой было мускулистым и ладным, без женственной пышности, и Гранин опять подумал, что совсем сбрендила девка.

Он стянул с неё сапоги, избавил от узких штанов и обрядил в больничную сорочку.

– Семён, – попросил устало, – ты уж отнеси нашу хворую в палату, а то у меня спина совсем плоха стала.

– Стареешь, Алексеич. – Сёма, жуя пирог, вернулся из кухоньки, легко подхватил Лядову на руки и потопал с ней в светёлку. – Вон голова уже совсем белая.

– Старею, – согласился Гранин покорно, быстро стянул со стола перепачканные простыни, застелил свежие – а ну как новых пациентов принесёт, – швырнул инструменты в плошку с настоем зверобоя и принялся мешать новую мазь – семена белой купальницы, подорожник и мяту, тихонько шепча наговоры.

Девица Лядова пришла на этот свет хилым младенцем, её губы были обнесены синевой, а вместо жизнеутверждающего плача она издавала лишь слабый писк.

Здоровенные лакеи, более всего походившие на разбойников с большой дороги, даром что в золочёных ливреях, наказ канцлера передали дословно: любой ценой спасти роженицу и ни в коем случае не младенца.

У Гранина вышло всё наоборот, за что канцлер и наказал его этим заточением.

Не переставая шептать, он перешёл в светёлку, присел на краешек кровати, где была уже удобно расположена Лядова, осторожными касаниями принялся втирать мазь в шишку на её голове.

– Алексеич, я пойду, – зевнул Сёма. – Служба у меня, сам знаешь, круглосуточная. Кто знает, кого ещё нелёгкая до тебя принесёт.

– Ступай, голубчик, – согласился Гранин, не глядя на него.

Пациентка дышала ровно и глубоко и, несмотря на ранения, казалась полной здоровья и молодой задорной силы.

Её мать отличалась удивительной хрупкостью, Гранин помнил смертельно белое лицо, утратившее от боли и страха всю красоту, отёкшие запястья, искусанные губы.

Она прикрывала руками огромный из-за многоводия живот и смотрела на Гранина умоляющими глазами.

Молила в ту ночь юная дочь влиятельного канцлера только об одном: любой ценой спасти её ребёнка.

Сохранить обоих даже у Гранина, известного столичного лекаря, не получилось бы. Слишком поздно привезли к нему роженицу, слишком она была ослабевшей, не осталось у неё на борьбу никаких сил.

Нужно было или резать мать, чтобы дать шанс ребёнку, или принимать роды, во время которых младенец точно бы не выжил.

Страшный выбор, но не первый в практике Гранина. Обычно он всегда предпочитал спасти мать, памятуя о том, что младенцы, будто кутята, невеликая редкость, но в этот раз воля юной умирающей девочки оказалась сильнее.

– Доктор, – слабо сжав его руку, прошептала она, – мне всё равно не жить без сына… я же без него до первого пруда или верёвки…

У неё родилась дочь, и жизнь матери оборвал скальпель, а не верёвка. И на Гранина пала вся мощь ярости великого канцлера.

Глава 2

Саша очнулась от резкого запаха полыни и поняла, что у неё болит всё и везде. Ещё не открыв глаз, она прислушалась к себе и печально определила, что эту дуэль она проиграла.

Какой конфуз, Гришка, папенькин денщик, будет смеяться над ней до святок.

Застонав, Саша попыталась сесть и тут же оставила эту попытку. Чья-то рука мягко удержала её на месте.

– Тише, голубушка, – совсем рядом прозвучал глубокий, богатырский прямо голос, и Саша наконец подняла тяжёлые, присыпанные песком веки.

Над ней склонялся седовласый старик с удивительно светлыми, хрустальными глазами, похожими на весенние льдинки.

От его умного, спокойного и внимательного лица веяло таким умиротворением, что Саша тут же обмякла и спросила шершавым чужим голосом:

– А голова-то почему раскалывается?

– Потому что тебя, душа моя, по ней стукнули, – пояснил старик и улыбнулся, отчего лучики его морщинок осветили довольно суровую физиономию.

– Кто? – изумилась Саша. Она помнила, как остриё шпаги вонзилось ей под грудь, там всё загорелось огнём, а дальше – только темнота и пустота.

– Этого я не знаю, – признался старик. – Меня там не было. Я просто лекарь.

– Лекарь, – повторила Саша послушно и постаралась оглядеться по сторонам, но в темечке немедленно заломило. – А где Пётр Степанович, войсковой доктор?

– Тебя доставили в особую лечебницу великого канцлера.

– Как это – великого канцлера? – испугалась Саша. – Мне здесь никак нельзя, дядюшка! Если папенька узнает, что я тут милостию канцлера побираюсь, то он устроит мне такую головомойку, что в соседней губернии будет слышно.

– Вот что тебе действительно нельзя, так это волноваться и на кровати подпрыгивать. Душа моя, я думаю, что у тебя сотрясение, так что лежи спокойно. Всё как-нибудь и без твоего участия устроится. – И столько уверенности было в его голосе, что она немедленно успокоилась. – У нас довольно глубокое ранение, и пришлось зашивать лёгкое. Эти коновалы тебе просто удалили бы его часть, а я всё сделал аккуратно, специальными нитками, которые потом сами растворятся.

– Я посплю немного тогда, – пробормотала Саша устало, удручённая этими подробностями.

– А вот спать мы пока не будем, – возразил лекарь. – Мы будем бодрствовать и разговоры разговаривать. Сколько тебе лет?

– Двадцать два.

– И с кем ты на рассвете встречалась?

– С виконтом каким-то, лягушатник, усы такие завитушечные.

Он посмотрел на неё задумчиво, а потом подсунул листок бумаги с пером.

– Напиши своё имя, – велел спокойно.

Морщась, Саша начертала, что он просил.

– У тебя всегда такой почерк или тебя после удара по голове перекосило?

– Нормальный почерк, – обиделась она. – У меня, между прочим, целых три гувернантки было!

– Назовёшь мне их имена?

Саша покорно перечислила, вспоминая муху, ползущую по книге, скуку и нетерпение. Учёба никогда не доставляла ей ни малейшего удовольствия.

– Ну, с памятью у нас вроде всё в порядке, – обрадовался лекарь. – Теперь мы просто будем следить за тем, чтобы ты не теряла сознания. Сейчас я дам лечебный отвар, ты его выпьешь и расскажешь мне, как это тебе в голову пришло стать наёмным дуэлянтом.

Саша почти засмеялась, но голова тут же заболела с новой силой, и она только кивнула, откидываясь на высокие подушки. Перина была мягкой, а одеяло лёгким.

