Дар императора

Пролог

Наступил день, которого ждали все – от придворных в мраморных залах до торговцев на пыльных улицах. День коронации Пятнадцатого Императора.

Эпоха его предшественника останется в истории как время великих свершений и тяжких потерь. За без малого двадцать пять лет правления старый император расширил границы империи до невиданных пределов. Но цена за эти новые земли была высока, они пролиты кровью целого поколения. Последние же годы его правления прошли под знаком затишья. Для кого-то – долгожданного, для кого-то – томительного. Государство, привыкшее к битвам, замерло в ожидании. В ожидании нового правителя, новой эпохи. И этот день настал.

***

Улицы столицы кишели народом, а воздух гудел от песен, смеха и говора на десятках наречий. Пахло жареным мясом и пряными сладостями, которые раздавали с щедрых рук.

Сегодня каждый мог почувствовать себя гостем императора. На праздник съехались все, от купцов с самых отдалённых провинций до заморских послов. Все они ждали кульминации – «Великого шествия» нового повелителя.

Но за высокими стенами дворца царила иная атмосфера. Здесь не было ни песен, ни щедрых угощений. Здесь все, от дрожащего юного слуги, поправляющего свечи, до седовласого министра и родственников императора, были скованны одним чувством: лихорадочным, почти паническим волнением. Каждый понимал, сегодня решится не только судьба короны, но и их собственная.

***

Звон колоколов возвестил о начале. Долгожданный момент настал, и шумная столица погрузилась в гробовую тишину. Теперь было слышно лишь то, как стражники, звеня сталью, встают в строй по обеим сторонам пути, по которому должен пройти новый император.

Тяжелые дубовые врата храма медленно распахнулись, и на верхней ступени возник император. Затаив дыхание, народ смотрел, как он начинает медленный спуск по ступеням. За ним двинулась целая процессия: по обе стороны от правителя бесстрастные гвардейцы в сияющих латах и монахи в багряных одеждах, а в хвосте – вереница слуг.

Пока император спускался, на площади царила гробовая тишина, нарушаемая лишь мерным скрежетом доспехов. Тысячи глаз, полных немого ожидания, были прикованы к нему, к воплощению будущего великой страны.

И лишь когда сапог императора коснулся брусчатки главной улицы, тишину разорвал пронзительный крик старого монаха. Его голос, старческий и дребезжащий, набирал мощь, взмывая к небесам, а иссохшее лицо было обращено вдаль, словно он взывал к самим богам. Когда последнее эхо его клича замерло в воздухе, император ступил на дорогу, именуемую «Великое шествие».

В тот же миг монахи подхватили низкое, гортанное пение мантры, чей ритм слился с шагом процессии. Из толпы робко, а затем все громче послышались первые поздравления, где-то вдали кто-то крикнул: «Да здравствует император!».

В воздух взметнулась горсть бронзовых дисков. Слуги щедрой рукой бросали их в толпу, и счастливчики ловили их на лету. Это были жетоны, отчеканенные в лихорадочной спешке. На грубоватом оттиске угадывался профиль молодого правителя и дата: «Год Грифона 1615». Для собравшихся это был не просто сувенир, а вещественное доказательство: началась новая эра.

***

Зал Высшего Совета был высечен из единой глыбы белого мрамора, усеянного прожилками золота, словно застывшими молниями. Высоко под куполом сияла гигантская мозаика Грифона-Провидца – мифического покровителя страны. Тело могучего льва, отливающее золотом, и орлиная голова с пронзительным взором. Крылья выложены из лазурита, а аметистовые глаза, загоравшиеся при свете солнца, пронзительно смотрели на собравшихся.

Воздух был густ и сладок от дыма бронзовых курильниц, стоявших между колонн. В этом священном сумраке даже усталые позы министров на их креслах казались частью древнего ритуала.

Внезапно зал замер. Верховный Патриарх поднялся на кафедру, и его низкий, вибрирующий голос наполнил пространство, обращаясь прежде всего к знати, чьи сердца должны были очиститься.

«Чада верные! Вельможи и хранители престола!

Прислушайтесь к тишине, в которой зреет гром. Всмотритесь в сумрак, что рождает рассвет.

Ибо на пороге нашем стоит само Будущее.

Будущее нашей Империи, что ныне, как влажную глину, возьмет оно в свои руки. И от того, каким будет сей сосуд – прочным, прекрасным, или же хрупким и безобразным зависит жизнь каждого подданного.

