Дневник Василисы
Глава 1
«Если ты это читаешь, значит, я где-то рядом. Но мои слова оживут, когда прольётся кровь.»
Кира с силой захлопнула потрёпанную тетрадку, будто пытаясь запереть в ней тот неприятный холодок, что пробежал по коже.
«Ерунда какая-то», – твёрдо сказала она себе вслух, но пальцы сами собой провели по шершавой обложке, на которой угадывались выцветшие звёзды. Отпивая глоток лавандового латте, девушка смотрела в окно. Москва за окном лишь просыпалась, а её день уже начинался с идеально выверенного вкуса. Этот напиток стал её утренним ритуалом. Несладкий, с нежным цветочным ароматом, он идеально встраивался в её расписание: выйти из дома на полчаса раньше, чтобы в спокойствии подготовиться к предстоящему дню. Чистый прагматизм и никаких поблажек. Ни себе, ни кому-либо вообще. Всегда собранная, с ежедневником в сумочке, где был прописанный план действий на каждый день. Стратегия её успеха, в которой включалась каждая мелочь: тренировки и посещение салонов, отдых и покупки разных мелочей. А малейший отход от намеченного приводил её в раздражение.
Что касается латте, то его приятный аромат и мягкая текстура благостной влаги действовали на неё медитативно и успокаивающе. Вот и сейчас она пыталась восстановить баланс и постараться не нервничать. Странное и совершенно новое чувство назревало у нее внутри, но пока она не могла понять, что именно с ней происходит, и принимала это как тревогу за опоздание подруги.
.«Ну где же она? Вечно в своих фантазиях, в облаках летает. Ленка, Ленка, не придешь или опаздываешь, дай знать. Два слова в смс. Ну сколько раз говорить? Хотя чего это я… У меня еще целых 18 минут», – думала Кира, кинув взгляд на темный экран айфона.
Отставив чашку в сторону, девушка снова посмотрела на дневник. «Философия жизни», – с лёгкой иронией подумала она, вспомнив недавнюю статью в глянцевом журнале. Пафосные формулировки были так далеки от её мира цифр и контрактов, но она должна была держать руку на пульсе и разбираться в разных трендах и вениях.
Кофейня была островком непредсказуемого совершенства. Она позволяла контролировать мелочи и при этом давала возможность отвлечься от рутины. Сейчас этот баланс нарушила дурацкая тетрадь с детскими страхами и пророчествами, которые всё перевернули с ног на голову.
Кира отпила ещё один глоток, но знакомый вкус лавандового латте сегодня казался горьковатым. Взгляд снова упёрся в шершавую обложку. «Выбросить. Самое логичное решение. Просто нужно дождаться Лену, обсудить покупку участка и сроки сноса и начало работ. И выкинуть этот архивный хлам на обратном пути!» – вела свой внутренний диалог Кира.
Девушка потянулась к дневнику, чтобы убрать его с глаз долой, и её взгляд вдруг упал на идеальный маникюр. На указательном пальце, чуть ниже кутикулы, алела крошечная ранка – бумажный порез от жёлтой страницы. Совсем незначительная. Почти зажившая. И почему-то фраза «когда прольётся кровь» вдруг отозвалась в сознании навязчивым, колким эхом.
Кира почувствовала, как воздух стал более густым, всё пространство замедлилось и стало осязаемым, медленно затягивающимся пеленой белой дымки. Ощущение, что она и тут и не тут одновременно. Видит себя со стороны и внутри себя. Её сознание куда-то неслось.
Вдруг. Звуки реальности резко ворвались в пространство, и она очнулась от этого состояния и осмотрелась по сторонам. В этот утренний час кто-то громко говорил по телефону, звенели чашки, смеялась компания у столика у окна, пахло кофе и дорогими духами. Современная Москва, её Москва. Здесь, в этом стильном кафе с панорамными окнами, не было места детским страшилкам из какого-то деревенского дневника.
Все началось неделю назад, когда она купила старый дом под Звенигородом с практической целью – как выгодную инвестицию. Место живописное, участок большой. Оставалась лишь снести ветхое строение и построить современный коттедж – идеальный план.
Всё шло как обычно, пока она не нашла на чердаке, в запылённом сундуке под грудой старых газет, эту тетрадь. Объяснить логически, почему и зачем она туда полезла, она не могла, ну раз сделано, то сделано. Теперь надо было поделиться всем этим с подругой Ленкой. Которая верила во всякую чушь про домовых, призраков, порчи и всякую эзотерическую чушь, включая гороскопы и Таро.
Первая фраза, которую она прочла в дневнике, была:
«Если ты это читаешь, значит, я где-то рядом. Но мои слова оживут, когда прольётся кровь.»
Кира фыркнула, вновь вспомнив эту фразу, и отодвинула дневник, поставив на него чашку, как на обычную подставку. «Прольётся кровь». Драматично, – мысленно протянула Кира. – Очень даже драматично. Так начинать – прямо как в дешёвом детективе», – в её голове не прекращался монолог.
Она перевернула тетрадь, взглянула на первую страницу. «Сентябрь 1977 года». Значит, последняя запись – август 1978-го. Почти год. Интересно, сколько ей было? Судя по округлому, еще не сформировавшемуся почерку в начале – лет одиннадцати. А эти каракули в конце… Словно руку ребёнка дёрнули. Или выбили из рук. Последняя запись обрывалась на полуслове: «Они меня нашли, значит…»
«Значит…» Что? – Кира мысленно перебирала варианты, скучая. Значит, мне пора бежать? Значит, это конец? Значит, я не смогу спрятаться? Классический сюжет для деревенской гопницы с бурной фантазией. Начиталась, должно быть, сказок про Бабу-Ягу и Кощея, а потом вообразила себя героиней собственного фольклорного триллера. Ну что , такого загадочного могло произойти в далекие восьмидесятые? Это не наше время, и дети сами гуляли, потому что было безопасно, и маньяки по улицам не расхаживали, тем более в каком-то захолустье, в деревне? Кто её нашел? Что за подростковый бред?» – голова раскалывалась от вопросов.
Возраст дневника – конец семидесятых – вызывал у неё лишь лёгкое, отстранённое любопытство, как артефакт эпохи, о которой она знала лишь по старым фильмам и рассказам родителей. Пыльный реликт, не более того. Его можно было сдать в букинистический, отдать какому-нибудь краеведу – пусть развлекаются. Мысль выбросить его в мусорный бак рядом с кофейней всё ещё казалась ей самой логичной.
«Но если ей было одиннадцать в семьдесят седьмом… То к августу семьдесят восьмого – двенадцать, от силы тринадцать. Совсем ребёнок. И что такого могло случиться в глухой деревне в семьдесят восьмом, чтобы ребёнок писал такое? – едва мелькнуло у неё. Может, соседи какие неадекватные? Или в семье проблемы? Детские страхи, раздутые до вселенского масштаба».
Кира снова отпила глоток латте, но напиток казался пресным. Её взгляд вновь упал на её собственные, идеально ухоженные пальцы. На указательном, чуть ниже кутикулы, краснела маленькая ранка – порез. Совсем крошечная ранка . Почти зажившая.
И почему-то фраза «когда прольётся кровь», эта дешёвая драма деревенской девочки, вдруг отозвалась в сознании навязчивым, глупым эхом, от которого по спине пробежал ещё один, совсем необъяснимый холодок.
Девушка посмотрела на часы. Подруга явно опаздывала.
«Совсем потрясающе, – подумала Кира. – Теперь у них не будет времени обсудить покупку – она уже представляла, как будет хвастаться своей деловой хваткой, – и хотелось ещё рассказать об этом нелепом дневнике. Может, его в какой-нибудь музей отдать? Или просто выбросить?..»
Мысль выбросить показалась ей самой логичной, но что-то внутри едва слышно протестовало. Она снова потянулась к дневнику, уже чтобы убрать его в сумку и забыть, но её взгляд вновь упал на её же собственные, идеально ухоженные пальцы. И почему-то фраза «когда прольётся кровь» вдруг отозвалась в сознании навязчивым, глухим эхом, от которого по спине пробежал ещё один, совсем необъяснимый холодок. Она резко отпила остатки латте, уже почти остывшего. Достала телефон. Ни звонков, ни сообщений. «Видимо, Ленка снова исчезла в своём вечном утреннем аврале», – подумала Кира.
«Встретимся утром в кафе, отпразднуем! Уж я тебе тогда всё расскажу!» – гласило последнее сообщение, отправленное за полночь подругой.
– Ну конечно, – с долей раздражения подумала Кира. Весь мир вертится вокруг её шефа-строителя. Но именно этот шеф и его компания были сейчас Кире нужны. Через Ленку можно было решить всё – и утилизацию старого дома, и постройку нового, – без лишних тендеров и потерь времени. Ради этого стоило терпеть её хронические опоздания.
Она отправила в ответ короткое: «Не дождалась! Жду вечером в гости. С шампанским.». Сунула старый дневник в кожаную папку, поверх деловых бумаг, словно запечатывая случайную вспышку непрофессиональной сентиментальности.
Встала, поправила идеально сидевший на ней пиджак и вышла на улицу, где московское утро встретило её гулом пробок и порывистым ветром.
Глава 2
Кира поднялась в свой кабинет не на лифте, а по парадной лестнице, отделанной тёмным мрамором. Она любила это короткое действо. Отмеренные шаги, отголоски её каблуков под высокими сводами, безмолвное подтверждение её права находиться здесь, в сердце финансовой империи «Альфа-Капитала». Её личный «карьерный лифт» – это был не просто подъёмник, а инструмент управления временем и впечатлением. Каждый шаг – это признание успеха и маленькое движение к совершенству. Но сейчас ей нужно было время, чтобы окончательно стряхнуть с себя назойливый осадок от той дурацкой тетрадки.