– Чувствую себя принцессой, – объявила она, когда лекарь бережно напоил её ароматным чаем с лёгким привкусом ромашки. – Никогда в жизни за мной так не ухаживали.

– Твой отец славится своим норовом, – кивнул он. – Даже я об этом наслышан.

– Я просто родилась очень слабой, – сказала Саша, которая и гордилась отцом, и всегда испытывала потребность защищать его от чужих нападок. – До трёх лет доктора вообще дышать надо мной боялись, кутали да пилюлями пичкали. А потом дед выгнал их всех взашей, распахнул все окна да приставил ко мне денщика Гришку. А он за мной как за лошадью ходил, выгуливал да прыгать заставлял. Шпагу в руки вложил ещё до того, как мне шесть лет исполнилось. Детскую, деревянную. А отец это увидел и отдал свою, настоящую. Ух! Длинная была – с меня ростом.

– И поэтому ты теперь свою жизнь ни во что не ставишь?

Он спросил это без всякого упрёка, но Саша всё равно разозлилась.

Она знала за собой эту вспыльчивость, застилающую ясность ума, но не всегда умела обуздать её.

– А вы что же, кудахтать теперь начнёте? – спросила она гневно. – Так это вы времени своего не тратьте понапрасну, я из возраста, когда мне нужна была нянюшка, давно выросла.

– Выросла, – согласился лекарь с непонятным удовольствием, – загораешься, как растопка.

– Вспыхиваю, как щепа, – тут же поддакнула Саша, – так отец всегда говорит. Так что, господин доктор, вы меня лечите молча, а воспитывать не нужно, это дурно всегда выходит.

– Я не доктор, я лекарь.

– А, с волшбой, стало быть. Мистификация всё это и глупости, от лукавого. Поговаривают, что канцлер чернокнижием увлечён, оттого и живёт сто лет, древний хрыч.

– Я канцлера только однажды за всю жизнь и видел, – признался лекарь, – и встреча та была до крайности неприятной. Но колдовство он тогда творил удивительное.

– Расскажите, – попросила Саша и попыталась сползти вниз с высоких подушек.

– Нет-нет, – бдительно пресёк её движение лекарь, – голову пока повыше. А что касаемо канцлера, так за то его при короне и держат, что силы в нём неисчерпаемо. А подробностей тебе, душа моя, и знать ни к чему, опасные это пересуды.

– Душа моя, – напевно протянула Саша, совершенно распушась от этих ласковых интонаций, – из вас бы получилась удивительно могучая бабушка, нежная такая.

Он захохотал, приглушая раскаты своего голоса из-за её больной головы.

– Ну вот что, внученька, – весело сказал лекарь, – тебя не тошнит? Поесть попробуешь?

– Сейчас бы пышек столичных да варенья вишнёвого, – размечталась Саша, прекрасно понимая, что достанутся ей в лучшем случае постный бульон да сухарик.

Она была опытной пациенткой и знала, что доктора и вкусная еда ходят порознь. Впрочем, и отец не жаловал разносолов, держа в одинаковой строгости как собственную дочь, так и челядь с бойцами.

Однако необыкновенный лекарь-богатырь, в руки которого Саша нежданно-негаданно попала, снова удивил её, принеся ароматный и до одури вкусный суп из сныти.

Потом он сменил повязки на её ране и предупредил, что шрам всё равно останется.

– Свидетель моего позора, – огорчилась Саша, которую от травок да отваров, коими её потчевали, неудержимо тянуло поболтать. При таких ранениях отцовские гаврики обычно стонали да стенали, а она чувствовала себя весьма пристойно. И вправду хороший, знать, у великого канцлера лекарь.

– Милый дядюшка, – загорелась она, когда все повязки были сменены и её снова укрыли лебяжьим одеялом, – а позвольте вас перекупить. У папеньки полно для вас работы, да и деньгами он вас не обидит. А то слава о канцлеровой скаредности многих ушей достигла.

Лекарь усмехнулся.

– Я ценю стремление вашей семьи напакостить канцлеру, – ответил он и приложил могучие руки к Сашиным скулам, проверяя, нет ли лихорадки, – но боюсь, душа моя, в этой лечебнице мне до конца дней своих оставаться.

– Что это за верность такая? – поразилась она.

– Стечение злосчастных обстоятельств, – с теплотой произнёс он, не спеша отнимать рук, – с которыми меня, однако, значительно примирила наша сегодняшняя встреча.

– Меня же по голове стукнули, – жалобно пролепетала Саша, – и пока загадки разгадывать не выходит. Вы мне объясните все как следует, а то звучит это всё крайне запутанно.

Он некоторое время молча смотрел на неё, льдистость голубых глаз искрила в свете ламп, преломляясь и то и дело меняя свои оттенки. Это было похоже на иней, сверкающий на солнце.

– Что ты знаешь о своей матери, девочка? – наконец спросил лекарь.

– О маме? – нахмурилась Саша. – Ну обычно папа делает страшные глаза и велит мне пойти выклевать печень кому-то другому.

– Сильна кровь атамана Лядова, – покачал головой лекарь, – так в тебе и бурлит. Давай я тебе сказок, что ли, почитаю, душа моя.

– Сказок! – смешливо хихикнула она. – А и почитайте, нянюшка.

* * *

Он позволил ей уснуть только ближе к утру, когда окончательно убедился, что сознание у девицы ясное, память отличная и припадки с судорогами ей не грозят.

Удостоверившись, что пациентка спит крепко и мирно, Гранин вернулся в переднюю и начал наводить там порядок, мыть инструменты и менять простыни.

Комнату заволокло щелочным паром, когда дверь тихо скрипнула.

Семён никогда так спокойно не входил, вечно он колотил да вопил с порога, а кроме Семёна появляться здесь было и некому, поэтому позвоночник Гранина немедля охватило ознобом, и он быстро обернулся.

Великий канцлер Карл Краузе стоял, опираясь на трость и не глядя по сторонам. Гранин не видел его двадцать два года, и за это время его пленитель, кажется, нисколько не постарел. Именно таким Гранин его и помнил: сухощавым, прямым, как палка, облачённым во всё чёрное, хмурым и с поджатыми тонкими губами.

– Как она? – не разменивая себя на приветствия, спросил канцлер.

– Спит, – ответил Гранин так же коротко.

Старик прошёлся туда-сюда, тяжело опираясь на палку.

– Рассказали? – наконец снова разомкнул он бескровные губы.

– У Лядовой серьёзный ушиб головы. Ей всяческие волнения сейчас вредны для здоровья.

