Арфомор: погружение

Глава 1: Обычный день уже не вернуть

1

Солнце лениво освещало узкие улочки Лиона, нежно поглаживая кроны деревьев и остывшие с ночи скамейки. Его лучи добрались и до пыльного вытянутого окна небольшой квартирки в центре города, где от очередной попойки просыпался вновь безработный Август. До июня он успел поработать и в порту, и в прядильном цеху, и на мясокомбинате: везде и всюду его выпроваживали с одной и той же историей – неявки на работу, пьянство, бесстыжая лень. Взятых в долг денег, наверное, хватило бы до конца месяца, но даже в этих сроках Август не был уверен.

Неясные серые глаза глупо уставились куда-то вдаль, сквозь крыши. В голове вновь возникли старые музыкальные мотивы, забытые лица детства и редкие приятные воспоминания. Август старательно удерживал эти образы в своём сознании, боясь однажды расстаться хоть с чем-то, что напоминало бы ему о былом счастье. Он словно держался руками за невидимую нить, но та лишь незаметно ускользала, дразня уставший от воспоминаний ум.

С негромким шипением зажглась первая спичка из последнего коробка, подаренного соседом. Тот каждый год уезжал в Чехословакию как худой коммерсант, а возвращался как набитый товарами мул, раздаривая друзьям и знакомым различные безделушки. В этом году Августу достался десяток коробков спичек – на каждом маленький зелёный самолётик бороздил небеса. Это был хороший подарок для привередливого курильщика, который, справедливости ради, был высоко оценён новым владельцем. Идеально точным рутинным движением Август зажёг свои любимые сигареты: старые добрые «Gitanes». Сразу как отгремела война, он перестал курить самокрутки и перешёл на эти довольно недешёвые сигареты. Их покупка отнимала не меньше половины карманных расходов, но они, в отличии от притворных улыбок соседей, продолжали радовать Августа всегда и при любой погоде.

Безработный француз открыл окно и, сделав упор локтями на подоконник, пресно уставился на бегущих в школу детей, бойко спорящих по дороге о чём-то только им известном. Плотный дым медленными густыми порциями поднимался вверх, к свежему воздуху – сколько таинственных силуэтов можно разглядеть в нём? Яснее всего на ум приходила цыганка, гарцующая на обложке упаковки. Какой, однако, простой и ясный образ свободы воли, большой дороги, вечной молодости, чего-то бессмысленного и беззаботного. Все эти слова со временем стали для него по-настоящему мучительными, когда одним несчастным утром к нему пришло осознание: ничего из «свободного и счастливого» он к своему четвёртому десятку лет так и не добился. Скорбь и презрение медленно но верно гасили всякое пламя в душе некогда энергичного француза, пока от него не остались лишь тлеющие угольки.

Небольшие морщины для него уже давно не новость, но с каждым днём он всё с большим ужасом ожидает увидеть в зеркале седину. Солнце целых 34 года ласкало его светлые пшеничные волосы – интересно, сколько же времени им понадобится, чтобы потерять свой цвет? Впрочем, разве в этом есть какая-нибудь разница для домоседа?

Любование видами – занятие, конечно, в меру интересное, но не настолько, чтобы приковать внимание на целый день. На том, оставив сигарету в пепельнице, Август отошёл от окна и с облегчением растянулся по кровати. Устав от извечных терзаний души, он глубоко вдохнул пыльный воздух полной грудью и постарался занять мысли чем-то прекрасным и спокойным. Лучше всего на роль спасительных грёз подходили поездки с матерью к бабушке в деревню к востоку от Лиона: зелёный луг, нескончаемая жара, юркие стрекозы, горы вдали и свежий воздух. Интересно, его семья когда-то действительно жила беззаботно и счастливо, или это его сознание дорисовывало идеальную картинку? По крайней мере, семья Ревиаль никогда ни в чём не нуждалась: ни до войны, ни во время, ни после. Другое дело, когда вся фамилия с годами сошлась на одном лишь Августе, стремительно низводящему все труды своих предков к скоропостижной бедности.

Лёжа на кровати, Август перебирал в голове эпизоды детства и юношества – исключительно светлых лет его жизни. Словно аристократы прошлого, которые посещали свои винные погреба, он медленно бродил от полки к полке, бросая оценивающий взгляд на понравившиеся истории, словно выбирал самое дорогое и выдержанное вино:

«Воспоминания о первой любви лучше не трогать – это для особого случая. Может вспомнить как поступал после войны в техникум? Нет, пожалуй, не лучшая затея – от него бывает жуткое похмелье. Может как гуляли с Энцо до реки? Слишком горькое… Может тогда тот самый бабушкин луг? Да, пожалуй, сегодня по бокалу чего-то привычного…»

2

Утренняя идиллия могла бы продолжаться вечно, если бы не внезапный стук в дверь. Если стучит сосед сверху, то стоило бы рявкнуть, чтобы он шёл туда, откуда пришёл. Если снизу, то лучше вовсе не дышать на всякий случай, а не то бугай случайно вспомнит про денежный долг и тогда точно скандала не избежать. Оставался ещё вполне вероятный вариант – сосед напротив, пузатый и щедрый месье Шардин, нередко приглашавший его на ужин к своей семье. Кто бы сейчас ни стоял за дверью, лучше всего будет невежливо проигнорировать призыв, чтобы ничто не могло нарушить сеанс упоения воспоминаниями.

Стук повторялся вновь и вновь, с каждой секундой отдаляя колыбель грёз о прежней жизни всё дальше и дальше. Недовольно встав с кровати, Август накинул рубашку и тихо подошёл к двери, мысленно молясь о том, чтобы за ней оказалась та самая цыганка с обложки сигарет, а не взъевшийся старик сверху, жалующийся на дым из окна.

Открыв дверь, Август увидел перед собой молодого человека в форме почтальона. Рыжеволосый юный паренёк с пушком над губами сиял от счастья, держа в руках здоровенную сумку с письмами и посылками.

– Газетку? – услужливо спросил почтальон.

– Парень, сейчас девять часов утра…

– Уже одиннадцать, месье. – почтальон всё также сиятельно улыбался, демонстративно поправляя часы на руке.

– К чёрту. Мне не нужны газеты. Всего доброго…

– Погодите! Месье Ревиаль? Мне, наверное, стоило начать с того, что у меня для вас письмо.

И хотя лицом он сохранял спокойствие, удивлению Августа не было предела. Кто вообще мог ему написать? Дальних родственников он не знал, а ближних не имел. Друзья детства? Спросите на кладбище. Может старые знакомые по работе? Что ж, если это очередное приглашение побатрачить в лондонском порту задарма, то лучше уж отказаться сразу.

– Вы, наверное, ошиблись. Вам точно Ревиаль нужен?

– Август. Ревиаль. – почтальон отбивал вслух каждое слово из накладной – Двадцать седьмого года рождения. Живёт один. Город Лион. Улица…

– Дальше не надо. Это… это, видимо, действительно моё.

– Вам было отправлено письмо, а также вот эта вот посылка к нему в придачу – почтальон достал из сумки увесистую коробку и вручил Августу прямо в руки.

– Ох… Сколько с меня?

– Нисколько. Услуги почты были оплачены отправителем.

– Кем? Вы случайно не знаете кто это был?