Сей день – не о власти. Сей день – о бремени. О тяжести короны, что не украшает голову, а вдавливает её в землю смирения. О тяжести скипетра, что не символ славы, а прут, коим отгоняют хищников от стада.

И потому я спрашиваю вас, готовы ли вы? Готовы ли вы сменить усталость на ревность? Готовы ли вы отринуть мелкие распри и забыть обиды, дабы плечом к плечу стать за спиной того, кому суждено вести нас?

Ныне рушится одна эпоха и дышит на ладан другая. Мы стоим в этом зале, на острие времен. И прежде, чем переступить эту грань, очистите помыслы свои. Ибо грядет не просто правитель. Грядет испытание для всех нас.

Да услышат небеса сей миг! Да приготовит каждый душу свою к встрече с Историей!»

***

Речь Верховного Патриарха парила под сводами, заставляя даже уставших министров забыть об усталости. Каждый слышал в его словах свое: опытные придворные – грозное предупреждение, молодые – призыв к действию. Но для семьи императора его слова были бальзамом на душу. Они, затаив дыхание, ловили каждое слово.

Вдовствующая императрица сидела неподвижно в своем темно-фиолетовом платье, цвета наступающих сумерек, расшитом серебряными ветвями плакучей ивы, символом памяти и стойкости. В её высоко убранных волосах, тронутых первой сединой, мерцала скромная корона вдовы. Но всё это величие меркло перед выражением её лица.

В тот миг, когда Патриарх произнес: «…ибо грядет не просто правитель. Грядет испытание для всех нас!» – её взгляд, горящий смесью безграничной гордости и острой тревоги, встретился с его пронзительными глазами. Она слушала не слова, а сам голос истории.

***

Двери распахнулись. Зал встал. На пороге стоял император. В простом белом одеянии, что походило на саван. Ни вышивки, ни украшений. Он шагал к трону. И эта простота на фоне позолоты и парчи вызывала священный трепет.

Император шел спокойно и неспешно. В его движениях не было и тени пылкости, и со стороны невозможно было понять, что скрывается за этой мерной поступью: глубокая усталость от долгого шествия, смакование каждого мгновения или нежелание занимать трон, который достался ему такой ценой.

Придворные застыли в почтительных поклонах, но их взгляды – робкие, быстрые, жадные тянулись за белой фигурой. Ближайшие родственники и высшие сановники, стоявшие у самого пурпурного ковра, позволяли себе поднять голову чуть выше, встречая его шаг тяжёлым, оценивающим взглядом. Чиновники среднего ранга лишь искоса, украдкой, следили за краем его одеяния. А мелкие клерки и слуги у колонн и вовсе не смели поднять глаз. Каждый жаждал уловить хоть что-то на лице нового хозяина трона, но степень этой дерзости строго соответствовал его положению.

Стоявшие у подножия трона министры, те, кто десятилетиями служил его отцу, видели больше других. Им открывалось странное зрелище: будто прошлый император возродился в теле двадцатилетнего юноши. Тот же властный взгляд, те же высокие скулы. Но там, где у отца была холодная, отполированная сталь, в его взгляде читалась сталь горящая, ещё не остывшая, не закалённая до конца. Его тёмные волосы непослушной прядью спадали на лоб, а на щеках, лишённых какой бы то ни было щетины, играл румянец. Он шёл, выпрямив спину так, будто нёс на плечах всю тяжесть империи, и эта ноша казалась невыносимой для его юных плеч.

И когда он, наконец, замер у подножия трона, настала та самая тишина, звенящая и абсолютная, в которой и рождаются легенды. Кульминация Великого Шествия.

Перед своим народом, прошедшим долгий путь, император, вынесший двухнедельный пост в храме, остановился у чаши с водой. Он погрузил в неё руки, и тишина стала абсолютной.

Император смотрел на своё отражение в воде, которое из-за бегущих капель дробилось и искажалось. На мгновение ему показалось, что он видит не одно, а множество лиц – мальчика, каким он был; юношу, каким стал; и правителя, каким ему теперь предстояло быть. Стекающие капли уносили с собой не только уличную пыль, они смывали с его пальцев всё мирское, готовя руки, которыми отныне предстояло вершить правосудие. А вместе с ними очищался и разум, обретая ту кристальную ясность, что необходима для мудрого правления.

Едва слуги, склонившись в почтительном поклоне, унесли чашу и вытерли насухо руки императора, как голос патриарха разлился над залом, возвещая начало древнего ритуала.