– Расскажите.

Гранин помолчал, не будучи уверенным, верно ли он истолковал приказ.

– Михаил Алексеевич, расскажите девочке правду, – повторил канцлер более настойчиво.

– Всю? – уточнил Гранин сухо. – И как вы велели умертвить её любым образом?

– Мне нет никакого дела до того, как именно вы преподнесёте сию давнюю историю, – резко откликнулся канцлер, – а требуется, чтобы Александра прониклась к вам особым доверием.

– Зачем?

– Уговорите её оставить эту затею с дуэлями, и я вас вознагражу, – заявил канцлер.

Гранин усмехнулся.

– И какая же награда, по-вашему, покажется мне теперь достойной? – спросил он насмешливо. – Свобода? Так уверяю вас, к ней я давно уже не стремлюсь. Жизнь мне тоже не особенно ценна…

– Всякий к чему-то да стремится, – мрачно обронил канцлер. – Михаил Алексеевич, вы человек разумный и понимаете, что бывают муки куда страшнее неволи, так что не принуждайте меня прибегать к угрозам. Скучное это дело.

– Расстояние между кнутом и пряником у вас удивительно ничтожное, ваше сиятельство.

– Ну согласитесь, что образ жизни, который ведёт Александра, совершенно не подобает особе её возраста.

– Что это вы вдруг опомнились? Законные наследники закончились?

Глаза канцлера бешено сверкнули, и Гранин впервые за эту беседу ощутил болезненный укол страха. Ладони покрылись липким холодным потом, и он едва удержал на лице невозмутимую маску.

– Наследники, – совладав с собой, глухо проговорил канцлер. – Была у меня единственная дочка, Михаил Алексеевич, свет в окошке, так вы её и забрали у меня.

Гранин промолчал. Вины за собой из-за этой смерти он не чувствовал и сообщил об этом ещё при прошлой их встрече, но канцлер оставался глух к доводам.

– После смерти Катеньки я женился снова, – продолжал канцлер, – на молодой и здоровой женщине. И трое моих детей умерло ещё младенцами. Наконец с четвёртой попытки супруге удалось произвести на свет мальчика… Сейчас ему одиннадцать, но уж больно он болезный, чахлый. Врачи весьма опасаются за его жизнь.

– И вы вспомнили про внучку, – бесстрастно констатировал Гранин, – которая, к слову, тоже едва живой родилась. Столетия межродственных браков или ваше увлечение тёмными науками?

– Это уже неважно, – перебил его канцлер, сбрасывая с себя усталость и печаль. – Александра должна узнать правду о своём рождении и перестать вести себя как пьяный гусар.

– У вашей внучки лядовский характер, – со смешком поделился Гранин, – и мои стариковские наставления ей как с гуся вода.

– Характер – это хорошо, – кивнул канцлер. – Характер в жизни всяко пригодится. Вы уж, Михаил Алексеевич, не гневайте меня и сделайте всё как надобно.

– Я подумаю, – упрямо произнёс Гранин, не желая плясать под канцлерову дудку так явно. Впрочем, он понимал: всё равно придётся.

* * *

Сон Сашин был лёгок и приятен, он кутал её подобно облаку, и так хорошо и радостно на этом облаке, что она и не помнила, чтобы ей прежде так весело было.

– Ой, какие травки у вас волшебные, – с большой неохотой проснувшись, воскликнула она. Хотелось сладко потянуться, но сегодня рана на животе болела сильнее, а вот голова уже почти нет.

Настроение было превосходным, что, учитывая постыдное поражение на дуэли, казалось невероятным.

Лекарь стоял у окна, задумчиво глядя в окно, где лил густой летний дождь. У него были мощные плечи, которым больше подошли бы латы, а не мягкая белая рубаха.

– Давай я тебя до сортира отнесу, – предложил он рассеянно, – а потом посидишь у меня в бочке с лечебными травами, глядишь, лучше станет.

– А войсковой доктор неделю запрещал рану мочить, – доверчиво протягивая ему руки, заметила Саша.

Будь она барышней трепетной и нежной, такие разговоры вогнали бы её в краску. Но Саша выросла среди прямолинейных вояк и способность к смущению утратила ещё в детстве.

Лекарь поднял её, скривился и процедил сквозь зубы:

– Чёртова спина.

– Что же вы сами себя не вылечите?

– От старости, душа моя, нет лекарств, – ответил он, подхватил её поудобнее и перенёс в смежную комнатку.

– А у канцлера есть лекарство от старости, – возразила Саша, осторожно вставая на ноги.

– И не прыгай мне тут, а то швы разойдутся, – предупредил лекарь и оставил её одну.

В мутное зеркало Саша попыталась увидеть свой шрам, но она вся оказалась обмотана повязками, пропитанными какой-то зелёной дрянью.

Никогда Саша не верила травникам и знахарям, а тут никакого протеста не рождалось в её душе, да и вообще она чувствовала себя так, будто попала в гости к старому волшебнику.

Потом она действительно сидела в дубовой бочке, наполненной тёплой, неуловимо пахнущей крапивой и берёзой водой.

– Чувствую себя пряником, который макнули в чай, – хихикнула Саша, когда лекарь, всё так же морщась, отнёс её обратно в чисто перестеленную кровать. – А теперь мы будем меня вкусно кормить, да?

– Теперь будем, – согласился он и ушёл. Саша вдохнула лавандовый запах подушек и подумала, что здесь куда лучше, чем у войскового доктора Петра Степановича, чьи тюфяки были набиты соломой.

Лекарь вернулся с тарелкой гречишной каши и воздушной пышкой, политой каплей вишнёвого варенья.

– Мамочки, – обрадовалась Саша, – будь вы на тридцать лет моложе, я бы вот прямо завтра замуж за вас прыгнула.

– Ни за что в жизни не женился бы я на наёмном дуэлянте, – честно предупредил её лекарь. – Люди старались, собой жертвовали, чтобы ты на свет появилась, а ты этим даром разбрасываешься направо-налево.

– А что это вы мне тыкаете? – возмутилась Саша, немедленно свирепея. – Мало того, что лезете, куда вас никто не звал, так ещё и без всякого пиетета! И пышку я вашу есть не буду, не хватало ещё, чтобы вы потом меня своими нравоучениями совсем одолели. Если я начну слушать всякого, кто мимо проходил, то моя жизнь превратится в комедийное представление.

– Вот, значит, как, – засмеялся лекарь. – А кашу-то будешь?

– Кашу буду. Мне нужны силы, чтобы противостоять вашим поучениям.