– Я просто разношу посылки, месье. Может, в отделении вам могли бы подсказать?

– Разберусь как-нибудь. Спасибо.

Почтальон презентабельно вытянулся, легонько теребя свой тёмно-синий воротник. Тем временем Август поставил посылку на порог своей квартиры и уже начал закрывать входную дверь, как вдруг юноша потянулся ногой вперёд, всё также удерживая на лице улыбку.

– Что ещё? – Август раздражённо отдёрнул дверь от себя.

– Месье, не сочтите за грубость, но не могу не похвастаться тем, что наше отделение доставило эту посылку в рекордные сроки. Поощрительно рекордные…

– Чаевых можешь не ждать, денег нет.

– Тогда удачного вам дня. – улыбка почтальона исчезла в один миг.

Август с грохотом закрыл дверь прямо перед носом незваного гостя. Обычный день уже не вернуть – всё пошло наперекосяк после прихода нерадивого юноши в форме. Что же это было? Августу никто не писал уже долгие годы, а сейчас перед ним лежало и письмо и целая посылка. В горячей молодости он был бы захвачен любопытством к несчастной коробке, но сейчас его не покидало ощущение, что это был какой-то дурной знак. Суеверия, свойственные всем, кто хоть когда-либо по-настоящему ходил по краю острого ножа в течение жизни. Когда привычный ход вещей прерывается такой грубой неожиданностью – это не к добру…

Пошла вторая сигарета. Август сидел на месте пролежней своей кровати и упорно не сводил глаз со злосчастной коробки: «Открыть? Не открыть? Выбросить? Может, подкинуть?»

Коробка смотрела на него в ответ с неменьшей подозрительностью. Она словно явилась из другого мира: дорогой картон, множество марок, красивая красная лента – всё это смотрелось чужеродно на фоне грязных винтажных обоев, которые когда-то выбирала его мать. Август усердно вспоминал всех знакомых ему людей, в надежде угадать отправителя. Может, бывшая жена? Как-то раз она уже присылала ему целый мешок с разрезанными в клочья шёлковыми платками, которые он ей дарил – злой и мелочный подарок прямо после развода. В тот день Август до самого утра жёг тканевые ленточки во дворе, допивая дешёвый портвейн. После той выходки благоверная так никогда с ним и не разговаривала – исчезла, словно и не была. Август не сразу это заметил.

Пошла третья сигарета. Вся комната за несколько минут стала большой курилкой, заполнившись белым едким туманом.

– Эти обои всё равно уже не спасти, мам.

Август почти виновато уставился на фотографию покойной матери, вслух прося прощения за клубы дыма под потолком её любимой комнаты. Её фотография в её квартире – это всё, чем он по-настоящему дорожил. Когда двенадцать лет назад семья переехала на юг, купив эти апартаменты, Август не мог и подумать о том как сильно привяжется к этим стенам – оттого злосчастная коробка с письмом лишь сильнее мозолили глаза.

– Хватит уже дурака валять. – небрежно кинув окурок в окно, Август приблизился к коробке на полу и сел рядом с ней.

Посылка всё также манила её открыть, но внутреннее чутьё взбешённо молило убрать её от себя подальше. Такую чистую, стройную и ровную упаковку он не видел, пожалуй, никогда: каждый уголок коробки был таким острым, словно её только что сняли с конвейера, а не везли часами в почтовом поезде. Почтальон, должно быть, действительно заслуживал тех чаевых…

Пожелав начать сперва с объяснений, Август прикрыл коробку и достал письмо. Желтоватая, ровная и наверняка дорогая бумага была скреплена печатью с размытым орнаментом.

– Как старомодно. – ухмылялся Август.

Без особых усилий сняв хлипкую печать, он раскрыл длинное послание. Аккуратным почерком – строка за строкой – письмо смотрело на удивлённые глаза, полные чуть ли не детского волнения. Текст письма был написан на английском языке, что тут же вызвало как разочарование, так и замешательство. Август, как и многие французы, смотрел на язык соседей скорее снисходительно, если вовсе не презрительно за его вторичность перед французским, но всё равно обладал хорошим его знанием за долгое время работы в лондонском порту. Однако вопросов стало лишь больше – если кто-то и писал Августу, то не француз, но кто?

Слог письма казался таким вычурным и учтивым, что в какой-то момент Август поймал себя на мысли, что не может вспомнить ни одного человека из своего окружения, который бы выражался подобным образом. Хотелось представить, что оно написано богатым четвероюродным дедушкой, чей замок прямо сейчас перейдёт по наследству в его безработные руки. Но у судьбы были другие планы:

«Господин Ревиаль,

Если это письмо дошло до вас, значит усилия десятка человек, множества взяток и бюрократических испытаний прошли не даром. Если я правильно рассчитал время, вы держите моё письмо в руках утром 10 июня 1959 года. Думаю, сейчас у вас не осталось никаких сомнений, что я очень вами заинтересован.

Моё имя вам, разумеется, ничего не скажет. Я считаю крайне небезопасным выдавать о себе такие данные. Такова специфика моей работы, увы. Будем считать, что мой небольшой подарок, который вы, надеюсь, уже открыли, покажет вам доброту и открытость моих намерений, чтобы даже незнание моего имени вас ни в коем случае не отпугнуло, Август.

Сегодня нам обоим улыбнулась удача – мы вышли на путь сотрудничества. Именно так, месье Ревиаль, я предлагаю вам дружбу. Вы имеете при себе кое-какой предмет, который я бы очень хотел заполучить. Разумеется, не бесплатно. Речь идёт о статуэтке крылатого льва, которая наверняка досталась вам по наследству от матери. Думаю, вряд ли она рассказывала о её происхождении правду, но дело в том, что она принадлежит мне. Во времена Великой войны произошла чудовищная ошибка, и моряки на моём корабле случайно продали её вашей семье. Долгие годы я искал эту статуэтку и наконец-то понял у кого она может быть. К несчастью, мадам Ревиаль уже не может передать её мне, но думаю, что ей бы хотелось, чтобы её сын поступил честно. Своё право владения ей я продемонстрирую лично.

Прошу вас, подумайте хорошенько. Для вас это памятная безделушка, но для меня это вопрос принципа. Я слишком стар. Мне хотелось бы увидеть её в полном наборе других таких же статуэток. Я готов обеспечить вас большой суммой денег, если вы согласитесь отдать её мне. Такой шанс может выпасть вам лишь единожды.

Прибудьте в портовый район города Тулон в течение месяца. Каждую ночь мой человек будет высматривать вас на этом месте. Если вы согласны, он отвезёт вас и статуэтку к месту совершения сделки – я хочу лично убедиться в её подлинности. Затем вы можете быть свободны, и я исчезну из вашей жизни навсегда. Гарантирую вам безопасность на всём пути.

Присутствие посторонних лиц недопустимо. Как бы подозрительно эта авантюра ни звучала, я напоминаю вам, что не пожалел средств на то, чтобы оправдать доверие. Уверяю, мне ни к чему привлекать к себе внимание. Мне интересна статуэтка, а не вы сами – за вас даже выкуп платить некому, так что у вас должно быть понимание, что на преступление я не пойду. Прошу, привезите статуэтку.

С надеждой на скорую встречу, О.»