Её профессию в отделе маркетинга называли элегантно: «менеджер по работе с премиальными клиентами». На деле же Кира была профессиональной охотницей за доверием. Добычей Киры Викторовны были не просто деньги, а доступ к капиталам самых закрытых людей страны – наследников состояний, владельцев профильного бизнеса, владельцев «заводов и пароходов», жён чиновников и звёзд шоу-бизнеса. Она изучала их не через финансовые отчёты, а через соцсети их детей, через блоги их жён, через предпочтения в вине и искусстве. Кира знала, кому предложить эксклюзивную карту с доступом в закрытые клубы, а кому – тихую, анонимную схему управления активами где-нибудь в Швейцарии. Её деловая хватка заключалась не в натиске, а в умении находить невидимые нити, за которые можно дёрнуть, чтобы кошелёк клиента открылся сам.
Этому же принципу была подчинена и внешность – безупречный инструмент, работающий на создание нужного образа. Длинные волосы цвета тёмного янтаря были убраны в идеально гладкий низкий пучок, который не менял свою форму в течение всего дня, подчеркивая четкость линии подбородка и высоких скул. Ни одной выбившейся пряди – только холодная, отполированная элегантность. В её строгом чёрном платье-футляре от La Perla и туфлях-лодочках Manolo Blahnik не было ни намёка на кокетство, только безмолвное заявление о статусе и самодостаточности. Она была живым воплощением девиза банка: «Надёжность, воплощённая в элегантности».
Рабочий стол был образцом минимализма: два монитора, дизайнерская лампа и ни одной лишней бумаги. Папка с найденным дневником лежала в нижнем ящике, и Кира мысленно пообещала себе выбросить её в ближайший мусорный бак по дороге домой.
Утренняя летучка прошла в привычном ритме. Подчинённые докладывали, Кира Викторовна задавала чёткие, почти хирургические вопросы, вскрывающие суть проблем.
– По клиенту Орлову, – докладывал молодой аналитик, – всё согласовано, но он тянет с подписанием. Говорит, изучает альтернативные предложения.
– Альтернативы его не интересуют, – парировала Кира, не глядя на экран с графиками, а изучая свой маникюр. – Его интересует статус. Его сын на прошлой неделе вступил в яхт-клуб в Монако. Пошлите ему на личную почту приглашение на закрытый приём посла Бельгии, который мы спонсируем на следующей неделе. В теме письма напишите: «По рекомендации клуба «Монако». Он подпишет всё ещё до начала приёма.
В переговорной повисло краткое молчание, полное уважения. Кира поймала на себе восхищённый взгляд стажёрки – та с восторгом разглядывала её идеальный маникюр тонкого, почти телесного оттенка и массивные бриллиантовые серьги в мочках ушей – её единственное и потому вдвое более заметное украшение. Взгляд же коллеги-конкурента был холодным. Он скользнул по её фигуре, подтянутой ежедневными часами в спортзале, по безупречному крою её блейзера, и в его глазах читалось раздражение. Её внешность была её доспехами, и он не знал, как найти в них слабину. Это всегда её лишь забавляло. Она выстроила свою жизнь, как идеально отлаженный механизм, где каждая шестерёнка – карьера, связи, образ – была на своём месте. Без изъяна.
Иногда, в редкие минуты тишины, она думала, откуда в ней эта жажда тотального контроля. Ответ всегда лежал на поверхности. Родители-дипломаты, с детства приучившие её к самостоятельности. После второго курса они уехали в Брюссель, оставив ей московскую квартиру и установку «быть лучшей». Они виделись раз-два в год, общение свелось к формальным звонкам по праздникам и редким фотографиям в семейном чате. Бабушек и дедушек она не знала вовсе – одни умерли рано, другие по версии мамы жили где-то далеко, в той самой глубинке, что вызывала у неё смутную тоску, смешанную с брезгливостью. Семья – это была абстракция, ненадёжный актив. Единственное, на что можно было положиться, – это она сама.
Именно в этот момент, когда она с наслаждением погружалась в разбор сложного договора, её взгляд упал на руку, лежавшую на клавиатуре. Рядом с идеальным, нежно-телесного оттенка лаком, ярко алела та самая маленькая ранка. Бумажный порез. Он был таким незначительным, что его можно было бы и не заметить. Но только не она, Кира не могла пропустить ни малейшую неточность, ни малейший изъян в своей внешности.
Только сейчас в своем кабинете, оставшись одна, девушка заметила какие-то странные вибрации в воздухе. И вдруг с абсолютной, кристальной ясностью осознала, что порез этот… горит. Совершенно сухой, будто он случился не полтора часа назад, а несколько дней. Горит. Не было ни намёка на сукровицу, не на раздражение. Просто тонкая красная линия на коже, как нарисованная, которая горела синим огнем. Кира закрыла глаза и вновь взглянула на ладонь, искорки неровного синего свечения исходили от тонкой нити пореза.
И в голове, ясно и чётко, прозвучала чужая мысль, написанная детской рукой сорок лет назад: «…мои слова оживут, когда прольётся кровь».
В кабинет постучали. Вошёл её заместитель с папкой документов. Кира Викторовна резко сжала руку в кулак, пряча палец. Это движение заставило её обратить внимание на собственную внешность, отраженную в экране потухшего компьютера: на дорогие часы Cartier Tank на тонком запястье, на идеальную линию бровей, выщипанных до миллиметра, на полные, но лишённые помады губы. Всё в ней было символом контроля, но в отражении она себя не узнала, что-то явно изменилось. Но что? Всё было в какой-то дымке… Всё было идеально, как всегда, всё. И в то же время явно что-то было иначе.
Всё, кроме этого дурацкого, необъяснимо сухого пореза от старого дневника.
– Что там? – её голос прозвучал резче, чем она планировала.
Но внутри у неё что-то перевернулось. Механизм дал сбой.
Глава 3
Ключ повернулся в замке с тихим щелчком, который гулко отозвался в пустоте. Кира переступила порог своей трёхкомнатной квартиры в башне «Меркурий Сити» и на мгновение замерла, прислушиваясь. Тишина. Идеальная, стерильная, купленная за большие деньги тишина. Ни детского смеха, ни приглушённого голоса из телевизора, ни даже кошки, трущейся о ноги. Только гул кондиционера и отдалённый шепот города за панорамными окнами, похожий на шум океана в морской раковине.
Она заказала ужин на двоих из её любимого итальянского ресторана – тальятелле с трюфелями, салат с буратто с помидорами, тирамису. Курьер обещал доставить через час. Ровно столько, чтобы принять душ и прийти в себя.
Под струями почти обжигающе горячей воды она пыталась смыть с себя не только дневную усталость, но и навязчивое ощущение чего-то инородного, что проникло в её жизнь вместе с той тетрадкой. Она мысленно составляла список дел на завтра, вспоминала условия договора с Орловым, всё, что угодно, лишь бы не думать о сухом порезе на пальце и детских каракулях.
Завернувшись в мягкий белоснежный халат, она грациозно прошла в гостиную, где мягкий свет дизайнерского торшера создавал уютную атмосферу. Этот торшер был куплен всего несколько дней назад на выставке ARTDOM, ставшем главным событием в мире интерьерной моды. Мероприятие собрало под своим крылом ведущие мировые и локальные мебельные фабрики, а также лидеров и экспертов дизайнерской индустрии.
Там её ждал Валентин Германович, очередной VIP-клиент, с которым она должна была сопровождать заключение сделки. Кира Викторовна выступала в роли официального представителя и гаранта банка, что придавало ей особую значимость в этой встрече. Как ни странно но рассматривая торшер она вспомнила приятную улыбку Валентина Германовича и то случайное прикосновение к ее руке. Лишь миг, но такое приятное воспоминание. Девушка посмотрела в окно.
За окном неоновыми отблесками играли огни вечерней Москвы. Повалилась на диван из белоснежной экокожи, машинально закинув ноги на подлокотник, чтобы улучшить отток крови. «Пять минут, и я встану, накрою на стол…и дождусь Ленку» – последняя внятная мысль промелькнула и растворилась. День, начавшийся со странного пореза и продолжившийся напряжённой работой, взял своё. Дыхание выровнялось, веки сомкнулись.
И тогда пришёл сон.
Он был настолько реальным, что у неё в ноздрях защекотало от пыли. "Она стояла в центре комнаты того самого старого купленного дома. Кира ощутила ледяной пол под босыми ногами, гуляющий сквозняк обувал ее лицо. Легкая дымка пыли становилась осязаемой. Лучи заходящего солнца, густые, как мёд, пробивались сквозь щели в ставнях, выхватывая из мрака клубящиеся пыльные вихри. В углу чернела зевающая пастью старая печь, а посреди комнаты, подпирая низкий потолок, стояла массивная деревянная опора – когда-то она служила основой для давно снесённой перегородки.
Кира не хотела смотреть на него, но не могла отвести глаз. Деревянный столб вдруг пошевелился. Плотная, смолистая текстура начала двигаться, набухать, проступать наружу. Из ствола проступили черты – глубокие борозды-морщины, выступ скулы, скорбная складка рта. Это был лик древнего, молчаливого лесного старца.
Старый чур, словно оживший во времени стал расти заполняя собой все пространство небольшой комнаты. Чем больше Кира всматривалась в его грубо обтесанную поверхность тем больше ее сердце наполнялось страхом.
Глаза чура, вырезанные в древесине, были пустыми, но в какой-то миг и они ожили, в их глубину затягивало и манило, давая прилив уверенности и таинственности. Они смотрели прямо в душу, вызывая необъяснимое смешанное чувство тревоги и восхищения. В них читалась тоска по временам, когда человек и природа жили в гармонии. Его присутствие наполняло воздух первобытной силой, словно сама природа говорила через него.
Девушка почувствовала, как её сердце забилось быстрее, а дыхание стало прерывистым. Этот древний чур, казалось, обладал собственной волей и мог поведать ей тайны и раскрыть самые потаенные секреты, скрытые в глубинах её души. Кира не могла сопротивляться, а лишь наблюдала происходящее.