– А ты, душа моя, не сердись, – примирительно попросил он, всё ещё улыбаясь. – Для человека, который посвятил свою жизнь целительству, дуэли – как красная тряпка для быка. Ну вот что тебя злит больше всего?

– Непрошеные советчики, – огрызнулась Саша и потянулась за ложкой. Если повернуть картинку и посмотреть на неё глазами лекаря, то в его словах был определённый резон. – И монашки.

– Монашки? – удивился лекарь и подвинул ей ягодный взвар.

– Слушайте, ну что я вам всё на свете рассказываю? – задалась Саша вопросом. – Как будто вы и взаправду мой добрый дядюшка. Чудо чудное.

– Так отчего тебе монашки пришлись не по нраву?

– А я придумала для себя, что мою маму монашки выкрали, – объяснила она. – Каша, кстати, вкусная, хотя гречиха и есть гречиха. У вас тут всё такое волшебное?

У лекаря сделалось такое вытянутое лицо, словно кто-то подсунул ему под нос клопа-вонючку.

– И зачем твоя мама монашкам? – спросил он сухо.

– Ну это же придумка всего лишь, – вздохнула Саша. – Меня в детстве папа монашками пугал. Говорил, буду плохо себя вести, они меня с собой заберут. А они такие все в чёрном, плачут всё время да молятся, брр! И тут я подумала – а вдруг они мою маму тоже забрали? Вдруг она плохо себя вела? Да мне пять лет было, что вы на меня смотрите, как на раненую лошадь!

– Значит, девочка, которая сражается на дуэлях, боится монашек? – уточнил лекарь. – Причудливая вы, Александра Александровна, барышня!

– Барышня ваша бабушка, а я дочь наследного атамана. Мои предки веками хранят границы империи, так что подайте лучше мне пышку.

– Моя бабушка, – ответил он высокомерно, – была сельской ведьмой и могла порчу навести одним взглядом. Страшная, скажу тебе, была старушка, я её обожал до слёз.

– Так это вы у неё травничеству научились?

– И у неё, и у матери, и у прабабки. Я, знаешь ли, первый сын за много поколений дочерей. Мама пророчила мне великую судьбу, да вот не вышло.

Она помолчала, разглядывая его вздувшиеся вены на покрытой морщинами шее.

– Уверена, что вы спасли много таких же драчунов, как я, – вежливо проговорила Саша наконец, не зная, как нужно утешать стариков, считавших свою жизнь неудавшейся. – А пышки вкусные, спасибо большое.

Глава 3

Долго лежать в кровати она не умела. Её кормилица, по-крестьянски суровая Марфа Марьяновна, уж и верёвками грозилась привязывать маленькую Сашу, чтобы та не прыгала по вечерам из комнаты в комнату, и отцу жаловалась, и всякими страшилками пугала, и обещала оставить на неделю без леденцов и пряников, да всё было без толку.

Гувернантка под номером два, мадемуазель Жюли, изо всех сил стремилась привить своей своенравной воспитаннице любовь к чтению, которое полагала величайшей из добродетелей юных барышень. Саша зевала, слушая про страдания влюблённых дев, скучала от нравоучительных сказаний про трудолюбие и смирение, забавлялась приключениями средневековых рыцарей и обожала разглядывать картинки с пиратами. В итоге у мадемуазель Жюли опустились руки, она объявила, что этакую дикость невозможно обуздать любовью и лаской и без розог она тут бессильна. За что и была немедленно рассчитана разгневанным атаманом.

Её преемница, Изабелла Наумовна, к романам, по счастью, оказалась равнодушной, зато обожала точные науки. И началась пытка арифметикой и геометрией. Когда Саша поняла, что страдания влюблённых всё же предпочтительнее, было уже поздно.

Изабелла Наумовна, пухленькая старая дева со слабым здоровьем, как ни странно, прижилась в их доме, где всегда было людно и шумно, сбрую или охотничий арапник можно было найти хоть в гостиной, в кадках с померанцевыми деревьями спали котята, по комнатам носились собаки, а в щах время от времени обнаруживались перья.

Теперь уже никто и не задумывался, в чём, собственно, состояли обязанности Изабеллы Наумовны и за что атаман Лядов исправно выплачивает ей жалование.

Сама же она считала себя Сашиной компаньонкой.

Течение жизни в доме Лядовых всегда было стремительным и хаотичным, и тишина лекарского домика принуждала Сашу терзать единственного его обитателя разговорами.

Лекарь, задумчивый и какой-то рассеянный, попытался отделаться от неё книгой заморских стихов, но потерпел неудачу.

– Ручьи, соловьи, трели, – фыркнула Саша. – Никогда не понимала, как это умные взрослые люди тратят силы на подобную бесполезность. Лучше давайте в «дурачка», что ли.

– Занятие уж куда полезнее, – иронично откликнулся лекарь. – К твоему счастью, любезная моя Марья Михайловна тоже большая любительница карточных игр, и у меня есть колода.

– Марья Михайловна? – живо переспросила Саша. – Старушка вашего сердца?

– При иных обстоятельствах с большим удовольствием приударил бы за ней, но я ведь, душа моя, женат.

Его пальцы, мешающие колоду, дрогнули, и карты веером разлетелись по Сашиной кровати.

Она промолчала, поражённая горечью его тона. Оказывается, и старики умеют переживать из-за чувств.

– Марья Михайловна, – явно торопясь вернуться к непринуждённой беседе, спохватился лекарь, – княжна Лопухова…

– Так я её знаю, – подхватила Саша, заворожённая неторопливой выверенностью движений, с которой он собирал карты. – Прилипчивая древняя особа, никак мы её не отвадим от нашего порога. Лет пять уже шастает без всяких приглашений, а мне с ней чаи приходится распивать! Отец от неё чихает. – Саша удержалась от смеха, чтобы снова не вызвать переполох у лекаря из-за её швов. – А главное, она всё расспрашивает! Чем я живу, о чём мечтаю, как жизнью своею думаю распорядиться. Родных детей нет, так она чужих шпыняет.

– Княжна Лопухова, – отстранённо заметил лекарь, – старинная приятельница канцлера Краузе. Кажется, в молодости он за ней даже ухаживал, но женился на Лизавете Рыковой, как потом оказалось, удивительной ветренице. Не поверите, но она бросила канцлера вместе с дочерью и сбежала за границу с каким-то прощелыгой. Поговаривают, канцлер был в такой небывалой ярости, что требовал объявить войну стране, в которой беглецы укрылись.

– Смешно, – оценила Саша, – но я бы на месте Лопуховой ни за что бы не приятельствовала с мерзавцем, который женился на другой.