Закончив чтение, Август растеряно отложил в сторону письмо и взял на руки коробку. Собравшись с мыслями, он с аккуратностью археолога раздвинул руками картонные створки. Комнату тотчас наполнил аромат чего-то затхлого, словно бы запах пыли умножили вдесятеро. Внутри лежало нечто твёрдое, завёрнутое в белую льняную ткань. Осторожно помедлив, он всё же стянул покрывало с подарка и обнаружил внутри чей-то бюст, выполненный из серебра. По какой стоимости его было можно продать – неизвестно, но не будучи ни ювелиром, ни металлургом, Август смело предположил, что за одну только эту вещицу можно выручить не меньше двух его прошлых зарплат за раз.

Статуэтка удобно лежала в руках, приятно играя полированным металлом в лучах солнца. Лысый мужчина из серебра с шикарными лощёными усами и угловатыми скулами мечтательно смотрел куда-то вдаль сквозь зрителя. Бюст обладал поразительной детализацией: казалось, что этот горбатый нос вот-вот вдохнёт, а морщинистые веки тотчас заморгают. Взгляд серебряного мужчины был настолько пронзителен, что ничто не могло бы укрыться под его чутким взором. И всё же кто он такой? Какой-то адмирал? Может, политик? Поэт? Астроном? Натурфилософ? Кем бы он ни был – даже если и вовсе выдуман – когда Август поставил его на полку, тот глядел свысока на всю квартиру с поистине господским видом.

Кто бы ни стоял за этим письмом, он здорово рисковал, делая такие подарки незнакомцу, который может и согласится на сделку, а может и нет. Тяжело выдохнув, Август положил письмо к бюсту, снял с себя брюки и сел в опостылевшее красное кресло. Голова кружилась то ли от табака на голодный желудок, то ли оттого как грубо его аскетизм был прерван сегодняшним утром. Август прикрыл глаза и, кажется, начал засыпать, медленно растворяясь в собственных мыслях.

Кажется, сегодня он по-настоящему осознал насколько же он одинок – в его жизни случилось нечто совершенно пугающее и таинственное, но ему некому об этом рассказать, никто не поделится с ним советом, никто не будет за него волноваться, никто не будет ждать его дома с деньгами. Так ли высока цена за то, чтобы сделать доброе дело и отдать статуэтку владельцу? По крайней мере, мама могла бы им гордиться. Или нет. А так ли это важно, если её мнения уже никак не спросить?

Статуэтку крылатого льва мадам Ревиаль хранила в квадратном сундуке в самом дальнем углу кладовки. Драгоценность, прозванной семейной реликвией, пережила две мировые войны и множество переездов, а теперь лишь бесполезно томилась где-то в глубинах небольшой лионской квартирки. Взвесив все «за» и «против», Август всё-таки выбрал будущее – долговые деньги норовили вот-вот иссякнуть, а жить на улице было крайне бесперспективным занятием. Он с ностальгией достал из закромов статуэтку и поставил её рядом с бюстом – изделия смотрелись удивительно похоже.

– Я продаю её, чтобы были деньги. – поцеловав фотографию матери, Август мысленно оправдывал своё решение – Я обещаю тебе, что после этого всё изменится. Я потом ещё десяток таких куплю, даю слово.

Глава 2: Драться рацией очень неспортивно

1

Необычайно тихая ночь опустилась на маленький город Тулон. У самого порта вдоль берега моря то и дело слышались всплески солёной воды и шёпот белой пены: вода нарастала, становилась тяжелее, а затем мягким белым шумом ударялась о берег. Музыка большой воды из самых пучин звучала прекрасным оркестром для волн, болтавших старые дубовые лодки и стучавших стеклянными бутылками о бетонный берег порта. Средиземное море повидало, пожалуй, всё на своём веку – свершения, завоевания, падения, любые рассветы и любые закаты. Август по-своему понимал его.

Глаза, привыкшие к темноте, словно огнём жгло при взгляде на фонарный столб у покосившейся сторожки – маленькой постройки из досок, в которой пожилой сторож делал вид, что охраняет что-то важное в пустом порту. Потирая седые усы, он лениво и сонно зевал, время от времени умудряясь в полсилы дремать.

Август словно кот пробирался по теням вдоль сетчатой ограды, чтобы выглядеть в меру заметным для таинственных покупателей, но в то же время и невидимым для чахлого сторожа. Аккуратно вышагивая в чёрных туфлях, он не задевал ни единого листочка, ни крошечной веточки, ни мелкой лужицы. Война отлично научила юного партизана смотреть под ноги где бы он ни был. Многие могли бы позавидовать такой концентрации и внимательности, но не каждый был бы готов заплатить соразмерную цену, какую отдал Август в своё время. Быть партизаном – это быть чем-то большим, чем солдат: носить овечью шкуру и бить волков настолько же смело, насколько коварно.

С новой качкой волны поднялся порывистый ветер, пробравший прохладой до самых костей. Августу следовало бы одеться теплее, но, увы, от его прекрасного костюма осталась лишь перешитая несколько раз сорочка, да старые свадебные брюки, видавшие непозволительно много. Дополнял сумасбродный образ тот факт, что ни одна из пуговиц не была родной к этим вещам – бывший партизан был не самый солидный, но всё-таки джентльмен.

Трение ткани, шелест бумаги, спичка зажглась: Август осторожно курил у дыры в заборе. Может небольшие клубы дыма дадут понять таинственному покупателю, что продавец явился и сделка наконец-то состоится? Сейчас Август не мог думать ни о чём, кроме как о предстоящем обогащении: устроить пышный ужин или купить новый костюм? Тяжесть выбора между урчащим от голода животом и трясущимися от прохлады руками ставила в тупик.

Наконец, вдали что-то зашевелилось. Враскачку к нему приближался неясный силуэт, неряшливо спотыкаясь о крупные камни. Это было нечто крупное и слегка смахивающее на какое-то животное – обычно такое видится в сонном бреду. Спустя пару мгновений, фигура начала поднимать руку в приветственном жесте. Август мысленно понадеялся, что к нему шёл покупатель, а не сторож или очередной попрошайка.

– Месье? – спросил вслух Август.

В ответ послышалось какое-то неразборчивое мычание. Вероятно, фигура находилась слишком далеко, чтобы расслышать речь, либо она совершенно не соображала что говорит.

– Месье, вы меня ищете? Я – Август Ревиаль! У меня посылка…

В ответ таинственная фигура остановилась, неряшливо почесала свою большую голову, а затем замерла, словно приглядываясь.

– Кто вы?.. – с ноткой волнения выдохнул Август, туша сигарету.

В конце концов, фигура уморительно глупо махнула рукой, развернулась на месте и камнем плюхнулась в кучу тряпичных мешков. Уже через пару мгновений оттуда раздался характерный пьяный храп. Если это и был покупатель, то сделка явно не удалась…

Отмахнувшись в сторону пропойцы, Август облокотился спиной на ближайшую стену и устало уставился на ночной небосвод. В воздухе уже запахло деньгами или это морской воздух так вскружил голову? В попытках отвлечься, нерадивый продавец принялся за арифметику – самую приятную из всех – подсчитывать ещё неполученные деньги.