Лик не застыл. Он поплыл, исказился. Черты расползлись, ссохлись, стали вдруг более острее и злее. Дерево словно усохло, сгорбилось, превратившись в скрюченную, худосочную старуху с крючковатыми пальцами-сучьями. В её безглазых впадинах копошилась тьма, а беззубый рот беззвучно шептал проклятия. доносился лишь гул неясных звуков , от которых тело наполнялось первородным ужасом.
И вновь все стало меняться. Старуха словно сложилась внутрь себя, сжалась до хрупких, детских размеров. На месте страшной карги теперь стояла маленькая темноволосая девочка с чуть волнистыми, растрёпанными волосами. Она была не по-детски с взрослыми глазами, такими потаенными и мудрыми, словно прожила множество столетий.
И тогда девочка медленно подняла на Киру свои горящие чёрные глаза.
Сначала в их бездонной глубине скользнуло что-то очень родное и знакомое, такое теплое и душевное. Отблеск отозвался не в теле девушки, а в её сознание. Но он быстро изменился, стал набирать силу, заливая всё глазное яблоко алым, густым, как смола, светом. Глава маленькой девочки превратился в две кровавые раны, из которых вот-вот хлынет поток.
Вдруг. Алая пелена залила глаза Киры, её лицо, тело, комнату, весь мир. Не успев осознать происходящее, раздался оглушающий, разрывающий барабанные перепонки крик. Этот крик вобрал в себя все звуки ночного кошмара – и скрип дерева, и оглушающий шёпот старухи, и её собственный немой ужас. Он был соткан из одной-единственной фразы, вбитого в сознание, как гвоздь:
«КОГДА ПРОЛЬЁТСЯ КРОВЬ!»
Резкий, настойчивый звонок в дверь врезался в кошмар, как удар током. Кира дёрнулась и села на диване, сердце бешено колотясь о рёбра, горло было сжато от сдавленного всхлипа. Гостиная была залита привычным светом дизайнерского торшера, за окном по-прежнему горели огни Москвы.
Звонок повторился. "" Курьер." – промелькнуло в голове здравая мысль.
Девушка потянулась к телефону дрожащей рукой, чтобы открыть домофон, и в этот момент её взгляд упал на её босые ноги.
На её идеально ухоженных ногах , с педикюром. На ступне зацепившись за мизинец, тянулась ниточка желтой травинки и крупинки тёмной, влажной земли…
Глава 4
Дневник Василисы. ( Тетрадь пятая)
12 сентября 1977 года, понедельник.
Бабушка говорит, что я как берёза – пускаю корни в бумагу. Четыре тетради уже исписаны, начала пятую .
В школе Нина Петровна похвалила моё сочинение про лето, сказала, что у меня богатое воображение. А я ничего не придумывала. Просто написала, как мы с бабкой по росе зверобой собирали, как она шептала над ним, чтобы силу свою не растерял. И как с деревьями общаться . И как ворона на плетне каркала, а бабка сказала, что это не к худу, а просто ворона весть принесла .Смешные они, не верят. Я много чего могу рассказать и о снах и о страннике и о…( слово затерто каплей воды или слезой). А, они не верят. Сказки говорят.
Сережка и Витька после уроков в «войнушку» играли, звали меня. Я бросала портфель за сараем и с ними. Бегали долго. Потом в "Казаки- разбойники "стали играть.. Потом в сад бабки Кати за грушами лазили. Вкусные у нее груши, видимо сорт какой-то особенный. Надо будет спросить у нее, если конечно она не узнает что мы практически все грушу оборвали. На самом верху еще с десяток есть, но там не достать. Опять приходил странник.
16 сентября 1977 года, пятница.
Опять этот вошка-тряс Марков на математике подсказки шепчет, а сам-сам ничего не знает. Сказала ему, чтоб отстал. А он ребят на перемене собрал: «Посмотрите на меня, какая я ненормальная». Ну и пусть. Дураки они все. Не понимают, что мне только подумать стоит. Дураки.
Зато мне сны интереснее сняться , яркие такие и я постоянно летаю. Как же там здорово, во снох. Жаль ,что надо просыпаться.
21 сентября 1977 года, среда.
В школе сказали, что будут проводить выставку . Надо поделки принести. Пока не знаю, что нести. А для старших классов осенний бал. Везет. (Вся страница изрисована листьями клена и цветами, рисунок цветными карандашами.)
22 сентября 1977 года, четверг.
Когда шла со школы, увидела у калитки тети Вали крышку гроба.Я все знала. Страшно. Бабушка сказала, что умерла Никитична. Странник предупреждал. Только я что сделаю? Я чем помочь могу? Зачем мне это всё нужно знать?(Клетки тетради расплылись от влаги попавшие на лист, на полях нарисован крест и холм.)
23 сентября 1977 года , пятница.
День прошел как обычно, школа, уроки.Мальчишки пошли на речку с ночевкой, меня не взяли. Говорят, я неприятности притягиваю. А я лишь тогда предупредила, чтобы у колодца не шастали. Страх от него шел… Откуда мне было знать, что они решат на веревке вниз спускаться? Додуматься же еще надо было до такого. Дураки!!!! Как что, так я сразу ведьма! ПРИДУРКИ.
26 сентября 1977 года, понедельник.
Сегодня ночью странный сон был. Будто иду по земле босая и так хорошо и травка зеленая и птички поют , к дому подхожу. А люди шепчут вокруг : " Ведьма, Ведьма." а, мне не страшно я знаю, что я под защитой и что все хорошо и бояться не нужно. К дому подхожу, он старенький не такой как у нас, белый какой-то потолки низкие.
Как будто и мой дом, и не мой, но всё как-то не так… Печь холодная, пыли, грязи – по колено. И стоит посреди горницы тот самый столб, что потолок держит. Смотрю на него, а у меня в животе холодеть начинает… И вот этот столб… зашевелился. Дерево стало как живое, поплыло, и проступил в нём лик. Строгий и добрый старец, длинные руки, длинные волосы. Глаз нет, а видит. Смотрит на меня. Потом он сморщился, ссохся, стал как древняя старуха, на бабушку чем-то похожа, только скрюченная вся, как узлом связана. Шепчет что-то, не разобрать, а по спине мурашки. А потом… Она в девушку превратилась. Она на меня смотрела, такая красивая, я таких только в кино видела, когда летом в летний кинотеатр привозили иностранное какое-то. Так вот, там артистка такая же красивая была, только та черно-белая, а эта нормальная, живая, только в каком-то уж белом халате, странный такой халат, и босая, совсем босая, а пол холодный, это я тоже почему-то запомнила, и грязный.
А вот еще вспомнила.. глаза ее вдруг красными стали , как спелые ягоды , алые такие . И потекло из них. И я закричала. Не от страха, а от чего-то другого… от жалости, что ли? Или от злости? Страшно почему то не было.. просто проснулась в слезах.
Когда проснулась, бабушка уже сидела на кровати, руку на лбу держала.
«Кричала во сне, внучка, – говорит. – Кричала так, будто тебя режут». Я ей про сон рассказала. Она помолчала, потом перекрестила меня и прошептала: «Это не сон, а знамение. Дом показывает свою душу и потерянную душу, что ищет свет, боль чью-то, чужую боль. Будь осторожна. А сны записывай, как учила».
А я и сейчас не понимаю , чья это за боль и что за душа и зачем вообще это мне все? Не понимаю.
28 сентября 1977 года, среда.
Сегодня весь день вспоминала тот сон. Бабушка с утра в лес ходила, травы сейчас летние перебирает. Молчит. А я ловлю себя на мысли, что нам нужно скоро уехать отсюда, новый дом какой-то нас ждет. И столб этот, будто он и правда на меня смотрит сквозь время и пространство.
В школу не хожу второй день, сказала, что заболела. Хорошо же я умею нагонять на себя болезни, когда мне это нужно. Только вот опять с мальчишками не получится, надо доиграть свою роль, а то заподозрит еще что-то бабуля.
Глава 5
Сделав глоток из бокала с шампанским Кира смотрела в окно. Пузырьки в бокале искрились слишком жизнерадостно, словно издеваясь над её настроением. Подруга Ленка, развалившись на диване из белой экокожи, жестикулировала, рассказывая о новом «мужчине своей мечты».
– Представляешь, он сам мне позвонил! Не я ему, типа: «Вы знаете, я не намерена вступать в новые отношения», а он мне! – она выдохнула, закинула ногу на ногу и с улыбкой продолжила.
– После моего дурацкого развода я уже думала: всё, приплыли, вокруг только подкаблучники и инфантилы. А он… такой… Олег. Владеет целой строительной фирмой! Не то что мой бывший, который до сих пор маме звонит, чтобы спросить, как суп сварить. И знаешь, мы так сошлись! Я, конечно, потом Нателле позвонила, заказала у нее натальную карту и на совместимость. Ну, ты ее знаешь, я говорила, Нателла – мой астролог. Так вот, у него Венера в Тельце, а у меня Луна в Деве. Это же идеальная совместимость! Гармония быта и финансовый поток. Наконец-то мужчина, который не боится ответственности.
Она сделала глоток шампанского, наслаждаясь моментом.
– А ведь вся моя проблема – это травмы детства, я в этом просто уверена. Всё мама виновата с её вечным «будь лучшей», «мужчина должен обеспечивать» и «в сорок лет ты уже старая дева». Она во мне этот комплекс неполноценности и вырастила! Я вот с психотерапевтом своим разбираю, он говорит, мне срочно нужно проработать эти установки. Я даже думаю махнуть на Гавайи на курс реабилитации – там один гуру просто волшебный, ему все эти блогеры молятся. Маникюрша моя, Ирочка, ей делала та же, что и Алене Свиридовой, так вот она мне его и посоветовала! А ещё Ирочка дала контакты одной крутой гадалке, к которой даже телезвезды обращаются! Говорит, та по фото может сказать, есть ли порча на человеке и когда выйдешь замуж. Может, и мне сходить, для профилактики? А то мало ли что, Олег такой серьёзный, нельзя ничего пускать на самотёк…"
Кира кивала, делая очередной глоток «Вев Клико», казался ей сегодня кислым. Она ловила себя на том, что она совсем в другом месте быть должна, не здесь. Болтовня Ленки превращалась в какой-то белый шум, и она уже вообще не понимала, о чем идет разговор. Ощущение были странные, словно все звуки стихли, и только внутренний покой и ровное дыхание, ритмичное биение сердца. И даже эти звуки исчезают.Полная идеальная тишина.