– Ты бы вызвала его на дуэль.

Саша всё-таки тихонько засмеялась, представив подобное. Вот стоит она, предположим, в ароматном саду, вся в брильянтах и шелках, а перед ней краснеет от смущения мерзавец и сообщает, что женится… ну хоть на Лидке Рябовой, вечно она всё чужое тащит. А Саша стягивает с руки перчатку – и по мордасам, по мордасам.

Ох, потом Изабелле Наумовне как пить дать нюхательные соли понадобились бы.

– А и вызвала бы, – подтвердила она, зардевшись от этих фантазий. – Мне кажется, я ужасно ревнивая. Вот прям терпеть не могу, когда моё трогают. Я вам сейчас расскажу: однажды папа разрешил какой-то противной купчихе взять мою Кару, так я едва его за ухо не укусила. Едва-едва сдержалась.

– Кару? – Лекарь сдавал карты и слушал её, кажется, с превеликим удовольствием.

– Мою лошадь.

– Как можно было дать невинному животному такое имя?

– Видели бы вы её в молодости, кара небесная и есть. Я с неё слетала так часто, что полгода ходила вся синяя. Но знаете, что в этой истории самое любопытное? – Саша взяла свои карты и посмотрела в них без особого интереса. Играла она без всякой расчётливости, следуя сиюминутным порывам. – После того как отец одолжил Кару той купчихе, Изабелла Наумовна неделю из своей комнаты не выходила! – торжествующе сообщила она и пояснила, заметив его молчаливый вопрос: – Это моя третья гувернантка. Повар Семёнович зовёт её приживалкой. А вы что же, рассорились со своей женой, поэтому так разволновались?

Спросила – и тут же прикусила язык. Права кормилица Марфа Марьяновна, бестолковая она девка, совсем беда бедовая.

Однако в этот раз лекарь остался спокоен и недвижим.

– Как ты себя чувствуешь, Саша? – спросил он неожиданно. – Головокружение? Слабость? Картинки на картах видишь ясно?

– Да что это с вами? – удивилась она. – В пляс мне, пожалуй, ещё рановато, но лёжа в кровати я горы сверну.

– Как ты переносишь сильные треволнения? Падаешь в обморок? Начинаешь лить слёзы? У тебя отнимаются ноги, колотится сердце, дрожат руки?

– Я ложусь спать, – проговорила Саша с глубоким недоумением. – Нет такой душевной смуты, с которой не справился бы добрый сон.

– В таком случае весьма удачно, что ты уже в постели.

Лекарь бережно погладил её по руке. Выглядел он грустным, но решительным.

Саша совсем отбросила карты, понимая, что какой уж тут «дурак», когда у лекаря такое лицо.

– Нет, я не рассорился со своей женой, – ответил он наконец. – Просто не видел её уже более двадцати лет.

«Неужели и она тоже сбежала с прощелыгой?» – едва не ляпнула Саша, но в этот раз сумела обуздать свой порыв и только уточнила благонравно:

– Как же это получилось?

– Я пленник в этой лечебнице, – просто сказал лекарь и улыбнулся, словно извиняясь за подобный конфуз.

– Более двадцати лет? – ахнула она. – Что же вы такого натворили?

– Помог появиться тебе на свет, – ответил он совершенно спокойно. – Ты была крошечной, синей, и мне пришлось шлёпать тебя по попе, чтобы ты начала дышать.

– Это какая-то шутка? – неуверенно спросила Саша, совершенно не понимая, как можно столь невозмутимо нести подобную околесицу. – А может, вы и вовсе умалишённый? Сбрендивший старик, который похищает юных девиц и рассказывает им небылицы?

– Не поздновато ли ты спохватилась, душа моя? – хмыкнул он. – Я тебя уже третий день лечу и кормлю, а ты только сейчас испугалась?

– Ах, это удар по голове сделал меня такой доверчивой!

– Похоже, ты и до удара была безалаберной.

– Да как вы смеете? – вспыхнула Саша и замолчала, опомнившись. Это у неё от потрясения мысли не в ту сторону убежали.

– А моя мама? – спросила она, собравшись с духом. – Не была же она монашкой, в самом деле?

– Видишь ли, у твоей мамы было многоводие, и она, похоже, плохо питалась, а носила тебя тяжело. Твоё дыхание едва прослушивалось, оно было слабым, прерывистым. Мне пришлось сделать операцию, чтобы спасти тебя. А вот маму не удалось.

– Понятно, – пробормотала Саша, ощутив такую боль в груди, будто её пронзили шпагой. Она укуталась в одеяло, в одночасье замёрзнув тёплым летним вечером, и закрыла глаза, не желая ничего более слушать или знать.

* * *

До позднего вечера Лядова пролежала неподвижно, притворяясь спящей, но её дыхание было слишком частым и поверхностным, как у людей, удерживающих себя от слёз.

Гранин не беспокоил её, занимаясь каждодневными своими делами, однако чутко прислушивался и не закрывал дверь в её комнатку.

Она заговорила, когда он уже прикрутил все лампы и собирался идти спать:

– А почему мама голодала? Папа что, накормить её не мог?

Гранин вошёл к ней и опустился в кресло возле постели.

– Я ничего не знаю о том, как познакомились твои родители, что меж ними было и как твоя мать была доведена до полного истощения.

– А что вы знаете? – вяло спросила она, не шевелясь.

– Эта была зимняя ночь, мы спали, когда послышался цокот лошадиных копыт и мужские голоса. Я быстро оделся и поспешил вниз, велел жене и детям оставаться в своих спальнях. Два здоровых лакея не стали даже стучать, с ходу выбили дверь и внесли на руках бесчувственную женщину. Она была такой молодой…

– Вы знаете её имя? – встрепенулась Лядова.

– Екатерина Карловна Краузе, единственная дочь великого канцлера.

Она нахмурилась, осознавая это.

– Канцлера? – повторила Лядова и порывисто села, с силой сжав его руки.

– Ну-ну, – пророкотал Гранин успокаивающе, – не следует так резко двигаться.

– Как это – канцлера? – не слыша его, взволнованно воскликнула она. – Отец говорит, что во всей империи нет человека омерзительнее! И это… Пресвятая богородица, мой дед? И половина моей крови – его кровь? Да не ошиблись ли вы, мой милый лекарь?

– Прости, душа моя.

– Но у него же в распоряжении лейб-медик этот… Бергер! – Теперь в голосе Лядовой зазвучал гнев. – И ещё настоящий цыган-колдун, говорят…

– Драго Ружа.

– Что же они все скопом одну женщину не спасли?