Итак, сперва надо расплатиться за коммунальные счета – это было решено ещё во время сборов в Тулон. Затем надо бы накрыть полный стол и пригласит всех соседей. Кроме того, что сверху. И той пары снизу. Да и Шардины напротив довольно прожорливы.... Что ж, ужин на одного тоже неплохо. А может позвать кого-нибудь к себе? Ту, что в цветочном магазине или ту, что работала в банке? Впрочем, стоит начать с чего-то попроще… Может, купить часы? Точно! Те самые, которые как у мамы стояли, с небольшой красной крышей. Или купить антресоль? Синюю, в цвет обоев, или…

Мечтательные размышления грубо прервал человек, внезапно возникший прямо перед носом. От неожиданности Август настолько растерялся, что не мог вымолвить ни слова, лишь глупо таращась на низкорослую фигуру в пальто напротив. Вся его боевая подготовка словно бы исчезла: если бы Август так зазевался в свои 17 лет, то тотчас был бы убит. Однако незнакомец смог не просто застать бывалого партизана врасплох, а буквально ошарашить. Оставалось только гадать как он смог подкрасться так тихо…

– Так это вы и есть месье Ревиаль, я правильно понимаю?

– Всё верно. – Август выпрямился, неловко распрямляя рубашку.

– Я представляю покупателя. Чудная ночка, да?

– Да-да. Мы можем перейти к делу?

– Я и сам хотел вас поторопить. Вы же готовы отплыть прямо сейчас?

– Отплыть? С чего бы я должен куда-то плыть?

– В письме разве об этом не упоминалось?

– Нет! – Август начал доставать из-за пазухи письмо, но незнакомец жестом его остановил.

– Не надо ничего доставать, я вам верю. Мой начальник просил при встрече предупредить, что расплатится в иностранной валюте. По этим причинам мы и отправимся с вами сейчас за пределы страны.

– Вы что, серьёзно?

– Серьёзнее не бывает. Чем скорее мы отправимся – тем лучше.

– Я… Я даже не знаю… Я не готов. У меня же даже ничего с собой нет для плавания.

– А разве вам что-то нужно? Мы же не сами плыть будем, в конце концов – у девятого пирса стоит мой катер, забитый провизией под завязку. Я доставлю вас на судне туда и обратно всего за пару дней.

Август выдал презрительный и недоверчивый оскал – услышанное предложение тянуло если не на очевидную ловушку, то, как минимум, на крайне сомнительное решение. Тем не менее, незнакомец говорил столь уверенно и убедительно, словно бы и сам верил в то, что говорит. И почему же в письме об этом не было ни слова?

– Что-то я сомневаюсь в сделке…

– Большая ошибка, Август. Деньги уже собраны и аккуратно сложены для вас на месте. Каждая купюра выписана отдельно, всё сложено в один портфель…

– Чтобы потом забрать его обратно вместе со статуэткой, пока моё холодное тело болтается в море? – бесцеремонно прервал его Август – Нет уж, я лучше домой поеду.

– Чем же я могу вас убедить? Что вам нужно, чтобы вы мне поверили? – незнакомец аккуратно шагнул вперёд.

– Уверенность в вас, господин… как вас звать?

– Шо́гголо.

– Шош… Шогло… Вы что, выдумали это имя?

– Знаете, мне было бы проще действительно присвоить себе псевдоним, но я решил говорить с вами по-честному.

– И этим сомнительным аргументом вы хотели убедить меня поплыть с вами куда-то на край света?

Секунда тишины обрушила весь диалог. Теперь уже оппонент не мог подобрать слов, неуверенно поджимая губы, в то время как Август, походя на школьного учителя, отчитывающего хулигана, стоял в горделивой позе, скрестив руки. Уверенность быстро перешла на другую сторону.

– Мы работаем нелегально. Если береговая охрана увидит моего нанимателя, то тут же арестует. Но в месте назначения полиции, как правило, не водится. – незнакомец тяжело выдохнул – Вы вынуждаете меня говорить такие вещи вслух, а это, как минимум, непрофессионально для такого человека как вы.

– Откуда бы вам знать кто я такой?

– Старя школа, Макизар. Неужели я не признаю знаменитого «Оптимиста», пускай и чутка состарившегося?

– Вы из Маки? Неужели партизан, как я? Докажите.

Август ожидал услышать любые оправдания, которые уже приготовился разить метким недоверием, но тут же осёкся, когда незнакомец вытащил из-за пазухи явно старый, истрепавшийся баскский берет – символ принадлежности и солидарности в нелёгкое время. Как литой он сел на маленькую голову собеседника, когда тот исподлобья взглянул на недоверчивого продавца.

– Ношу его двадцать лет. Таких сейчас не купишь…

– Впечатляет.

– Что ж, – собеседник убрал головной убор, вновь демонстрируя редкую растительность на голове – теперь вы мне верите?

– Пока не совсем…

– Послушайте меня, месье Ревиаль, я поплыву с вами один – мы оба одинаково рискуем. Вы ведь в прошлом уже отнимали чью-то жизнь, так что и я не знаю чего от вас можно ждать.

Незнакомец подошёл ещё на шаг ближе. В редком свете сигнальных фонарей Август наконец-таки смог разглядеть его лицо: синяки от бессонницы, куриный нос, впалые щёки. В этот момент подозрительный человек начал казаться действительно безвредным.

– Я буду в такой же опасности, пока мы плывём. – продолжал он – Вы тоже можете сбросить меня во сне в воду, забрать катер и умчать к берегам Италии продавать его за копейки. Вместе со статуэткой. Только вот мы купим её у вас явно не за копейки, да ещё и довезём обратно.

– Откуда такая щедрость?

– Для моего нанимателя она очень много значит, Август. Вы себе не представляете какими сентиментальными бывают старики, особенно когда им уже некогда потратить накопленное состояние…

– Эта статуэтка – крылатый лев – досталась мне от матери. Мы хранили её столько лет…

– Мы прекрасно понимаем, что она много для вас значит, иначе бы не отнеслись с пониманием к вашему положению. Мы разве не передали вам небольшой презент?

– Передали. Я просто не смог его продать так быстро.

– Позвольте нескромный вопрос: сколько у вас с собой денег, Август?

– А какая вам разница?

– Нет, скажите сколько.

– Пять сотен франков.

– А если честно?

– Двадцатка.

– А если действительно честно?

– Допустим, ничего…

– Вы же понимаете, что сами хотите этой сделки не меньше нас? – собеседник продолжал звучать всё более убедительно, не скрывая улыбки – У вас даже нет денег на дорогу в Лион.

Пустые дырявые карманы Августа не дали бы соврать – продажа статуэтки была бы единственным способом заработать денег из возможных на сегодняшний день.

– Вы уже согласились, Август. Я вижу это по вашим глазам. Почему вы не даёте сами себе на то позволения?

– Вы же понимаете, что это звучит для меня подозрительно?

– Понимаю. Но что вы тогда здесь делаете, если не были готовы на риск? Зачем приезжать в другой город, если не можете решиться довести дело до конца?

– Мне нужны гарантии.

– Август, я вам беретом клянусь, что не веду вас на смерть.

– А Богом могли бы поклясться?

– В этом есть необходимость?

– Нет, я всё равно в него не верю.

Август протянул вперёд руку, и новый таинственный знакомый тотчас ринулся её одобрительно пожимать. Кажется, сделка почти состоялась.