Хлопок новой открытой бутылки шампанского вернул ее в реальность.
– Считает, во сколько раз акции поднимутся в «Газпроме». Ведь у него целая строительная фирма и дом на Рублевке вроде. Хороший актив, – Лена не прекращала болтать и наслаждаться шампанским, не обращая внимания на застывшую у окна подругу.
Конечно, в свои тридцать два Кира не была монашкой. Несмотря на свою внешнюю привлекательность и успех в карьере, она не могла найти мужчину, с которым ей хотелось бы связать свою жизнь. К сожалению, все ее увлечения и отношения долго не длились. Были разные мужчины и спортивного телосложения, и умные, и успешные, и даже красиво ухаживали, но отношения никогда не переходили за рамки приятных встреч и разговоров. Это было связано с тем, что между ней и миром мужчин существовало невидимое стекло, сквозь которое она могла видеть, но не могла почувствовать.
Она знала, что успешные женщины за тридцать часто сталкиваются с определенными трудностями в поиске партнера. Вдруг в голове ее она явно увидела строки из статьи, которая гласила :
"...С одной стороны, они обладают высоким уровнем независимости и самодостаточности, что является привлекательным качеством. С другой стороны, эти качества могут отпугивать потенциальных партнеров, которые чувствуют себя менее уверенными или не готовы к серьезным отношениям с сильной и независимой женщиной.Кроме того, успешные женщины часто заняты своей карьерой и личными достижениями, что оставляет мало времени для построения и поддержания отношений. Это может создавать впечатление, что они не заинтересованы в серьезных отношениях или что у них нет времени на партнера.Однако, несмотря на все эти трудности, успешные женщины за тридцать продолжают искать свою вторую половинку. "
В раньше это Киру очень огорчало, а сейчас она, с этим смирилась и просто строила свою карьеру, зная, что рано или поздно она встретит своего. В крайнем случае ЭКО еще никто не отменял, и она позаботилась о своих "будущих активах".
– Кирюха, ты меня вообще слушаешь? – Ленка надула губы. – Ты какая-то отстранённая. Небось опять о работе думаешь, у тебя не голова, а вычислительный центр. Или нет, ты же о своем новом участке думаешь? Мы же вроде это собрались отмечать, твои инвестиции в мечту о загородном доме. Ну, рассказывай, как всё прошло? Нашла свою подмосковную резиденцию?
– Всё прошло гладко, – Кира отставила бокал. – По-деловому. Как всегда. Даже особо рассказать нечего. Документы, деньги, ключи от перекошенного забора с амбарным замком, еще при царе Горохе ковали. Ну да ладно… Всё как всегда прошло. Но был… один странный момент, – она помедлила, давая себе внутренний приказ не делать из этого ничего значительного.
– Ой, рассказывай! – Лена придвинулась ближе, с готовностью выслушать очередную деревенскую байку, заодно наполнив бокал игристым напитком.
Кира вдруг четко вспомнила свои ощущения и почувствовала холод в руках. На самом деле, когда её пальцы коснулись холодного, ржавого металла того замка, по спине пробежал противный холодок. Будто она взяла в руки не ключ, а какую-то древнюю, зловещую реликвию.
Кира присела рядом с Леной и поделилась.
– Когда риэлтор ушел, а я еще раз всё обошла и уже закрывала дом. К калитке подошла старая бабушка в таком цветастом платочке, ну ты знаешь, и я из вежливости поздоровалась, – продолжила Кира, – сказала, что теперь я тут хозяйка. А она так на меня посмотрела… Фыркнула и проворчала себе под нос: «Ну да, ведьма. Ведьмин дом только и купит». И в тот миг мой мир, идеально выстроенный мир, состоящий из логичных сделок и материальных активов, дал трещину. Слово «ведьма», произнесённое этим хриплым шёпотом, прозвучало не как оскорбление, а как констатация факта. Как диагноз. Я только сейчас это осознаю. А, еще ..
– Ну знаешь, деревенские суеверия, – тут же отмахнулась Ленка вслух, стараясь поймать прежнюю интонацию и перейти к рассказу о своем свидании с Олегом. – Что с них взять? Они все дикие за МКАДом, ты сама знаешь.
У Киры, наоборот, все сжалось внутри в тугой, тревожный узел. Мысли опережали друг друга: «Почему «Ведьмин дом»? Почему с большой буквы, будто это официальное название? И почему это странное, иррациональное чувство, что старуха была права?» – мысли не отпускают её до сих пор.
Ленка фыркнула, еще веселее: – Ну, деревенские сумасшедшие, чего с них взять? Могла и плюнуть в тебя для полного антуража.
– Я тоже так подумала, – голос Киры стал тише. – Отмахнулась. Но потом… Потом я нашла дневник. Ты знаешь, я сама не понимаю, какого черта я полезла на чердак. Меня просто потянуло после этих слов вернуться в дом и полезть на чердак. Там всего-то небольшая скошенная веранда, одна большая комната и печь. Старый хлам. И лестница на чердак. Меня просто туда потянуло, словно кто-то позвал. Я туда. А там один-единственный сундук. Сверху мешки, газеты. Я смахнула всё. Там, конечно, тоже разного хлама: платки и нитки, и какие-то мешочки с травами, колбочки разные и маленькая шкатулка, а в шкатулке тетрадь....
Девушка немного поёжилась, ощущая странный холодок по спине, и, вобрав в себя побольше воздуха, на одном дыхании выпалила:
– И потом ещё мне сон приснился, как раз перед твоим приходом. Странный такой. Про тот дом, про какую-то девочку… И там звучит фраза…
Кира вдруг замялась, не решаясь выговорить её вслух..
– Какая фраза? – Ленка наклонилась, заинтересовавшись, смотрела на Киру выпученными глазами.
– «…Когда прольётся кровь», – чуть слышно произнесла Кира.
В комнате повисла тишина. Веселье с лица Ленки схлынуло, сменившись лёгкой озабоченностью.
– Слушай, – наконец сказала она. – Ты не поверишь, но я тут на днях с Ольгой говорила, она у подруги была на Рублевке, а та как раз месяц назад к одной ясновидящей каталась, так вот та всё говорит и сны разгадывает, и на картах гадает. Надо к ней скататься… Правда, это в Тверской области где-то… Ну что нам… На выходных и скатаемся.
Кира почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Её рациональная картина мира дала ещё одну, более глубокую трещину. Дневник, сон, а теперь и эти странные ощущения.
—А, Может, тебе к тарологу сходить? – негромко предложила Ленка. – У меня есть одна проверенная, очень сильная. Она точно скажет, может на тебя что-то навели что-то , пока ты по чердакам лазила. Ну или по ветру подцепила? Может та тетка сама ведьма, просто ты явно какая-то другая..
– К гадалке? – Кира с силой поставила бокал на стол. – Лен, ты серьёзно? Я в банке работаю. Моя валюта – цифры и факты, какие гадалки какие карты Таро? Ты о чем вообще?
– Ну я же вижу, что тебя это всё выбило из колеи! – развела руками подруга. – Просто проверь. Для собственного спокойствия. Ну или давай все-таки в Тверь скатаемся?
Кира только вздохнула, доказывать что-то Ленке было бесполезно.
Через часа два Лена ушла, оставив после себя запах дорогих духов и лёгкое чувство вины за свой скепсис. Кира осталась одна в тишине. Она подошла к панорамному окну, глядя на огни ночного города. «Ведьма. Ведьмин дом». Слова старухи, детский почерк в дневнике, леденящий сон – всё это складывалось в тревожную мозаику.
Она была скептиком. Но крошечное, навязчивое зёрнышо сомнения было уже посеяно. И оно пускало корни.
Глава 6
Сегодня Кира решила прийти на работу пораньше, надо было разобраться с навалившейся рутиной. По дороге в офис, как всегда, заскочила в кафе и купила свой обожаемый лавандовый латте.
Офисный день ворвался в её сознание с первой же чашкой кофе. Вернее, с его вкусом. Вернее, с его отсутствием.
Кира сделала первый глоток своего утреннего латте – и поморщилась. На месте нежного, чуть сладковатого вкуса была безвкусная, чуть горчащая жижа. Она не была испорченной. Она была… пустой. Будто кто-то вынул из неё саму душу, её фирменный «вкус успеха». Она отставила стаканчик, чувствуя раздражение. «Недостаточно сиропа, новый бариста», – автоматически нашла рациональное объяснение. Сегодня она не сидела в кафе, а взяла с собой по дороге.
Но объяснить то, что начало происходить дальше, было уже сложнее.
Первую встречу с важным клиентом из Швейцарии пришлось прервать на полуслове. От него, от этого ухоженного мужчины в идеальном костюме от Brioni, вдруг потянуло тем самым кислым, сырым запахом земли, который она до сих пор не ощущала. Запах был настолько осязаемым и отвратным, что у Киры перехватило дыхание. Она извинилась, вышла, сделала несколько глотков воды у кулера. Вернувшись, с облегчением обнаружила, что запах исчез. «Показалось. Сквозняк из вентиляции принёс какую-то гадость», – убедила она себя.
Второй раз это случилось в лифте, когда она ехала с коллегой из IT-отдела, весёлым парнем лет тридцати. Он шутил о новом проекте, а Кира, улыбаясь, отодвигалась в угол, пытаясь не вдыхать тот же едкий, противный дух, что вился вокруг него. Как только лифт открыл двери, она просто вылетела из замкнутого пространства, не могла больше находиться рядом, больше ни секунды.