– Я не знаю, – снова вздохнул Гранин.

– Расскажите мне всё, – умоляюще и страстно выдохнула Лядова, – и прошу вас, не упустите ни одной подробности!

Меньше всего на свете Гранину хотелось рассказывать ей то, что должно, и он бы с величайшим удовольствием опустил некоторые детали той ночи. Но Гранин был стар и если не мудр, то опытен, и знал совершенно точно: от тайн одни лишние хлопоты.

Не бывает подходящего момента, чтобы сообщить юной девочке, что её мать мертва, и чтобы сообщить о том, что дед желал ей смерти.

– Лакеи грозили, что если роженица умрёт, то вместе с ней умру и я, и требовали, чтобы младенец… Они не хотели, чтобы ты осталась в живых, Саша.

Дикие глаза Лядовой хищно сверкнули.

– Ай да канцлер, – процедила она с великолепным презрением. – Стало быть, все ужасающие слухи про него верны. Что же случилось дальше?

– Я выгнал лакеев из комнаты, поставил греть воду. Роженица то и дело теряла сознание, но в минуты прояснения молила спасти её ребёнка и шептала о том, что не станет без него жить. Просила назвать сына Александром. Велела отнести его молодому Лядову, сыну вольного атамана.

– Да-да, тогда всем заправлял ещё дед, Василий Никифорович, как я его боялась в детстве! – нетерпеливо воскликнула Лядова. – Стало быть, мама ждала сына? Ах, как это многое объясняет про мой характер!

– Потом… когда ты закричала, я вышел в сени и сказал лакеям, что мне требуется время, чтобы помочь роженице, что она в очень плохом состоянии. Твоя мама уже покинула этот мир, Саша, я закрыл ей глаза, накрыл простынёй и оставил одну.

– Она так и лежала… разрезанной? – спросила Лядова с ужасом.

– Я укутал тебя в льняную пелёнку, шерстяной платок, привязал к своей груди и сделал кулёк с тёплым хлебом и молоком вместо соски. Оделся потеплее, вышел через заднюю дверь. Была страшная метель, и везти верхом чахлого младенца казалось отчаянным шагом, но запрягать коляску было некогда, к тому же пока бы я растолкал кучера… Я мчался по ночному городу и очень боялся, что привезу Лядовым мёртвого младенца.

– Боже мой, – прошептала она жалостливо и снова сжала его ладони. Руки у неё были сильными, покрытыми мозолями.

– До городского дома Лядовых я добрался в три четверти часа и молился о том, чтобы он не оказался закрыт, вы же всегда в столице жили только наездами. Но, по счастью, там горели огни. Я крикнул сторожу, что везу внучку атамана, и тот бросился открывать ворота без всяких вопросов. Меня споро провели в дом, и я передал тебя на руки Василию Петровичу. На моё счастье, ты ещё дышала. А вот твой отец… молодой, горячий щенок, набросился на меня с вопросами о Катеньке. Я сказал ему правду, и он схватился за оружие.

Лядова вскрикнула с таким испугом, будто живой и невредимый Гранин не сидел сейчас прямо перед ней.

– Твоего отца оттащили от меня, и один из вояк проворно вывел меня на улицу. «Уважаемый лекарь, – сказал он, – возвращайтесь пока домой, а после мы пришлём вашу награду. Пока же вам лучше молодому атаману на глаза не попадаться. Сами понимаете, смерть нашей Катеньки – такой страшный удар».

– Так и сказал – нашей Катеньки? Ох, папе мне придётся многое объяснить!

– Домой я возвращался, не помня себя от страха, ибо оставил там двоих маленьких сыновей и жену. Но не успел отъехать от Лядовых, как мне преградили дорогу гвардейцы канцлера. Я был доставлен в Грозовую башню, прямиком к обозлённому канцлеру, и его цыган, Драго Ружа, в ту ночь и запер меня в этой лечебнице.

– На двадцать два года? – Лядова всхлипнула, и по её щекам заструились обильные слёзы. – О, мой дорогой лекарь, какой страшной оказалась расплата за мою жизнь! Да как же это так вышло, милый мой… Я обязательно вас спасу, вот увидите. Пойду прямиком к канцлеру и потребую… даже в ноги брошусь, мне не жалко. Или буду угрожать оружием…

– Не стоит, – засмеялся Гранин, впечатлённый её решимостью. – Душа моя, мне некуда и незачем отсюда идти.

– А ваша семья? Они знают, что с вами?

– Я несколько раз просил моих пациентов передать весточку или узнать, как они там, но на месте моего дома теперь городская лечебница имени Катерины Краузе. Я верю, что канцлер просто выкупил наш дом у моей семьи, ведь после моей пропажи они нуждались в деньгах. И теперь с ними всё хорошо, однако для них я пропал без вести.

– Сколько напастей я вам принесла, – огорчённо произнесла Лядова, по-детски утирая слёзы со щёк. – Сколько бед! А вы ведь всего-то спасли ребёнка, а не совершили страшное душегубство!

– Ну что ты? – Гранин даже растерялся от такого горячего сочувствия. Сам-то он давно примирился со своей участью и если первые десять лет заточения потратил на планы побегов, то теперь уже и вовсе не пытался преодолеть невидимый барьер, за который не пускала его печать канцлера.

– Вот увидите, я всё обязательно поправлю, – пообещала Лядова, сползая вниз по подушкам, – всё поправлю!

Гранин гладил её по волосам, пока она не заснула.

* * *

Утром Саша с новой силой из-за всех огорчилась: из-за несчастной молодой мамы и отца, который сильно горевал тогда, и из-за изломанной судьбы лекаря.

Однако сам лекарь выглядел задумчивым и спокойным, будто его совершенно не беспокоила та несправедливость, которая с ним случилась. Он объявил, что Саше можно вставать и понемногу ходить, и пригласил её на завтрак с кофием и бисквитами.

– Божественно, – восхитилась Саша, поглощая одно пирожное за другим. – Как это вы научились делать такую прелесть?

– У меня много свободного времени, а повар канцлера, Жан-Жак, частенько попадает в мои владения из-за чрезмерного обжорства.

– Снова этот канцлер, – досадливо поморщилась Саша, однако аппетита не лишилась. – Если бы я умела колдовать, то всенепременно превратила бы его в гадюку. Признавайтесь же, милый лекарь, вы напекли бисквитов, чтобы меня утешить? Или каждый день так завтракаете, пока больные лежат по постелям и пьют суп из травы?

– Я намерен баловать тебя весь день, – с улыбкой подтвердил её догадку лекарь. – Всё-таки этакая охапка новостей кого угодно выведет из душевного равновесия.