2

Причудливый серый катер безо всяких опознавательных знаков смело бороздил спокойное море, рассекая по небольшим волнам в одном темпе со свежим ветром. Судно находилось в пути уже целый день, но конечный пункт назначения был ещё далеко впереди. Путники успели привыкнуть к долгой поездке: поначалу было нелегко бороться со скукой и лёгкой тошнотой, но спустя несколько часов и коротенький эпизод сна им всё же удалось почувствовать себя лучше.

– Далеко нам? – Август старался перекричать мотор и волны.

– Докос.

Это слово ни о чём не сказало французу, и без того не славящимся познаниями в географии. Август осторожно поднялся с сиденья и подошёл поближе, чтобы не приходилось кричать. Однако собеседник, казалось, совершенно не был расположен к беседе.

– Чего? Куда ты меня везёшь?

– Остров Докос. Греция.

– Греция? А не далековато ли?

– Бросьте. День пути позади, ещё один впереди, может и меньше. Всего лишь. К выходным будете в Лионе выбирать себе новый костюм.

– А где мы сейчас?

Шогголо с неохотой и плохо скрываемым пренебрежением открыл ящик рядом с сидением и аккуратно вытащил металлический цилиндр. Только сейчас, когда рукав оголил предплечье, Август заметил на руке попутчика любопытную татуировку в форме головы женщины со змеями вместо волос – таких звали в мифологии «горгоны». Изображение украшала надпись: «отрекись во спасение», выведенная насыщенными красными чернилами. Водитель, заметив пристальный взгляд Августа, раздражённо посмотрел на него в ответ.

– А можно мне поуправлять? – Август задал намеренно наивный вопрос, продолжая разглядывать татуировку.

– Нет. Вы собьёте технику с курса. – ответили ему серьёзным тоном.

– Технику? Разве не вы управляете катером?

– Я всего лишь подстраховываю технику. Она сама вычисляет куда нужно двигаться. Или, быть может, вы хотите, чтобы мы с патрульными судами столкнулись?

– Постойте-ка… вычисляет? То есть как это?..

– Не берите в голову.

Август безэмоционально пожал плечами и вернулся обратно. Откинувшись на спинку пассажирского кресла, он с интересом и подозрением наблюдал за действиями попутчика – тот повернул цилиндр в руках, чуть надавил посередине и откупорил плоскую жестяную крышку. По всей видимости, цилиндр представлял из себя тубус для карты. Отвернувшись и закрыв происходящее спиной, водитель растянул на руках жёлтое дряхлое полотно, именуемое картой, и принялся томно смотреть на него, дотошно вчитываясь в мелкие написанные пером буковки.

Любопытство одолевало Августа настолько, что тот уже не мог себя сдерживать – бывший партизан бесшумно подкрался поближе, чтобы взглянуть на находку: старинную карту Средиземного моря. Водитель вычитывал каждое название, тихо бубнил на английском языке вполголоса и раз за разом отмерял пальцем одни и те же отрезки, тщательно проверяя свои расчёты.

– Королевство обеих Сицилий? Это что ещё такое? – не сдержал удивления Август.

Как только водитель услышал голос у себя над ухом, то уже в ту же секунду отдёрнул карту в сторону, словно ребёнок, которого застали за чем-то неприличным. Пылающий огнём взгляд, направившийся прямиком на любопытного француза тонко намекнул, что если бы попутчики не были деловыми партнёрами, то кое-кто точно бы отправился кормить рыб.

– Это Италия.

– Но там нет «Италии». Сколько лет этой карте?

– Это старая карта. Я люблю старые вещи. Мы все их любим. – водитель с каждой фразой терял терпение – А теперь позвольте мне кое-что проверить без вашего участия, чтобы мы быстрее добрались до нужного места.

– Ладно-ладно, подумаешь… – нарочито виновато протянул Август – Извините за любопытство. Нечасто можно увидеть такой хорошо сохранившийся антиквариат.

– Как вы могли догадаться, мой наниматель очень ценит старинные вещи.

– А кто он такой? Или это очередная тайна?

– Он пожелал остаться инкогнито. В конце концов, мы работаем не на самых законных основаниях.

– И всё-таки где мы?

– Миновали Мальту.

– Это далеко?

– Август, даю вам слово, что после заката мы оба увидим сушу. Особенно если вы меня больше не будете беспокоить.

Часы сменяли друг друга удивительно быстро. Перестав задаваться вопросами, Август, наконец, расслабился и смог скоротать ещё немного времени за подсчётом будущей прибыли и полуденным сном. Катер тем временем без остановки мчался по водным просторам моря удивительно уверенно для своих габаритов. Посменный сон в креслах с ремнями, нужник прямо в воду, два приёма консервов за всю дорогу – условия были далеки от круизных, но любые неудобства простительны перед завораживающими видами бескрайних просторов тысячелетнего моря.

Глядя на бесконечность воды целые сутки, уставший от одинаковости разум начал словно бы очищаться – впервые за очень долгое время Августа поймал себя на мысли, что уже несколько минут улыбается совершенно без причины, встречая лицом морские солёные брызги. Очищению подвергся не только воспалённый мозг, но и лёгкие, жившие тяжёлой жизнью бок о бок с привередливым курильщиком – при таком ветре закурить становится непосильной задачей на радость уставшим от табака органам.

Так, преодолев более тысячи километров от родных берегов любимой Франции, Август впервые задумался: была бы его мать вообще согласна с продажей? В конце концов, эта прекрасная на вид статуэтка для семьи Ревиаль значила очень немало – даже в самый голодный 1940-й год её не продали, а теперь он был готов так легко с ней распрощаться за ещё даже необъявленную сумму. Август хотел было верить в то, что остатки совести должны его остановить, но в глубине души он чувствовал, что хотел больших денег намного сильнее, чем годами хранить серебро, на которое он даже не смотрит. И всё же его руки вцепились в крылатого льва с особой бережливостью и любовью, словно в единственную игрушку ребёнка.

– Суша через часа два. Вы готовы? – водитель кричал, не отрывая взгляд от горизонта.

– Конечно. Не развернуться же нам сейчас…

– Есть хотите?

– Не откажусь.

Шогголо потянул на себя рычаг, и катер принялся потихоньку притормаживать. Установившись на малом ходу, судно постепенно утихло и практически перестало качаться на волнах. Водитель открыл замаскированный бардачок и протянул очередную квадратную металлическую банку попутчику. В отличии от предыдущих двух, нынешняя была намного более увесистой.

– Те две были с кашами, а эта?

– Раскройте.

Август незамысловатым движением открыл банку по шву – внутри болталась розоватая полупрозрачная масса, покрытая скользким желеобразным жиром вперемешку с прослойками чего-то белого и чего-то жёлтого. Тяжёлый запах маринада ударил в нос зловонным молотом.

– Я это есть не буду. Я всякое в жизни ел, но это… Что это?

– Просто попробуйте. Вам может понравиться.

Тёплая на ощупь масса неаппетитно тряслась при каждом движении. Зачерпнув краем ложки гадость – что-то наиболее красное, цельное и без прожилок среди остального месива – Август поднёс кулинарный изыск к губам, стараясь не дышать при этом носом. Собравшись с силами и глубоко выдохнув, Август закрыл глаза и поместил всю ложку в рот. Жижа, как и ожидалось, ощущалась на языке премерзко, однако вкус всё же смог порядком удивить – его практически не было, и лишь послевкусие отдавало чем-то мясным.