– Народ великой империи! Мы собрались здесь, дабы стать свидетелями великого таинства! На ладони императора, омытые водою чистою, мы возлагаем судьбы миллионов. Да не будет в помыслах его ничего, кроме справедливости! Да не будет в сердце его ничего, кроме заботы о вверенных ему душах!

В это время двое слуг в белых перчатках, не касаясь тела императора, возложили ему на плечи плащ из тяжелого пурпурного шелка.

– Внемлите, потомки! – продолжал патриарх. – Ибо власть – не привилегия, а жертва. Не право на угнетение, а долг служения. Не слепая ярость грозы, а мудрая твердость скалы, о которую разбиваются волны хаоса!

Пока звучали эти слова, другой слуга опоясал императора широким кожаным поясом с массивной золотой пряжкой, на которой был вырезан девиз его династии: «Сила в Справедливости». Каждое движение было ритуалом, лишенным суеты.

– Да озарят Небеса его путь! Да направит он меч свой лишь на защиту слабых, а взор свой на созидание великого! Да правит он не страхом, а добродетелью, и да продлится эра его правления в веках!

Речь патриарха смолкла. Старец сделал шаг вперед, и двое слуг в белых перчатках поднесли ему на бархатных подушках императорский головной убор.

– Да примет тебя Небо, как приняло твоих предков! Да осенит тебя мудрость веков! – провозгласил патриарх. Его дрогнувшие от возраста руки вознесли тяжелый убор над головой юноши.

На секунду воцарилась тишина, и её нарушил лишь тихий звон короны, коснувшейся его головы.

Император поднялся с колен. В его взгляде застыло принятие своей судьбы. Он медленно поднимался по ступеням трона, ощущая под ногами высеченные слова: «Служение», «Ответственность», «Мудрость», «Справедливость» и, наконец, «Воля» – твёрдую опору своей власти.

Перед ним возвышался трон из чёрного дерева, увенчанный сияющим сапфиром «Око Империи». По бокам застыли полураскрытые крылья из золочёной бронзы, усыпанные золотыми «перьями» и тёмными самоцветами. Это был не просто трон, а алтарь божественного права. Когда император воссел на трон и принял скипетр с державой, патриарх возвёл руки и провозгласил:

– Да здравствует Ариан, Пятнадцатый Император Лира!

Его слова подхватили сотни голосов, слившихся в едином ликующим гуле, который, казалось, заставил содрогнуться стены дворца. Под сводами зала гремело: «Да здравствует!»

Глава 1. Почести и дары

Я никогда не видел себя на месте отца. Это место по праву крови и старшинства долгое время принадлежало другому. А потом – никому. Пустота, которую я должен был заполнить.

И вот я здесь.

Вокруг – министры. Уже выстроились в стаи, уже щёлкают зубами на тех, кто подошёл к трону на полшага ближе. Их улыбки – оскал. Их поклоны – расчёт.

А там, чуть поодаль – семья. Если это можно так назвать. Мой дед был щедр на наследников, и теперь здесь толпятся дяди, троюродные братья и сёстры, чьи лица я видел в жизни от силы дважды. Они смотрят на меня не как на родную кровь. Они смотрят на шахматную фигуру, которую только что водрузили на доску. И все они ждут. Ждут, когда я ошибусь. Ждут, когда я дрогну. Ждут, когда можно будет отщипнуть свой кусок от империи, которую я даже не успел как следует ощутить.

Мне уже самому интересно, чем это кончится. Буду я как отец? С его пустым взглядом и безразличием к тем, кто был ему предан?.. Нет. Я не позволю этому случиться. Я не стану его тенью.

Пока мне неизвестно, что принесёт завтра. Какие заговоры созреют за ночь, какие просьбы и угрозы прозвучат у трона. Но я знаю одно: это завтра настанет. И я сделаю всё, чтобы оно оказалось лучше всех моих вчера. Чтобы каждый новый день приносил империи не страх, а порядок. Не произвол, а закон.

Пусть они ждут моей ошибки. А я приготовлю им сюрприз.

***

Да, эти две недели в храме были тяжелыми. Пустота в желудке сводила с ума, а тело слабело с каждым днем. Будь моя воля, я бы съел всё с этого стола за полсекунды.