– Моё душевное равновесие устойчиво, как глухой жеребец Ветер под обстрелом, – сообщила Саша. – Когда я расскажу Семёновичу, какой вкуснятиной меня тут кормили, он будет дуться весь день! Это наш повар, совершенно бездарный, надо сказать, но когда-то он спас папину любимую псину, и с тех пор мы едим пересоленные каши и подгоревшие пироги. В куриных супах у нас чешуя, а в ухе… лучше не думать, что плавает в нашей ухе, а то всенепременно получите несварение. В детстве я мечтала выйти за Семёновича замуж, потому что у него только один глаз, и мне казалось, что это прямо-таки удивительно. Но папа сказал, что никакого замужества, никогда, иначе он отправит меня на необитаемый остров. Он, наверное, из-за мамы так сказал, да? Чтобы я тоже не умерла при родах? Но ведь мама и замуж-то не выходила, так что я всё равно собираюсь умереть старой девой.

Выдав эту тираду, Саша выдохнула. Лекарь выглядел несколько ошалелым, и это было смешно.

– Душа моя, от твоих дуэлей опасностей больше, чем от гипотетических родов, – только и смог сказать он. – И кстати, канцлер пообещал мне награду, если ты прекратишь этим заниматься. Лично для этого явился прямо сюда, пока ты спала.

Саша подпрыгнула на месте, и чудесная лечебница перестала казаться таким уж приятным местечком.

– Сюда? Этот старый хрыч? Да какое ему дело?.. Нет-нет, что я говорю, – опомнилась она и затараторила: – Ну конечно, милый мой лекарь, я немедленно брошу дуэли, это всё равно назло Изабелле Наумовне было, потехи ради! Вот увидите, что я стану паинькой… но какова же будет ваша награда? Вдруг это что-то очень хорошее? Вы обязательно должны её получить!

Лекарь протянул руку через стол, взял ладонь Саши в свою и прижал к морщинистой щеке.

– Душа моя, лучшая мне награда – это твоя длинная и счастливая жизнь, – мягко сказал он. Голубые глаза в утреннем свете казались глубокими, как лесное озеро.

Саша улыбнулась ему, накрыв ладонью его ладонь на своей щеке.

– Я сделаю для вас что угодно, – просто ответила она.

* * *

Через несколько дней Александра Лядова покинула лечебницу, и Гранин надеялся, что больше они не свидятся. Пусть она впредь не получает ранений и не нуждается в его помощи.

Но чего он тогда не знал и никак не мог угадать – что они встретятся снова совсем скоро, а его судьба в очередной шанс совершит невероятный кульбит и подарит возможность наверстать упущенное время.

Глава 4

Поскальзываясь на раннем, ненадёжном ещё снегу, Саша едва не кубарем слетела с крыльца и помчалась к воротам, путаясь в длинных полах распахнутой душегрейки.

– Куда, окаянная, в домашних туфлях? – летел ей в спину зычный голос Марфы Марьяновны, но до кормилицы ли было сейчас Саше, когда она увидела из окна, на каком жеребце приехал отец.

Тонкие точёные ноги, лебединая шея, изящная голова и серебристо-белый окрас – всё было прелестным в этом молодом и явно норовистом животном. Жеребец гневно фыркал, радуясь, что избавился от чужого наездника, косил умными карими глазами на подхватившего под уздцы конюха и явно примеривался, как бы укусить его пообиднее.

– Где вы его взяли, где нашли такое сокровище? – приговаривала Саша, пританцовывая и обходя жеребца по кругу. – Что за стать! Что за окрас!

– Выиграл в карты у Разумовского, – смеясь, ответил отец и вдруг подхватил Сашу на руки, разгорячённый удачной игрой, верховой ездой, ясным утром и самим своим задорным нравом. Саша взвизгнула и захохотала.

– Папа, да бросьте меня, я ведь уже совсем-совсем выросла!

– Выросла, а бегаешь по снегу в лёгких туфлях. Кому потом тебя морсами да чаями отпаивать?

– Марфушке Марьяновне! Да поставьте меня, я побегу на конюшни.

– После, Саша, всё после, – шагая к дому, весело возразил отец. – Сейчас я собираюсь позавтракать с собственной дочерью. Не вздумай променять меня на жеребца.

– Да ведь он красивее и моложе вас.

– Зараза, как есть зараза, – притворно разгневался отец, внёс её в дом, усадил на софу и стянул туфли, согревая огромными ладонями озябшие стопы. Рядом уже топталась Марфа Марьяновна с шерстяными носками наготове, хмурилась озабоченно и недовольно поджимала губы.

– Пожалуйста, Марфушка Марьяновна, только не носки, – взмолилась Саша, – я ведь вовсе не успела замёрзнуть!

Кормилица её признавала только ту суровую шерсть, которая безбожно кололась, почитая её за самую полезную. Отец, безжалостный к Сашиным просьбам, твёрдо и решительно натянул на её пятки вязаные орудия пытки, стянул с плеч душегрейку и повёл к столу.

Изабелла Наумовна, третья гувернантка Саши, уже разливала чай, куталась в шаль и смотрелась скорбной, как и всякий раз, когда хозяин дома проводил ночи за ломберным столом.

– Милая моя, – затараторила Саша возбуждённо, – видели бы вы, какого жеребца выиграл папа! Волшебный, совершенно волшебный. Как жалко его, бедного! Чахнуть всю зиму в городе, где и дышать-то нечем.

– Саша, оставь эту дурную затею, – немедленно вспылил отец, всегда вспыхивающий бурно и быстро. – У меня от тебя голова болит.

– Голова у вас болит от настоек Разумовского, – не смутилась Саша, – и собственного упрямства. Ну что вам за интерес держать меня в городе, ведь вы и замуж меня выдавать не намерены.

– А ты, стало быть, теперь захотела замуж?

– Я захотела в усадьбу, – тоже рассердилась Саша. – Третью неделю ведь уже говорю!

– Что тебе делать зимой в усадьбе? – загремел отец. – Там уже шесть лет никого, кроме глухого сторожа, нет! Поди, и шпалеры отвалились, и дерево рассохлось!

– Ну вот и пора привести всё в порядок.

– Ну почему у всех дети как дети, а у меня наказание божье!

Изабелла Наумовна, невозмутимая и привычная к различным проявлениям лядовского характера, обыкновенно в такие минуты благоразумно хранила молчание, но сегодня и её какой-то бес дёргал за язык.