– Ну как? – с аппетитом ел то же самое водитель – Что скажете?

– Нормально, наверное… Я всё равно не понимаю что я ем…

– Очевидно же, что мясо.

– Сразу и не скажешь. А чьё оно? Свинина? Может, рыба? Я не понимаю.

– На что похоже больше?

– На свинину, если бы та была медузой.

– Хм… Значит, пусть будет тогда свинина. – безразлично пожал плечами он.

– Простите?..

Собеседник перестал отвечать, полностью сосредоточившись на долгожданном перекусе. После этих слов у Августа совсем пропал аппетит, так что консервы пришлось отложить – хватит с него странностей на сегодняшний день.

3

Дребезжащие лопасти мотора громко затарахтели и остановились, оставляя за собой след из пузырьков и морской пены. Качка окончилась, круиз подошёл к концу – небольшой катер причалил к берегам безлюдного греческого острова Докос. Спонтанная поездка значительно вымотала Августа – француз впервые за долгое время ощущал себя по-настоящему уставшим.

Закатное красное солнце озаряло краешек моря, плескавшийся танцем у каменистого берега. «Хорошее место, чтобы умереть», – подумал про себя Август, рассматривая огненно-алую дорожку света на рябящей воде.

– Ночь будет тёплой. – сказал Шогголо, протирая руки тряпкой.

– Пускай будет хоть какой. Где же ваш наниматель? Тут как-то… пустовато.

– Следите за горизонтом – он должен прибыть с минуты на минуту.

Август проигнорировал слова собеседника и продолжил со спокойным торжеством осматривать впечатляющие виды, держа в руках крылатого льва. Стоянка катера состоялась на небольшом лагунном побережье – путников со всех сторон окружали древние серые скалы с узким «окошком» для выхода в открытое море. Каменистый склон небольшого утёса наверняка таил в себе много загадок древности – Докос лишь иногда отмечают на картах, но практически никогда не посещают люди. В этот чарующий миг Август впервые пожалел, что всю жизнь был холоден к наукам: ему неизвестно ни об этом, ни о других островах ровным счётом ничего. «Кто знает, может быть этот остров когда-то осаждали спартанцы или афиняне? Жили ли они здесь? Где вообще Греция?», – Август мысленно задавал себе глупые вопросы, жадно наслаждаясь морской свежестью. В голове безумным танцем вырисовывались сюжеты древности, красивые деревянные галеры и люди в лёгких доспехах, героические подвиги и великие философы, страшные существа из мифов и величественные полисы – все эти сюжеты его воображение живо представляло здесь, на маленьком необитаемом греческом острове. Ныне эти сюжеты давно больше походят на сказку, но ведь когда-то и они были реальными: разве кто-то нам гарантирует, что сегодняшний день не станет сказкой для наших потомков?

– Что ж, давайте проводить сделку… – вернул с небес на землю Августа его попутчик.

– Хорошо, я готов. Где же ваш месье «О» из письма?

– Подождите ещё буквально секунду.

Попутчик украдкой вытащил из рукава небольшое металлическое устройство с причудливым наконечником и принялся что-то на нём настраивать, крутя переключатель. Прибор походил на прямую телефонную трубку, телескопически раскладывающуюся до длинны в полторы локтя.

– Что это такое у вас в руках?

– Это? – переспросил попутчик, протянув устройство вперёд – Это самая простая рация. Просто немного… кустарная.

Заплетённая в небольшой узел кипа проводов, свисающая с прибора вниз, вела куда-то под одежду. Занимаясь настройкой, Шогголо сохранял спокойное выражение лица, но его язык тела говорил совершенно об обратном.

– У вас удивительная техника. – пытался звучать по-свойски Август.

Собеседник не ответил. То ли он был слишком сосредоточен, то ли вовсе не собирался отвечать на эту глупость.

– И катер у вас необычный. И вот эта… рация? – не унимался Август.

Попутчик резко отвернулся и продолжал нервно нажимать кнопки на устройстве, бубня вполголоса что-то бранное и неразборчивое. Казалось, если сейчас любопытный француз продолжит расспрашивать его, то тот шикнет ему в ответ словно взбешённый кот. Былое благополучие и доброта беседы улетучивались прямо на глазах.

– Знаете, а ведь я думал у вас всё хорошо схвачено, ребята… – Август решил надавить на попутчика – Что-то идёт не по плану? Сделка же состоится, верно? А то вы так заморочились с секретностью, что, видимо, переусердствовали.

Попутчик напряжённо и слегка напугано посмотрел в ответ на Августа, который вёл себя всё более и более вызывающе. Бывший партизан хотел вывести оппонента на агрессию, заставить обратить на себя внимание. «Почему ничего не происходит? Почему он так долго возится?» – мучил себя вопросами Август. В воздухе внезапно отвратительно запахло: засадой, бушующей кровью у самых висков, опасностью. Даже самый заторможенный человек почувствовал бы призыв инстинкта: «беги и не оглядывайся».

В конце концов, устройство издало громкий писк, быстро перешедший в ультразвук. Контрабандист приложил к уху «рацию», продолжая что-то неслышно бормотать. Медленным шагом он приближался к Августу, пока, по всей видимости, вёл с кем-то диалог. Ловушка выглядела бы вполне натурально, если бы опытный партизан не приметил, что ответного голоса из устройства слышно не было – Шогголо явно притворялся, что разговаривает с кем-то.

Август осторожно попятился назад, не сводя глаз с контрабандиста. Первая мысль, что пришла в голову: прыгнуть в катер, завести его и уплыть как можно дальше – прискорбно, но Август совершенно не умел управлять судном и вряд ли бы смог даже запустить его двигатель. Леденящей волной нахлынуло чувство беспомощности. По злой иронии, наибольшим образом ценить свою скучную жизнь с её нескончаемыми долговыми ямами и стыдливыми взглядами Август начал именно сейчас, когда стоял у берега моря совершенно другой страны, встречаясь с явно опасными незнакомцами с невиданными доселе технологиями.

– Подойдите поближе. – в приказном тоне говорил Шогголо, по-волчьи приближаясь к Августу.

– Зачем? Мне и тут хорошо. Ты не мог бы держаться от меня на расстоянии?

– У вас какие-то проблемы с тем, чтобы встать рядом?

– Я хочу, чтобы ты соблюдал дистанцию – мне не нравится твоя «рация». И ты тоже, мягко говоря, не нравишься. – Август продолжал крепко сжимать в руках статуэтку – Вы слишком мало говорите, хотя обещали быть честными со мной. Где покупатель?

Август отступил на два шага назад, мысленно прорисовывая пути отхода в голове. Шогголо тем временем уверенно шёл вперёд, убрав неизвестное устройство от головы и ловко перехватив его как дубинку.

– А вот это совсем необязательно, приятель… – Август осторожно вытянул руки вперёд, почувствовав перемену в ситуации – Статуэтка не стоит жизни, поверь…

– Стой смирно!