Кира закрылась в своём кабинете и смотрела на экран, не видя цифр. «Совпадение. Статистическая погрешность», – твердил её внутренний прагматик. Но голос его звучал всё тише. Есть не хотелось, только пить, пить и еще раз пить. Будто она в пустыне. А еще сильное желание встать именно под душ, не ее любимая ванна с ароматом лаванды и пеной… А именно душ, самый простой душ.
Именно в этот момент раздался звонок от Ленки.
—Кирь! Ты не поверишь! – её голос сиял. – Я всё уладила! Записала тебя к той самой тарологше!
—Лен, я же сказала…
—Я знаю, что ты сказала! Но это не какая-то цыганка в подземном переходе! Это Маргарита Саввишна. К ней бизнесмены и депутаты из Москвы на вертолётах летают! Запись к ней – на месяц вперёд! Но я влезла в эту очередь, потому что… – Ленка понизила голос до конспиративного шёпота, – потому что я сказала, что у тебя «настоящий случай». Дом, дневник, всё вот это.
Кира сжала переносицу. Она уже не чувствовала этого противного запаха, но срабатывал какой-то рефлекс. В голове боролось два голоса: «Ехать бог знает куда, к какой-то гадалке… Это было верхом иррациональности». Второй твердил обратное. «Нужно, ты же сама видишь, что сходишь с ума. Тут явно что-то нетрадиционное».
– И где она принимает? В какой-нибудь шаманской юрте? – вдруг не ожидая такого сама от себя, произнесла Кира.
—В старом поместье под Истрой . Я тебе координаты сброшу. Кирь, это твой шанс разобраться. Ты сама говорила, что с тобой творится что-то не то.
Закончив разговор, Кира откинулась на спинку кресла. Она чувствовала себя так, будто её затягивает в воронку. Сначала дневник, потом сны, теперь запахи, предвещающие что-то явно не доброе. И её единственный «спасательный круг» в этой ситуации – визит к тарологу. Ирония судьбы.
Она потянулась за остывшим латте, снова сделала глоток. И снова – ничего. Ни намёка на лаванду, на сладость, на удовольствие. Будто кто-то выключил в её мире цвет, а теперь добрался и окончательно добрался до вкуса.
В этот момент она вспомнила пережившее ощущение после ковида. И отсутствие запахов, и вкусов, но тут явно было что-то другое. Что-то было ненастоящее, а что-то стало проявлять свой вкус. Яркий, красивый, освящающий вкус воды.
И тут её взгляд упал на нижний ящик стола, где лежала папка с дневником Василисы. Она открыла его и наугад ткнула пальцем в страницу. Её взгляд упал на запись:
«…чем сильнее дар, тем более безвкусной становится обычная еда. Она говорит, что это потому, что душа требует иной пищи. И питается теперь другими вещами…»
Кира с силой захлопнула тетрадь. Руки у неё дрожали. Совпадение? Цепочка совпадений? Или… инструкция по эксплуатации? Поверить в реальность происходящего было очень трудно. Нужно, было успокоиться и найти силы продолжить работать над проектом. Но, все просто валилось из рук.
Она больше не была просто скептиком, в котором заронили зерно сомнения. Кира Викторовна стала ощущать себя человеком, который начинает подозревать, что он – персонаж в чужой игре. И эта игра, больше похожая на кошмарный сон, становится всё более и более странной.
Глава 7.
Дневника Василисы( тетрадь пятая)
30 сентября 1977 года, пятница .
Сегодня от дяди Миши так сильно пахло, аж тошнило. Не выдержала, убежала из-за стола, хотя он к нам в гости пришел и вкусный тортик принес. Окунулась в бочке с дождевой водой, стало полегче. В школу пойду в понедельник.
Сегодня бабушка обещала научить своим хитростям. Завела новые тетради их семь. Каждая будет для особых записей.
1 октября. 1977, суббота
Исписала практически пол тетради. столько разных трав и столько всего. Бабушка ругает за ошибки и исправления, ну что я могу сделать. Мне главное записать мысль или идею, а какая буква не важно . Я и так пойму, никто не будет же ошибки проверять,это не школа.
2 октября .1977, воскресенье.
Бабушка заставила всё переписать заново. Теперь у меня один черновик, в котором я пишу, потом уже она проверяет, и я опять записываю уже после исправлений с тетрадь. Назвала ее "Шепот Листьев" .
Бабушка говорит, я так от своей неграмотности избавляюсь. Чем больше буду писать, тем быстрее запомню и правила, и как слова пишутся. Учительница по русскому тоже вечно на меня ругается: «С твоей головой книги писать, а с твоей грамотностью письма не напишешь».
Ну что поделать, я такая. Учу эти правила, учу! А толку всё равно, в голове не укладываются. Стихи наизусть помню: «Руслан и Людмила», не говоря про сказки Пушкина. А пишу всё равно с ошибками. Они буквы видят, а я картинки. Я говорю, и в голове именно яркие, красочные картинки, и чувствую, как там, рядом с ними. Ну какие тут буквы. Тут жизнь идет. Ладно, пойду переписывать заново травы и их применение.
5 октября 1977 года, среда
Достало все.
Бабушка всегда повторяет, что чем сильнее дар, тем более безвкусной становится обычная еда. Она говорит, что это потому, что душа требует иной пищи. И питается теперь другими вещами. Ладно вкус, я уже к этому привыкла, но в последнее время я заметила, что с моим носом явно что-то не так. Я стала ощущать странный запах, исходящий от людей. Это не запах пота или немытого тела, не аромат щей или духов, и уж тем более не запах одеколона. Это был запах кислой, сырой земли, тяжёлый и густой, как туман над болотом на рассвете.
Сначала я чувствовала его только от самых старых жителей нашей деревни – от деда Архипа и тётки Дарьи. Их запах был настолько сильным, что казалось, будто они только что вернулись из болота. Я думала, что это просто признак старости, но на прошлой неделе я уловила этот же запах от дяди Миши, который работает на тракторе. Он смеялся, хлопал Славкиного отца по плечу, а от него исходил этот странный аромат, хотя и не такой сильный, как от стариков. А когда он пришёл к нам с тортиком, запах стал ещё более заметным и не выносимым.
А, сегодня в школе ребята рассказали, что дядя Миша попал в аварию и погиб. Его не стало.
И тут я поняла, что запах от него был связан со смертью. Этот запах, кажется, проникает в самое сердце, вызывая тревогу и беспокойство. Я начинаю думать, что бабушка была права: чем сильнее дар, тем глубже изменения, которые происходят с человеком. И теперь я не знала, как относиться к этому странному явлению.
6 октября 1977 год, четверг
Сегодня на улице ко мне подошла соседская девчонка, Катька, смеялась, звала гулять. А от неё так сильно тянуло этой прелой, мёртвой землёй, что у меня в горле встал ком. Я покачала головой и убежала. А, вечером бабушка сказала, что Катьку срочно увезли в районную больницу – воспаление лёгких, врачи говорят, шансов мало.
Теперь я точно знаю, что это запах смерти, а не старости. Это запах, как предупреждение о приближающейся Смерти, которая ходит за человеком по пятам, и я чувствую её дыхание. Чем сильнее запах, тем меньше у человека времени.
Мне не страшно. Странно, но нет. От этого запаха не бросает в дрожь, не хочется кричать. Наоборот, наваливается тихая, тяжёлая печаль. Будто я слышу, как где-то далеко тихо стучит печальник по гробовой крышке, и этот стук уже не остановить.
Говорить об этом людям я не буду. Что я скажу? «От вас пахнет землёй, вы скоро умрёте»? Они не поверят. Или поверят – и их последние дни будут отравлены ужасом. А может, решат, что это я накликала. Нет. Пусть лучше не знают.
Я лучше помолюсь и поговорю с Богом и Странником, попрошу что бы они помогли Катьке, она хорошая и хоть и бывает врединой, все равно. Надо за нее попросить.
P,S.Только что специально ходила нюхать бабушку. Пока от неё пахнет только дымом печи и сушёной мятой. И я молюсь за нее постоянно. я не могу ее отпустить она мене очень нужна.
7 октября 1977 года, пятница.
Опять сегодня в школе как будто невидимая стена между мной и всеми. Прохожу по коридору – разговоры затихают. Сережка мяч чуть не в меня запустил, да так и замер, будто я нечто такое странное, что даже названия нет. Главное, что это их пугает, я вижу их страх в глазах. Потом пробормотал: «Ведьма…» и убежал. Мне уже не больно. Правда. Я привыкла.
Бабушка говорит, дар – это и дар, и наказание в одном лице. Его нести надо, а не хвастаться. Но я и не хвастаюсь. Я просто вижу то, что другие не видят. Я знаю много о каждом из нашего поселка и о тете Шуре из соседнего дома, всю в чёрных пятнах от побоев, а она ещё жива-здорова. Или что у Маринкиной кошки скоро котята будут, хотя живота еще нет, но это только я и кошка знаем.
10 октября 1977 года, понедельник.
Сегодня было совсем грустно. В школе я просто тень, даже на уроках не спрашивают, будто меня вообще не существует. А ребята во дворе в прятки играли, а меня не позвали. Я смотрела на них из окна. Сидела бы так до вечера, но тут в комнате стало пахнуть мокрой землёй и полынью. Я обернулась, а в углу, на лавке, сидит Странник. Мой друг. Он не всегда приходит. И вижу я его не глазами, а будто внутри. Он не мальчик и не девочка, а просто Тень, тёплая и тихая. От него пахнет лесом после дождя. Иногда он похож на клубящийся туман, а в середине – тихий-тихий свет, как у светлячка.
Я Ему мысленно пожаловалась: «Меня все боятся. Никто не играет».