Но даже там, среди благовоний и молитв, нашлись подхалимы: «Ваше Величество, никто не узнает… Буженины… Кусочек сыра…». Они думали, что покупают будущую милость, нарушая древний обряд. Они не поняли, что, предлагая мне предать свой долг в первую же ночь, они навсегда лишились не милости, а моего уважения.

Голод закалил не только тело. Он открыл мне глаза. На искушение, на ложь, на истинную цену слов тех, кто клянется в верности. Пусть завтра они придут ко мне с речами о преданности, а я буду смотреть на них и видеть жалких лицемеров.

Но всё-таки трапезу нарушать нельзя. Пир – это не просто еда. Это ритуал. Пока я не подниму первую чашу, никто в этом зале не прикоснется к пище. А они все смотрят на меня. Я вижу в их глазах знакомую усталость. Ведь этот день был испытанием для всех, и каждый из присутствующих заслужил свою долю вина и хлеба.

Меня утешает одно: этот бесконечный день близится к концу. Речи стихнут, разойдутся по покоям самые настойчивые просители, и затихнет, наконец, этот гул притворного веселья. Мне останется лишь формально принять подарки.

А потом… потом я смогу выдохнуть. Увидеться с матерью и сёстрами. И может быть наставник найдёт минутку для беседы с глазу на глаз. Без церемоний. Без свидетелей.

Сегодня – праздник, спектакль, который все мы обязаны были отыграть. А завтра… Завтра начнётся моя работа. Первый совет с министрами. И я должен буду говорить с ними на их языке – языке силы, расчёта и власти. Но пока что я дам им всем поесть.

***

Один за другим передо мной проходили дары, а с ними и их дарители. Каждый подарок был их сущностью, в котором не было ни единой случайной черты. Одни, желая блеснуть умом, преподносили древние свитки с забытыми пророчествами. Другие, стремясь продемонстрировать богатство, вручали тяжёлые украшения. И в каждом таком даре я видел одно-единственное, подлинное намерение: купить себе место возле трона.

Единственный подарок, который был чистой формальностью – это подарок от матери. Мы оба знали, что нам не нужны никакие доказательства верности, чтобы полагаться друг на друга. Её дар, хоть и ритуальный, имел иной вес среди прочих – ибо дарителем была сама Вдовствующая императрица.

Она вручила мне кинжал. Лёгкий, отточенный, с рукоятью, усыпанной сапфирами – холодными, как её публичное выражение лица, и твёрдыми, как её воля.

«Чтобы ты никогда не чувствовал себя безоружным», – произнесла она тихо, и только я уловил в её голосе ту самую ноту, материнской заботы.

За матерью подошли сёстры со своими мужьями. И здесь формальность смягчилась, уступив место чему-то более тёплому, хоть и не менее сложному. Средняя сестра, всегда бывшая мне ближе других, с улыбкой вручила мне пару ястребов для соколиной охоты – напоминание о днях, проведённых вместе в детстве. Её муж, добродушный и неамбициозный человек, стоял чуть позади, и его дар – редкая книга по соколиному искусству был подарен явно по её совету.

В отличие от них, подарок младшей сестры и её честолюбивого супруга был холодным и безупречно дорогим, кричащим об их статусе. Они преподнесли пару кубков из цельного горного хрусталя, оправленных в золото и усыпанных сапфирами. Чаши были так искусно отполированы, что в них искажалось и дробилось моё отражение. Пить из них было бы неудобно, да в этом и не было смысла – их истинной ценностью была демонстрация того, что они могут позволить себе владеть такой красотой, не используя её. И вот настала её очередь. Интересно, что же приготовила она – моя тётушка?

Среди всех, скованных церемониалом, лишь она одна позволяла себе лёгкую, почти дерзкую игривость в столь серьёзный момент. Да, ей многое прощалось. Не зря же она была любимицей деда, он ценил в ней тот самый огонь, что пылал теперь в её взгляде, бросающем мне немой вызов. Её походка была полна театральной наигранности, каждый шаг отмерял ритм собственного спектакля.

– Великая княжна Сафина! – возвестил слуга.

И она двинулась ко мне, неся свою хитрую улыбку. Гордая, уверенная, неотразимая. Теперь мне было предельно интересно – какие сети плетёт эта лиса на сей раз.

– Мой дорогой племянник, – начала она, и её голос тек, словно тёплый мёд, сладкий и обволакивающий.

Мастерски. Искусно. Словно она разговаривала не с императором в день его коронации, а с маленьким мальчиком. Никто другой не осмелился бы обратиться ко мне с такой фамильярной нежностью. И от этой наглой, почти опасной иглы… на моём лице сама собой проступила ухмылка, тайное признание её мастерства и вызова.