– А и правда, Александр Васильевич, – спокойно проговорила она, поливая блин вареньем, – отпустили бы вы нас с Сашей в деревню. И сами видите, что девочка места себе в четырёх стенах не находит, с тех пор как…

И замолчала, испуганная.

– Ну вас к чёртовой бабушке, – устало вздохнул отец, – пойду спать. И не подходи без меня к жеребцу, Саша!

Она только молча кивнула, раздосадованная и отцовским невыносимым характером, и оговоркой Изабеллы Наумовны.

Отец строго-настрого запретил все упоминания о том, что Саша побывала в лечебнице канцлера. Тогда, несколько месяцев назад, едва она вошла в дом, как сразу поняла: ох и тяжелы оказались для домашних пять дней её лечения.

Повар Семёнович рассказал, что сначала атаман едва не спятил, когда обнаружил, что Саша исчезла прямо с дуэли, да ещё и раненая. Снарядил всех, кто квартировался зимой в городе, на поиски, но потом пришла золотистая записка от самого канцлера, и тогда атаман окончательно сбрендил, запил, затосковал и грозился развалить Грозовую башню по кирпичику, а самого канцлера разорвать на клочки.

Записка та была сожжена в печи, и написанное осталось в тайне для всех обитателей дома. Известно было только, что говорилось в ней, будто Саша в безопасности и скоро сама вернётся.

И так отец крепко стиснул её в медвежьих объятиях, стоило ей выйти из коляски, которую предоставил огромный Семён, помощник доброго лекаря, что Саша не решилась говорить ни о швах, ни о маме, ни о канцлере.

К чему теперь ворошить прошлое, рассудительно решила она, если ничего уже не изменишь. Она подождёт и заведёт разговор этот позже, когда отец не будет так встревожен. Куда уж теперь спешить, когда Катенька Краузе мертва и никто её не спас.

Однако несчастливая судьба доброго лекаря ужасно её беспокоила, и Саша первым делом отказалась от всех своих потешных дуэлей, запершись дома затворницей и обдумывая, как бы ей встретиться с канцлером.

Не заявишься же к нему домой, велев охране распахнуть двери перед внучкой-бастардом.

Если бы этот страшный и недоступный простым смертным человек хотел увидеться с Сашей лично, то уж как-нибудь бы всё да устроил. Поэтому она совершенно не была уверена в успехе подобной эскапады, но и отступать не собиралась.

Саша совсем уж было решилась отправиться с визитом к докучливой княжне Лопуховой, про которую лекарь говорил, что та приятельствует с канцлером, как Мария Михайловна сама явилась.

В те дни отец не отходил от Саши ни на шаг, встревоженным ястребом кружась вокруг, что было смешно: дуэли тревожили его меньше, чем крошечное соприкосновение с канцлером. Однако безобидная старушка была допущена к Саше безо всяких препон, и они устроились пить чай в зимнем саду, между кадками с лимонами и геранями, а ветер за окном гонял осенние листья.

– Знаю, милая, всё знаю, – княжна Лопухова по-свойски похлопала Сашу по руке, её старомодные букли покачивались. У Марии Михайловны была такая тонкая кожа, какая бывает только в глубокой старости, но держалась она бодро, а в ясных глазах светился острый ум. Саше стало интересно, не варит ли таинственный цыган Драго Ружа омолаживающих снадобий и для неё. – И про голубчика нашего лекаря знаю, и про то, о чём он тебе поведал, и про то, что ты от глупостей своих отказалась. Всё к добру, Сашенька, всё к добру. Это папенька совсем тебя распустил, сумасшедший, шальной мальчишка…

– Не говорите так об отце, – невежливо перебила её Саша и спросила нетерпеливо: – Что же там с лекарем? Какая награда ему была положена?

– Свобода, свобода, милая, – с улыбкой ответила княжна Лопухова. – Между нами говоря, Карл Генрихович безобразно с ним поступил, уж я просила-просила, но куда там! Смерть Катеньки на всех пагубно повлияла, на всех.

– Значит, он теперь свободен? – закричала Саша, и даже слёзы выступили у неё на глазах от счастья за лекаря. – Да где же теперь его искать-то, Мария Михайловна? Куда он пошёл? Что с его семьёй?

– Зачем же тебе его искать, – удивилась Лопухова. – Отпусти его, милая, забудь. Дай бог, и найдёт он своих, всё теперь сложится.

– Да как сложится, когда у человека двадцать два года из жизни вырвали, – всхлипнула Саша и сама себе удивилась. Никогда она не была чувствительной барышней, льющей слезы по всякому поводу, но только одной мысли о несправедливой судьбе лекаря было достаточно, чтобы глаза оказывались на мокром месте.

Вся её молодая пылкость, верность, благодарность принадлежали теперь этому доброму старику с широкими плечами, седыми волосами и небесными глазами.

И только одна мысль о том, что никакое ранение (а Саша уже намеревалась как-нибудь намеренно уязвить себя) не приведёт её больше в светлую лечебницу, вызывала в ней новое желание разреветься.

Никогда больше она не найдёт, не увидит лекаря, не сумеет наградить его за загубленную судьбу и ничего не сможет теперь поделать.

И ведь даже имени его не удосужилась узнать, а теперь уже и спрашивать незачем.

Их дороги только соприкоснулись на несколько дней, да и разбежались снова в разные стороны, и Саша вдруг ощутила такую апатию, такое безразличие ко всему вокруг, что немедленно решила покинуть город и уединиться в деревне.

Старая усадьба манила её воспоминаниями о безоблачных детских годах, собачьем лае, лошадином ржании, криках уток, белоснежных сугробах, бескрайних просторах, скрипе половиц и деревенских ковриках повсюду.

Отец считал, что ребёнка надо воспитывать на свежем воздухе, но вторая гувернантка, мадемуазель Жюли, в один прекрасный день объявила, что этак Саша вырастет провинциальной дикаркой, и тогда они перебрались в столицу. Переезд мало повлиял на Сашин необузданный характер, и как только скандальные её дуэли стали известны публике, мадемуазель Жюли написала полное едкой желчи письмо о том, что атаманова дочка всегда была безнадёжна.

Они прочли это письмо вместе с Изабеллой Наумовной, и третья гувернантка только тонко улыбалась. Её педагогическая метода заключалась в том, чтобы не замечать Сашиных выходок и ловко притворяться, будто её воспитанница – вполне приличная барышня.

* * *

Покончив с завтраком, Саша отправилась к отцу, который уже облачился в халат и пристроился вздремнуть в кабинете. Атаман Лядов не одобрял тех, кто спал при свете дня, поэтому отдыхал не в собственной спальне, а на неудобном диване, словно