А Он ответил без слов, просто поняла: «Я с тобой. Мы похожи».
И правда. Он тоже одинокий. И мы с Ним молча сидели, смотрели в окно, как темнеет. И мне стало спокойно. У меня есть бабушка и мама, правда, она очень далеко и наверняка скоро приедет, ведь она меня любит. Хоть и называет иногда «вылетая ведьма», я не обижаюсь. Я ей просто напоминаю ее свекровь, мою бабушку. И у меня ещё есть Он. И этого достаточно.
11 октября 1977 года, вторник.
В школе опять получила по русскому 5/2. Пять за содержание, 2 за грамотность. Ну что поделать, если путаю я буквы «Б» и «Д» и пропускаю гласные в словах. Главное – смысл текста, а не где стоит запятая.
Бабушка сегодня строго на меня посмотрела за обедом и говорит: «Ты опять с Ним разговаривала?» Я кивнула. Она вздохнула: «Осторожней, внучка. Он из Иного мира. Такие связи метку на душу кладут. И притягивают тех, кто по этим меткам идёт, как волки по следу».
Я испугалась спросить – кого именно притягивают. Но бабушка и без слов поняла. Помолчала и прошептала: «Стражей. Тех, кто следит, чтобы граница между мирами была крепкой. Или тех, кто хочет её разорвать».
Мне стало страшно. Но когда я легла спать, в углу снова запахло полынью. И страх ушёл. Пусть я ведьма. Пусть меня боятся. Зато у меня есть Тот, кто меня не боится. И кто всегда придёт, когда грустно или когда потребуется защита.
12 октября 1977 года, среда.
Сегодня с бабушкой опять разговаривали о моих «видениях». Она говорит, что это не болезнь, а дар, идущий от самой земли нашей. Но его надо прятать, как золотую монету в суму нищего, чтобы злые люди не отняли.
Я спросила, почему другие не видят. Она усмехнулась, горько так: «Люди смотрят, но не видят. Они думают, что мир – это только то, что можно потрогать. А ты, внучка, научись смотреть сквозь."А, когда мы пошли в лес, она взяла мою руку и положила ладонью на ствол старой берёзы у реки. «Чувствуешь?» Я сначала ничего не чувствовала, только шершавую кору.
А потом… будто тихий-тихий ток, тёплый, пошёл от дерева в руку. И в голове мелькнул образ: сама берёза, вся изнутри, будто светящимися нитями опутанная, и одна нить тянется далеко-далеко, к лесу. «Это жизнь её, – прошептала бабка. – И ты теперь с ней связана. Вся природа говорит, только слушать надо».
19 октября 1977 года.
Сидела на завалинке весь вечер , смотрела, как темнеет, и было так горько, что слеза подкатила. Но не дала ей упасть. Бабушка говорит, слёзы – роса для души, но показывать их никому нельзя. Силу твою примут за слабость.
Глава 8.
Воздух в каменном особняке был густым и сладким, как будто его не проветривали годами, а только подпитывали ароматическими палочками – сандалом, пачулями и чем-то ещё, от чего у Киры слегка першило в горле. «Как можно так провонять весь огромный дом?» – носилось в ее голове. Она чувствовала себя нелепо, словно школьница, пойманная на хулиганстве. Когда она прошла в небольшую комнату, где принимала Маргарита Саввишна, стало еще неуютней. Её строгий деловой костюм, отглаженная блузка и лаконичные часы на запястье были чужеродным артефактом в этом царстве бархатных драпировок, хрустальных шаров и картин с ангелами, горящими свечами и дымящимися палочками благовоний.
«Я сошла с ума, раз согласилась на это», – мысленно повторяла она, механически поправляя складку на брюках.
Ленка, сияющая и уверенная, как будто привела подругу на самый модный спа-ритуал, щебетала что-то о реинкарнациях и кармических узлах. Кира не слушала. Она вспоминала последние дни и странный сон, свою руку с мелкие порезы, светящиеся в его глазах синим сиянием поверх заживающей ранки. И противный вкус во рту, и запах, противный, кислый, чужеродный, от людей. Всё это было страшным сном из чужой реальности, она не имела к этому отношения. Но это же происходило наяву. Кира еще раз сильно себя ущипнула, чтобы осознать, что она все же не спит, а стоит в этой затемненной комнате.
Из-за занавески появилась таролог. Она тихо представилась: «Я – Маргарита Саввишна».
Это была женщина лет пятидесяти, с пронзительным, оценивающим взглядом, который контрастировал с мягкими чертами лица и плавными движениями. Она улыбнулась, но глаза остались серьёзными, изучающими. Тёмные волосы были уложены в аккуратную причёску, а на шее блестело необычное ожерелье с загадочными символами.
Кира не могла избавиться от нереальности происходящего, больше похоже было на какой-то театрализованный квест.
Маргарита Саввишна шла в длинном чёрном платье, которое свободно струилось по её фигуре. Её движения были спокойными, но в них чувствовалась скрытая энергия. Складки платья перекатывались, будто пряча в себе тайны. Она словно не замечала пристального взгляда Киры.
В облике таролога была мистическая аура, которая придавала встрече особую атмосферу. Всё в ней – от причёски до ожерелья и платья – выглядело театрально и загадочно. Это напоминало представление, где каждый элемент имел своё значение. Возможно, это был ритуал или церемония, где Маргарита играла роль проводника в мир неизведанного.
Но Кира чувствовала во всём этом ложь, всё веяло какой-то показухой, театральщиной, будто она участвует в представлении под названием «Битва экстрасенсов».
В целом, образ Маргарита Саввишны вызывал чувство нереальности происходящего, как будто все оказались в центре какого-то спектакля жизни , где каждый шаг и каждое действие имеют глубокий смысл и значение, который явно контрастировал с реальностью.
– Кира, – произнесла она , ее голос был тихим, но на удивление четким, заглушая тихую фоновую музыку с поющими чашами.
– Проходи, садись, – указывая на стул гостье возле небольшого столика, покрытого черной бархатной скатертью, сказала Маргарита, – а ты, милая Леночка, подожди, пожалуйста, в гостевой.
Когда дверь в маленькую комнату, служившую кабинетом, закрылась, тишина стала осязаемой. На столе, покрытом скатертью с вышитыми золотыми знаками Зодиака, уже лежала колода карт.
– Зачем ты пришла? – спросила Маргарита Саввишна , не глядя на карты, а глядя прямо в глаза Кире.
– Чтобы угодить подруге, – честно ответила Кира, чувствуя прилив своего привычного скепсиса. – И… чтобы найти рациональное объяснение некоторым странным ощущениям. Снам.
– Рациональное объяснение, – повторила Маргарита Саввишна , и уголок ее губ дрогнул. – Это твой щит. Его стало тяжело держать, правда?
Кира не ответила. Маргарита взяла ее руку, перевернула ладонью вверх. Ее пальцы, теплые и сухие, коснулись того самого места у кутикулы, где была почти зажившая царапина от пожелтевшей бумаги дневника.
– Точка входа, – прошептала таролог. – Старая, очень старая энергия. Не твоя. Но она ключ к твоей.
Она отпустила руку и начала раскладывать карты. Говорила она не как гадалка на вокзале, а скорее как диагност, называющий симптомы. «Ты чувствуешь запахи, которых нет в комнате. Видишь во сне места, где никогда не была. Вкус еды и напитков меняется, будто рецепторы сбились с настройки. Ты нашла ключ… книгу, дневник, что-то бумажное, связанное с ребенком».
Каждое слово било точно в цель. Кира сидела, окаменев. Её логика, её мир догм и KPI трещали по швам под спокойным напором этого голоса.
– Это не проклятие, Кира, – сказала , Маргарита Саввишна указывая на карту «Звезда», лежащую рядом с «Умеренностью». – Это пробуждение. Очень сильного родового дара. Он дремал в вашей крови поколениями. И сейчас, в тебе, он активировался. Тот дневник… он был триггером. Каплей, переполнившей чашу. В нем была сильная эмоция – тоска, страх, надежда – которая резонировала с твоим спящим потенциалом.
– Какой дар? – выдавила из себя Кира. – Я умею считать проценты по кредиту и вести переговоры. Я не вижу будущее и не общаюсь с духами.
– Всему свое время, – отмахнулась таролог. Её взгляд стал жестче. – Сейчас важно другое. Дар пробудился, но он не закреплен. Идет окно, период выбора. Ты должна его либо принять – осознанно, взять на себя ответственность, научиться с ним жить и понимать его. Либо… от него можно отказаться. Отдать.
– Отдать? Кому?
В комнате повисла пауза. Маргарита Саввишна сложила карты в аккуратную стопку.
– Тому, кто сможет его принять и использовать. Кто знает, как с ним обращаться. Некоторые дары слишком ценны, чтобы пропадать. Это – ресурс. Порой тот, кому они достаются по праву крови, не хочет или не может нести это бремя. А кто-то другой, более… подготовленный, мог бы им послужить.
И тут Кира её поняла. Поняла тот алчный блеск в глубине изучающих глаз. Таролог говорила не абстрактно. Она говорила о себе.
– То есть вы предлагаете… забрать его у меня? – голос Киры звучал ровно, но внутри всё замерло.
– Я предлагаю тебе выбор, – поправила ее Маргарита , но в её интонации прозвучала ложь. – Принять – это путь сложный, полный неопределенности. Он перевернет твою жизнь, твою карьеру, твое восприятие мира. Ты готова к этому? Или хочешь остаться в своем понятном мире цифр, а этот… побочный эффект – устранить?
Сеанс закончился. Кира вышла в гостевую, где Ленка уже листала глянцевый журнал по астрологии. Лицо Киры было маской. В ушах стоял звон.
– Ну что? Правда же, круто? – набросилась на неё Ленка, выходя на улицу. Вечерний воздух после сладкой духоты салона казался лекарством. – Говори, что она сказала! Давай, принимай дар! Это же так романтично! Настоящая ведьма в нашей тусовке!