Покрытая мозолями рука крепко схватила Августа за запястье и подтащила к себе. Не медля ни секунды, Август ударил по руке нападавшего, но хватку это не ослабло. Раззадоренный дракой контрабандист, нырнув корпусом вперёд, одним движением сбил с ног француза и хлёстко ударил кулаком наотмашь – бледные скулы вспомнили давно забытую боль хорошо поставленного удара. С виду сухой и неприметный Шогголо совершенно без труда одолел опытного партизана, которого сгубила собственная беспечность. Крепко схватившись обеими руками за горло Августа, тот прошипел: «Жаль, что мне запретили тебя в море выкинуть».

Теряя силы и ясность сознания, Август постепенно расслаблял руки – статуэтка выпала на холодные мокрые камни. Шогголо спешно встал, подобрал серебряный идол и откинул его в сторону. Момент вздоха после удушения, казалось, длился целую вечность для Августа – редко когда кислород кажется таким ценным.

– Ну вот и всё, французик… – контрабандист вытер лицо рукавом – Сейчас ты станешь очередным скелетом на острове…

Шогголо ловко прокрутил в руках своё устройство: внезапно его наконечник раскалился докрасна. Жуткий визжащий звук причудливого оружия был последним, что Август успел услышать. Бессмысленно попытавшись закрыться руками, бывший партизан ощутил лишь пронзительную головную боль и впал в темноту чернее ночи – в бессознательный мир без всякого чувства.

4

Воистину силы человеческого организма порой неисчерпаемы. Из беспросветного мрака вдруг начали проступать первый симптом жизни: жажда – это было всё, что мог ощущать лежавший на камнях Август. В его голове не было ни одной, даже самой крошечной, мысли. Исходящее изнутри, совершенно неосознанное желание жить неспешно пробуждалось. Сил не хватало даже на то, чтобы представить как выглядит вода – ему просто хотелось пить, даже если он не понимал что это вообще может значить.

И всё же жизнь внутри Августа продолжала отчаянно бороться за право быть. Словно бы после глубокого наркоза, Август заторможено просыпался, всё ещё не осознавая произошедшее. Первым усилием воли он попытался пошевелить руками – француз так и не понял получилось у него или нет, ибо ни одной своей конечности он пока даже не чувствовал. Затем сквозь гудящую боль он открыл замутнённые глаза, которыми ничего не видел – всё расплывалось, словно кто-то не мог настроить фокусировку и без того сломанного объектива камеры. Попытавшись сказать вслух что-то членораздельное, он смог выдать лишь нечленораздельный стон.

Ветер – штиль. В горле – засуха. Ночь – звёзды. Камни. Вода. А где родная квартира?

Внезапно вернулась и боль – такая же неотъемлемая часть жизни. Адским пламенем она сковала всё от головы до кончиков пальцев, погружая в глухие муки. Словно поломанная марионетка в руках пьяного кукловода, Август нелепо попытался встать, постоянно заплетаясь руками в невозможности скоординировать свои действия. В конце концов, хоть и очень неустойчиво, он нескладно поднялся и постарался сделать несколько шагов прямо, держась за голову от режущей боли.

Шаг. Ещё шаг. Снова шаг. И снова шаг.

Левая нога нелепо поднималась над мелкими камнями на берегу и с грохотом вставала на землю, затем, с такой же тяжестью всё повторялось с правой – простые вещи в таких случаях всегда даются тяжелее всего. Август мог лишь поблагодарить госпожу Удачу за то, что после такого удара всё ещё может ходить на ногах.

Жажда. Август слышал шум моря, но не до конца понимал в каком оно направлении. Впрочем, когда глаза постепенно перестали болеть и слезиться – появилась и надежда на то, что он всё же найдёт дорогу куда-нибудь. В туманном бреду он враскорячку ковылял куда-то вглубь острова, подальше от шума солёной воды.

Отчего-то вспомнились славные партизанские деньки в родной деревне – в последний раз ему было так же больно, когда в 16 лет немецкие солдаты избили его сапогами за нарушение комендантского часа. Его, такого же еле ходящего, волоком дотащили до дома, кинули у самого порога и, презрительно бранясь на своём языке, оставили лежать словно мусор. Самый отвязный из них тогда крикнул его матери навсегда запомнившиеся Августу слова: «Забирай своего партизана, свинья! Из него уже не вырастишь достойного немца, но может из тебя сделаем, когда наведаемся!», зародившее в юном ранимом сердце семена глубокой ненависти. На следующий день Август совершит своё первое в жизни убийство, подстерёгши спящего патрульного в летнем домике соседей. Солдат уснёт в пьяном бреду рядом со множеством бутылок горячительного, но так и не проснётся. Картину незваного гостя, развалившегося на чужом участке как у себя дома, Август запомнил на всю жизнь и регулярно вспоминал каждый раз, когда чувствовал приступ сострадания.

Шаг. Ещё шаг. Хочется пить. С глубокой отдышкой Август тяжело волочил ноги, но, кажется, ходьба снова становилась привычной уставшему телу. Каждый новый шаг давался всё легче, боль неспешно уходила прочь, хотя всё ещё била незримыми молотками по голове как по наковальне. Буря в голове стихала, впереди появились чёткие линии скал и очертания редких кустарников – мир буквально оживал перед глазами.

В ту лунную ночь 1943 года Август ловко перескочил через забор и с удивлением уставился на спящего немца. Задумавши кровавую месть, он представлял увидеть злобного ожесточённого врага, но в решающий момент перед ним предстала совершенно иная картина: вывалившееся пузо, треснутые очки на столе, скотский храп – солдат был таким же человеком, как и все. Спящий немец имел свои человеческие черты, недостатки, привычки – он был безумно уязвим в своём тихом сне, словно ребёнок. Вчера он остервенело бил рыдающего Августа по рёбрам, а сегодня мерзко храпел, развалившись как мешок. Юному мстителю стало до безумия противно находиться рядом с ним – то ли из-за мерзкого вида спящего пьянчуги, то ли из-за самого факта бесчестно задуманного убийства наперекор тому, чему его учили в церкви. А нож в кармане тем временем напевал свою кровожадную песню: ему не сиделось в тесной ткани – он рвался вперёд, но разве можно на такое решиться?

Ветер снова поднялся Шаг левой. Шаг правой. Шагая по мелким камням, он отбивал туфлями ритм: раз, два, марш вперёд! Подобные слова помогали Августу держать равновесие и мысли в тесном порядке. Словно заговорённый он отмерял свои шаги и брёл вперёд, не разбирая дороги. Оставалось лишь вспомнить как он оказался на острове…

Но там, в своих роковых воспоминаниях, ещё совсем юный Август медленным шагом приближался к солдату. Судя по храпу, тот не услышал бы и пушечного выстрела рядом, но если немец проснётся, то Август однозначно не отделается простым избиением. Украдкой, по-хищнически, он проскочил по мокрым грядкам к небольшому летнему домику, открыл скрипящий засов у калитки и приблизился к деревянной лавочке с полуживым пьяным телом на ней. На столе догорала маленькая свеча, роняя тусклый свет на фото неизвестной женщины. Сердце вмиг замерло и сказало: «Решишься один раз – обратно не вернёшься…», но нож сказал: «Покажи кто на самом деле здесь свинья! Их режут!» Но не Август давал этой свинье жизнь.

Жажда. Камни. Боль в висках. Август отчаянно пытался вспомнить всё подряд и сразу: остров, катер, так себе попутчик… Но что он здесь делал?