Кира молча шла к машине. Слова таролога путались с восторженным щебетом подруги. «Родовой дар… окно выбора… отдать… перевернет жизнь…».
– Ничего особенного, – сквозь зубы произнесла она, садясь за руль. – Эзотерический бред. Поехали. Ты в следующий раз поменьше языком тряси. Зачем про дневник рассказала?
Но по дороге домой она снова почувствовала тот странный привкус – диких трав с примесью полыни, пахло чем-то очень родным и знакомым. Но как такие запахи могли быть для неё своими, для неё, жительницы мегаполиса, которая ощущала себя за МКАДом пришельцем? И страшная мысль поразила Киру еще больше: она поняла, что не верит сама себе.
Дома, в стерильной тишине своей современной квартиры, паника накатила еще больше. Мир, который она выстроила по линейке, рухнул. И на его руинах маячили только два призрачных пути: в неизвестность тьмы «Дара» или в лапы той женщины, которая смотрела на неё как на ценный артефакт.
Она достала телефон. Палец замер над экраном. Родители. Посольство Франции. Париж. Они всегда были якорем рациональности, образцом дипломатичного, взвешенного подхода к жизни. Они-то точно помогут все объяснить, вернуть на землю.
Сигналы гудков прозвучали как спасательный круг.
Париж ответил на пятом гудке. Голос отца, всегда такой ровный, дипломатично-безучастный, прозвучал как глоток ледяной минеральной воды. Ожидаемого облегчения он не принёс.
– Алло? Кира? У нас как раз совещание заканчивается. Всё в порядке?
—Всё нормально, пап. Просто… устала. Хочу на пару дней к вам приехать. Вы не против?– она не решилась обрушить свои страхи на близких, может, когда-нибудь потом.
На том конце провода секундная пауза. Не удивление, а скорее типичная для отца оценка обстоятельств.
—Конечно, не против. Ты же знаешь, мы всегда рады. Мама будет в восторге. Когда думаешь?
—В ближайшие дни. Пап, ты… сможешь встретить? В аэропорту?
—Если получится согласовать с графиком машины, обязательно. Пришли рейс. У тебя что-то случилось, дочка?
Последняя фраза была произнесена с той же формальной заботой, с которой он спрашивал о здоровье коллег. Ни тепла, ни тревоги. Только протокол.
– Нет, ничего. Просто вырваться надо. Работа.
– Понимаю. Ждём. Передаю трубку маме?
– Не надо, она, наверное, занята. Пока, пап.
– Пока. Береги себя.
Связь прервалась. Кира опустила телефон. Она не сказала ничего из того, что вынашивала все эти дни и ночи. Ни про дневник, ни про сны, ни про тёмный кабинет таролога. Сухой, как отчет по балансу, разговор словно окутал её ватной стеной. Они не смогут помочь. Они даже не поймут. Но поехать нужно. Хотя бы чтобы физически убежать от этого города, от странного разговора с Маргаритой Саввишной, от «предложения свободы», навязчивых взглядов и даже от восторженной Ленки.
Положив трубку, Кира точно знала, что надо действовать. Она всё расспросит, когда будет смотреть в глаза матери и держать за руку отца.
Глава 9.
На следующее утро она машинально поставила чайник, чтобы заварить свой любимый «Датта» с лавандой и бергамотом. Но когда раскрыла жестяную банку, её ударил в нос слишком яркий, почти химический запах. Он показался ей неестественным, навязчивым, как духи незнакомки в переполненном лифте. Рука сама отложила банку в сторону. Киру вдруг с пронзительной ясностью осенило: а что, если все эти недели она не заваривала чай, а готовила какой-то противный ритуальный отвар, даже не подозревая об этом? Она вылила кипяток в раковину и налила себе простой воды. У воды появился вкусный, чуть сладковатый нотки, она пахла росой или так ей казалось. Главное, это было безопасно.
В офисе она чувствовала себя автоматом. Цифры в отчетах не вызывали привычного азарта, а звонки клиентов – адреналина. Её мир догм и показателей поблёк, стал картонной декорацией. Перед обедом она постучала в кабинет начальника, Виктора Сергеевича.
– Войдите. А, Кира Викторовна . Как раз к вам вопрос по отчету по «Северному».
– Отчет готов, Виктор Сергеевич. Я его сегодня отправлю. У меня просьба… личного характера. Хочу отгулять накопившиеся выходные за сверхурочные. Плюс пару дней. На этой неделе.
Виктор Сергеевич снял очки и внимательно посмотрел на неё.Он был строгим, но справедливым руководителем и ценил Киру за её собранность и успешные сделки.
– Всё в порядке? Выглядите вы… не в своей тарелке.
– Просто выдохлась. Нужно перезагрузиться. Понимаю, что неудобно…
– Неудобно, но решаемо, – он махнул рукой. – Вы столько раз выручали проект в авралы, что грех вам отказать. Берите неделю. С понедельника? Но, Кира Викторовна, передайте все текущие задачи Светлане Сергеевне и Максиму. Полностью. Чтобы вас не дергали. Отдых должен быть отдыхом.
Неделя.Целых семь дней. Она кивнула, поблагодарила и вышла, чувствуя себя одновременно благодарной и обманщицей. Она не ехала отдыхать. Она бежала.
Вечером, сидя за ноутбуком в непривычной для себя тишине (музыка раздражала, как и тиканье часов), она купила электронный билет. Париж. Завтрашний вечер. Одно место. Багаж – только ручная кладь. Минимализм давал иллюзию контроля.
..Поездка в Париж перестала быть побегом. Она стала необходимостью. Единственной нитью. Купив билет, Кира легла в постель, надеясь на забытье, но её сознание, перегруженное впечатлениями, свалилось не в сон, а в иную реальность.
В ушах звенела тишина, а перед глазами стояли то карты с салона, то строчки из детского дневника, то лицо отца по видеосвязи. Когда она наконец провалилась в забытье, это не был сон в привычном смысле.
Это было погружение.
"Она стояла в огромном, безликом зале аэропорта. Стекло, бетон, холодный свет. Вокруг были люди. Много людей. Женщины в помятых платьях, держащие за руки молчаливых детей. Мужчины в новенькой военной форме и мотоциклист в устаревшем мотоциклетном шлеме. Калеки на импровизированных носилках. Бомжи, обмотанные тряпьём. Все они сидели на скудных пожитках или медленно бродили по периметру, но не было в этом движения цели – лишь механическое смещение в пространстве. Они были из разных эпох и стран. Тут были и люди с плоскими как блюдца лицами, и негры, и европейцы, разных возрастов, цвета глаз. Но поражало больше – абсолютная, гробовая тишина. Ни гула голосов, ни плача детей, ни скрежета колёс чемоданов, ни даже привычного гулкого эха шагов. Звук был выключен, как в немом кино. Все они чего-то ждали. Ждали с тупой, безропотной, вековой покорностью.
Кира, подчиняясь неведомому импульсу, подошла к гигантскому панорамному окну, за которым лежало пустое летное поле и сизое, низкое небо. И тогда она увидела точку. Маленькую, темную. Она росла, приближалась, обретая форму старого, неуклюжего самолёта с тупыми крыльями. И он падал. Медленно, почти грациозно, в абсолютной тишине. Он врезался в землю за полосой, и взрыв, вспышка пламени, клубы чёрной пыли поднялись в небо – всё это произошло без единого звука, как апокалиптический немой спектакль. В груди у Киры сжалось от ужаса, она инстинктивно ждала криков, сирен, беготни.
Но ничего не изменилось. Никто не пошевелился. И тогда раздался голос. Низкий, металлический, лишённый всяких эмоций, доносящийся откуда-то сверху, будто из единственного на весь терминал гигантского рупора:
– Рейс задерживается. Всем ожидать. Есть те, кого необходимо принять в первую очередь.
И самое ужасное было то, что язык этого объявления не был ни русским, ни английским, ни французским. Он состоял из гортанных звуков и шипящих скрежещущих слогов, которых нет ни в одном известном ей языке. Но она понимала. Понимала каждое слово с кристальной, леденящей ясностью. И, оглянувшись, увидела, что понимают все: и женщина с ребёнком, и солдат в шлеме. В их глазах не было ни удивления, ни протеста. Лишь покорное принятие. Катастрофа случилась у них на глазах, а они просто ждали дальше, потому что так было сказано.
Её отбросило от окна невидимым толчком, сбив дыхание…"
Кира вырвалась из сна с хриплым всхлипом, отскакивая к изголовью кровати, как будто её и вправду отшвырнуло. Сердце колотилось о рёбра, будто пытаясь вырваться. Холодный пот стекал по вискам и спине. Во рту пересохло.
Комната была тихой, но уже не той благополучной тишиной её квартиры, а зловещей, натянутой, будто готовой вот-вот лопнуть. Она включила свет, и резкий луч заставил её зажмуриться. Но за закрытыми веками всё ещё стояло то немое падение, тот уродливый взлёт огня из-под земли.
Всепоглощающий, парализующий страх, который исходил не от неё, а от того, чьи чувства она сейчас носила. Этот кто-то жался в темноте, затаив дыхание, и слушал. Слушал шаги над головой. Тяжёлые, мужские шаги, которые методично обходили комнату. И тихий, насвистываемый мотив. Старинный, знакомый до боли мотив, от которого кровь стыла в жилах.
Она не видела картинок. Она была внутри ощущения. Тёмного, влажного, тесного. Она чувствовала не руками, а всей кожей шершавую, холодную поверхность камня за спиной. В ноздри бил запах сырой земли, прелой соломы и чего-то сладковато-горького, как коренья. Во рту был вкус железа – будто она прикусила щеку до крови. И страх.
Разум, её верный слуга-скептик, попытался было вставить слово: стресс, переутомление, наложение впечатлений от салона и дневника. Но это было слабо, жалко, как бумажный щит против тарана. Этот сон был иным. Он не был воспоминанием, сплетённым из обрывков дневника. Он был… предостережением. Видением. Истиной, принятой всем её существом.
Однозначно, без колебаний, с животной уверенностью она поняла то, что прозвучало в тишине её сознания громче любого рупора: лететь самолётом нельзя.
Она схватила телефон. Электронный билет с рейсом на завтра вечер всё ещё светился на экране. Её пальцы, холодные и влажные, потянулись к кнопке «Отмена», но замерли. Просто отменить – значило остаться здесь. А оставаться здесь, в эпицентре этого нарастающего безумия, она больше не могла.
Значит, нужен другой путь. До Парижа.
Взгляд упал на карту Европы, мысленно разложенную в голове. Поезд. Долго, муторно, но надёжно. И – что важно – на земле. Её новый, пробудившийся инстинкт не протестовал.
Она отменила авиабилет, почти не глядя на сумму штрафа, и начала лихорадочно искать варианты ночных поездов и транзитных маршрутов. Мысли скакали: «Нужно взять тёплые вещи. Дневник. Обязательно взять дневник. И воду. Только воду».
Рассвет следующего дня застал её не спящей, а собранной, с билетом на спальное место в международном вагоне до Варшавы, а оттуда – дальше, на запад. Её план, её чёткий маршрут рухнул и заместился другим – путаным, земным, долгим. Но впервые за последние дни в этом решении была не паника, а твёрдая, пусть и пугающая, решимость. Она больше не бежала "от". Она начала двигаться "к" . Даже не зная, что её ждёт в конце этого пути.
Поездка на поезде оказалась долгим, почти медитативным отрезком времени, вырезанным из её прежней жизни. Сменяющиеся за окном пейзажи – плоские поля, леса, чужие города – действовали на Киру успокаивающе. Земля под колёсами была твёрдой и реальной, в отличие от зыбкой почвы её снов. За два дня пути мир цифр и отчётов окончательно отступил, сменившись нервным, но четким ожиданием разговора.
Париж встретил её прохладным осенним утром, запахом свежеиспеченного багета, влажного асфальта и дыма сигарет. Город, обычно манивший её блеском витрин и строгой элегантностью бульваров, сейчас казался величественным и немного отстранённым декорацией. Такси медленно ехало по набережной Сены, и запотевшее стекло смягчало контуры собора Парижской Богоматери, делая его похожим на призрачную гравюру. Улицы, узкие и мощеные, в районе посольской резиденции, где жили родители, были тихими, почти провинциальными. Здесь не было суеты центра, только размеренная, дипломатичная жизнь за высокими стенами.
Родители ждали её на пороге. Мама, Ирина Владимировна, в элегантном твидовом костюме, бросилась обнимать её с непривычной для неё эмоциональностью.
– Кирочка, наша девочка! Как мы рады! Ты так побледнела, устала с дороги, наверное. А мы думали, ты полетишь! – её голос звучал тепло, но в нём чувствовалась лёгкая тревога.
– Решила землёй, – коротко ответила Кира, погружаясь в знакомый, чуть строгий аромат духов матери.
Отец,Александр Петрович, стоял чуть поодаль, его объятие было сдержанным, но крепким.
– Рад видеть, дочка. Всё в порядке? – его проницательный взгляд скользнул по её лицу, выискивая ответы на не заданные вопросы.
– Всё хорошо, пап. Просто выдохлась.
Весь день прошёл в привычном, почти церемонном русле. Ланч, расспросы о работе, новости из дипломатических кругов. Разговор скользил по поверхности, как тщательно отполированный камень. Ни слова о странных снах, о дневнике, о визите к тарологу. Кира ловила себя на мысли, что дом её родителей – такая же безупречная, красиво обставленная крепость, как и её собственная жизнь в Москве. И пробить её стены будет не легче.
Вечером они устроились в гостиной с высокими потолками и настоящим камином, где поленья с тихим треском отдавали тепло. Мать разлила по тонким фарфоровым чашкам ароматный травяной сбор. За окном сгущались парижские сумерки, окрашивая небо в цвет старого вина.
И в этот момент, пока отец поправлял поленья кочергой, из старого деревянного радиоприёмника, тихо бубнившего в углу, прозвучала лаконичная сводка новостей на безупречном французском:
«…l'accident tragique. Un avion privé, transportant plusieurs hauts fonctionnaires des Émirats arabes unis, s'est écrasé peu après le décollage de Dubai. Il n'y a pas de survivants. Les causes de la catastrophe font l'objet d'une enquête…»
«…трагическая авария. Частный самолёт, на борту которого находились несколько высокопоставленных чиновников из Объединённых Арабских Эмиратов, разбился вскоре после вылета из Дубая. Выживших нет. Причины катастрофы расследуются…»
Голос диктора был ровным, профессионально-бесстрастным. Чашка в руках у Киры задрожала, звеня о блюдце. В ушах зазвенела та самая гробовая тишина из сна. Перед глазами вспыхнуло немое падение, взрыв, клубы пыли. Есть те, кого необходимо принять в первую очередь. Холодная волна прокатилась от темени до кончиков пальцев. Это было не совпадение. Это было подтверждение. Её дар – или проклятие – только что заговорило с ней на языке мировой трагедии.
– Кира? Ты в порядке? – голос матери вывел её из оцепенения. – Бледная какая. Это же так далеко, в Эмиратах…
—Да… да, конечно, – Кира поставила чашку, сделав глоток воздуха. – Просто… неожиданно.
Она увидела, как взгляды родителей встретились над её головой – быстрый, полный скрытого смысла взгляд, который она помнила с детства. Это был не просто взволнованный взгляд родственников. Это был взгляд посвящённых, которые только что услышали пароль.
Мать мягко, но настойчиво положила свою руку поверх её холодной ладони.
– Кирочка, – сказала она тихо, и в её голосе впервые за весь вечер не было ни светской легкости, ни материнской суеты. Была только сосредоточенная серьёзность. – Ты приехала не просто потому, что устала. Мы это знаем. Расскажи нам. Всё, что происходит. С самого начала.
И глядя в их напряжённые, ожидающие лица, Кира наконец поняла: они знают. Они знали всегда. Крепость не нужно было штурмовать. Ворота были открыты, стоит лишь произнести нужные слова. Она глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри что-то надламывается – и не страх, а та самая тяжёлая, непробиваемая скорлупа скепсиса, в которой она жила все эти годы.
– Мама, папа… – её собственный голос прозвучал чужим, сдавленным. – Я куила участок за городом , я вам говорила, там нашла дневник. И после этого мне стали сниться сны. Не мои. И сегодня… этот самолёт… я это уже видела.
Она начала свою исповедь.
Глава 10
Дневник Василисы ( тетрадь пять)
23 октября 1977 года.
Он снова пришёл сегодня. Я Его так и зову , а ОН -Странник . Иногда Он как тень от облака, иногда как шелест листвы, когда ветра нет, он может быть думом или медведем, лохматым мехом без формы, а может быть и человеком. А сегодня Он пришёл запахом – мокрой земли после дождя и полыни. Я сидела, поджав колени, у печки, и вдруг этот запах, густой-густой. И стало так спокойно.
Я мысленно спросила: «Ты кто?» И поняла ответ, будто он всегда был у меня в голове:
«Я – страж. Я – Странник ». Я спросила, почему Он со мной говорит. «Потому что ты видишь. И потому что ты одна, как и я. Мы с тобой – стражи те, что на границе миров ».
Странник не говорит словами. Он… вкладывает в голову чувства, образы. Сегодня Он показал мне, как зимой спят корни деревьев, укрытые снегом, и как под землёй бьётся тёплый ключ, который не замерзает никогда. Это была самая красивая сказка.
24 октября 1977 года.
Бабушка сегодня начала учить меня травам не как знахарка, а как ведунья. Говорит, у каждой травы есть душа и воля.
«Зверобой – купель огненная, – говорила она, давая мне понюхать засушенный цветок. – Он выжигает хворь телесную и тоску душевную. Но собирать его надо с любовью, иначе будет просто горькая трава».
«Полынь – меч и щит. Её дым отгоняет сущностей, что питаются страхом. Её вешают над дверью, чтобы не пустить злое намерение». Она зажгла сухую веточку, и горький дым заполнил избу. Мне показалось, что тени в углах зашевелились и отступили.
«А вот Иван-да-Марья… – Бабка смяла в пальцах пёстрый цветок. – Цветок-связка. Он связывает две судьбы, два места. Сила его опасна. Им можно привязать к себе человека навек, а можно… проложить дорогу между мирами. Но плата за такую дорогу всегда высока».
Она посмотрела на меня прямо. «Запомни, внучка: самое сильное колдовство – не в заклинаниях, а в воле. Ты должна захотеть чего-то сильнее, чем все остальные на свете. Тогда и трава подчинится, и дух поможет, и вода путь укажет.
2 ноября 1977 года.
Странник снова приходил во сне. Сегодня Он был похож на огромного медведя, что ходит по дремучему лесу. Он подошёл ко мне, и я не испугалась. Его шкура была тёплой и лохматой, но когда я посмотрела Ему в глаза – это были не медвежьи, а человеческие глаза. Мудрые, старые-старые, и в них светилась тихая печаль. Он наклонил свою большую голову, и я обняла её. От Него пахло хвоей, мхом и чем-то древним, как сама земля.
10 ноября 1977 года.
Сегодня Он явился иначе. Как человек, но весь покрытый короткой, мягкой шерстью, цветом как спелый мак. Не страшной, а будто он в шубе из света и тени. Он был высокий и гибкий. Вокруг Него, в воздухе, мерцали и переливались тонкие-тонкие нити, будто паутина из радуги. Он протянул руку, и одна нить обвилась вокруг моего запястья. Она была тёплой и слегка вибрировала. Я поняла без слов: это нити судьбы, или, может, нити, что связывают всё в этом мире. Он показывает мне, что мы все связаны. Что я не одна.