Юная рука крепко взялась за тряпичную рукоять ножа. Пальцы онемели от хватки, сердце билось в страшной скачке как в последний раз, предвещая что-то страшное и непоправимое. Глубоко внутри он хотел наивысших мучений обидчику, но куда как легче на них смотреть, чем воплощать.

– Вик… Ви… Ик! – бредил пьяный.

Пьяное пузатое чудовище пыталось что-то сказать, словно подавало признаки чего-то человеческого, живого. Из чьего-то дома неподалёку послышалась молитва – безумно красивая, напевная, стремительная. Женский голос лепетал слова на латыни – слова древности, слова христианского Бога. Такого же Бога для них всех: для Августа, для его матери, для соседей, тихо ждущих наступления утра. А есть ли Бог у спящего врага?

Сил не оставалось. Август добрёл до высокой гладкой скалы и навалился на неё спиной. Угловатые каменные утёсы вблизи начали быть похожими на стены. «Постараться бы найти воды» – думал про себя Август. Если бы он мог, то отдал бы любые сокровища за бутылку простой чистой воды.

Любые сокровища… Статуэтка!

Чудо возвращения памяти не сравнится ни с чем. В один поразительный миг весь туманный мир вокруг Августа снова стал ощутимо реальным, а вместе с тем и боль вернулась с новой силой.

Наточенный нож уже был занесён над спящим, но мстительная рука дрожала от ужаса. Надлежало сделать один удар – всего один, но как же это много. Когда молитва вдалеке окончилась, Август погрузился в абсолютную тишину, мрачнее которой он не слышал больше никогда. Смерть стояла рядом и вела его за руку, держала нож, направляла удар. Она смеялась безобразной улыбкой, наставляя своего нового любимого сына: «Убей его сейчас! Он спит и ничего не поймёт! Забери его жизнь каких он забрал десятки до тебя!» А есть ли Бог у спящего врага?

Морской ветер бушевал с новой силой, трепал и запутывал волосы, не давал глубоко вдохнуть. Поправляя грязную рубашку, Август не нашёл при себе ни подаренных спичек, ни заветных сигарет.

– Чтоб тебя, Шогголо… – прошипел Август.

До ближайшего табачного магазина сотни морских миль – непростая ситуация для того, кто даже не знал где находится Греция. Августа раздирало желание взвыть от собственной неудачи, легкомысленности и напрасного авантюризма – от безрассудности в самом плохом смысле этого слова. В конце концов, если решение отправиться на сомнительную сделку следовало назвать идиотским, то Август может полноправно прозваться королём идиотов.

Страх управлял им или Смерть? Стоя прямо перед лежащим солдатом и тихо роняя слёзы, юный Август вспоминал с каким удовольствием и упоением его избили прошлым вечером, но всё же не мог решиться на удар. Тогда Смерть ласково приобняла его за плечи и прошептала: «Чего же ты боишься, сынок? Здесь или ты – или они…»

– Э! Ты?.. Ты кто?.. – мычал солдат приоткрыв один глаз.

Животный ужас мигом пронзил юношу, сковав цепью безумного страха – он так далеко зашёл… Руки сами бросились вперёд с остервенелой яростью: удар, ещё один, ещё один, ещё один. Август бил солдата ножом, словно бил перьевую подушку, а в ответ слышал лишь стоны и нелепо тихий крик. Убивать Август не умел, а потому и не знал, что рот жертве следовало бы зажать – глухие жалостливые вопли разносились по всей улице. Каждый удар безумной скорбью отзывался в голове убийцы: он бил солдата за вчера, за маму, за друзей, за соседей, за Эйфелеву башню. С погасшей свечой погасла и жизнь – умирающий держался за раны, сплёвывал сгустки крови и хрипло дышал. Кровавые губы шептали что-то невнятное, а глаза с грустью и ужасом уставились прямо на Августа. Немец умирал некрасиво – пьяный, растрёпанный, грязный, мокрый. Наверняка, отправляясь на войну, он представлял свою смерть совершенно иначе, если вообще о ней думал. А был ли Бог у спящего врага?

Повернувшись к окну соседского дома, Август увидел в нём зажжённый свет. Две высокие фигуры молча смотрели на него и не смели пошевелиться. И хотя Август не видел их глаз, но отчего-то знал, что они молча наблюдают за ним. Всхлипы умолкли, страх уходил, безумие спадало. Не вытирая кровь, Август спешно засунул мокрые руки обратно в карманы вместе с ножом. Напоследок, перед тем как до самого конца войны уйти в партизаны, он забрал с тела солдата фляжку, сапоги и бритву – пора сбрить свои первые усы. Фотография, подписанная как «Виктория», так и стояла на столе, оставаясь последним спутником угасающего солдата.

Фигуры соседей в окне всё же осмелились пошевелиться, но только лишь для того, чтобы погасить лампу – они, приняв происходящее, отправились спать. Сосед не выбежал на улицу и не отчитал Августа за его преступление, не поднял тревогу, не доложил местному коменданту – он ушёл спать, и пока толстое скрюченное тело источало кровь в его летнем домике, седой француз поправлял своё одеяло, словно ничего не произошло. Наутро, не найдя убийцу, хозяина дома ожидала путёвка в концентрационный лагерь «Руалье», откуда через полгода его переведут в лагерь «Освенцим», где судьба молчаливого свидетеля оборвётся навсегда.

До конца войны оставалось чуть менее двух лет. За это время Август Ревиаль – знаменитый анархист и легенда партизан Франции по прозвищу «Оптимист» – прославится как безжалостный командир своего небольшого отряда из таких же неприметных «горячих голов», ушедших в лес сразу после него. Местный гарнизон немецких солдат держал полковник Хейн, ставший вскоре кровным врагом юному мстителю.

Август Ревиаль убьёт более десятка человек собственноручно, и ещё более тридцати, организовав и подготовив нападения совместно с другими партизанами. Кто-то его поддерживал, кто-то даже боготворил, а кто-то рьяно ненавидел за ту жестокость, что сеял его отряд, провоцируя Хейна на всё более жёсткие меры борьбы. Оптимист быстро освоил новое ремесло и сильно в нём преуспел, не оставляя к себе равнодушным никого из окрестных деревень. В ту лунную ночь он стал убийцей: не хищным животным, не жестоким маньяком, не бравым солдатом – только убийца будет столь разумен и при этом же столь пристрастен к своему занятию.

Море всё также плескалось вдали, пока Август сидел на корточках и предавался мрачным воспоминаниям, словно бы листая страницы старой книги про героя романа, а не юношу родом из Алье. Катер исчез, но не следы Шогголо – к разлому в скале, уходящему далеко вглубь, вело несколько характерных царапин, словно кто-то протащил туда что-то тяжёлое. Август поднялся на ноги и аккуратно побрёл в сторону углубления, стараясь не издавать лишнего шума. Вслушиваясь в отзвуки эха необитаемой пещеры, ему смутно слышалось необъяснимое – то ли шестерёнки, то ли поршни, то ли гул старых электрических ламп.

5

Августу приходилось прикрывать глаза, чтобы те не высыхали от стремительного потока тёплого воздуха, выходящего наружу из расщелины. Усталость и боль словно по волшебству улетучились – полный сил пытливый у