– Я поздравляю Вас, – продолжила она, и каждый слог был отточен, как лезвие. – Мне невероятно радостно, что на престол взошел человек столь благородный.

Её слова висели в воздухе, словно дым от благовоний – приятный, но удушливый. Я кивнул, сохраняя на лице ту же ухмылку.

– Ценю ваши добрые слова, тётушка. Всегда знал, что вы… искренне участвуете в судьбе нашей семьи.

Наша маленькая дуэль продолжалась. Театр требовал ответной реплики.

– В такой особенный день я хочу вручить Вам особенный подарок.

Слово «особенный» она пропела, растянув его, будто пробуя на вкус. В нём звенел и вызов, и обещание. Все присутствующие замерли, затаив дыхание. Даже музыканты, кажется, перестали играть. Вся она была одним большим театральным жестом, от поднятой руки до хитрого прищура.

– Давеча Вы гостили у меня, и я заметила, что одна моя… вещица приглянулась Вам.

Она обернулась к свите и сделала едва заметный кивок.

– Приведите, – сказала она. В воздухе повисла звенящая тишина, густая и тягучая, как мёд. Все взгляды устремились к дверям. Она продолжила, не оборачиваясь, играя с подвеской на своём ожерелье:

– Надеюсь, что Вам понравится столь скромный дар и Вы не сочтёте его за грубость. В конце концов, что может быть естественнее – подарить императору то, что уже однажды вызвало блеск в его глазах?

Её слова повисли в воздухе, наполненные скрытым смыслом. Каждый придворный ломал голову, что же это за вещица, удостоившаяся внимания будущего императора. А я… я чувствовал, как нарастает лёгкое напряжение. Капкан, расставленный ею в тот день, сейчас должен был захлопнуться.

И эту звенящую тишину разорвал хрустальный перезвон.

В зал вошла девушка. В её чёрные, густые волосы были вплетены крошечные золотые колокольчики, отчего с каждым её шагом рождалась призрачная, невесомая музыка. Её белое платье переливалось на свету, словно сотканное из лунного серебра, а поступь была так легка, что казалось, она парит над полом, едва касаясь его пальцами ног.

Звон разносился по всему залу, оглушительный и пронзительный. Или то был звон в моих ушах, потому что сердце замерло. Ведь это была она. Та самая девушка из сада. Та, чей смех и чьи глаза, полные жизни, я запомнил навсегда. И тётя, хитрая лиса, преподнесла её, как вещь. Как подарок.

***

Девушка шла с высоко поднятой головой, её взгляд был устремлён вперёд, но не на императора, а будто сквозь него, в несуществующую даль. В руках она несла бархатную подушку, на которой покоилась брошь. Но все присутствующие видели лишь ту, что её держала.

Едва служанка приблизилась к трону, тётя громко и отчётливо возвестила:

– Эта брошь принадлежала Вашему деду. Он вручил её мне незадолго до своей кончины, и сейчас я желаю передать её Вам.

Произнеся последнее слово, тётя взглянула на меня из-под опущенных ресниц, и в уголках её губ заплясала та самая, знакомя ухмылка.

– Но Вы должны явить уважение к моему дару и принять его должным образом, – театрально нахмурив брови, провозгласила она. – Встаньте, мой государь, дабы это прелестное создание, – она сделала изящный жест в сторону девушки, – возложило его на Вас.

Хитрый ход, который безмолвно оценил каждый в зале. Подарить рабыню на коронации – неслыханная дерзость. Но лишь она, истинная мастерица придворных интриг, могла облечь этот вызов в столь изящную форму через невинную фамильную реликвию, которую возложит на императора юная дева. Ибо даже этот, казалось бы, простой жест, когда девушка прикасается к юноше, говорил окружающим больше, чем тысяча слов.

Во мне бушевала буря, ведь я и думать о ней забыл с самой смерти отца. Будто завороженный, я поднялся. На меня смотрели сотни глаз, а я видел лишь её.

Всё плыло, как в бреду, а я отчаянно пытался запечатлеть каждую мельчайшую деталь. Она передала подушку слуге, взяла брошь и сделала реверанс. Её запах – лёгкий и цветочный, окутал меня в одно мгновение, и я окончательно потерял контроль. Видимо, именно этот, мой потерянный взгляд и подметила тогда тётя.

Передо мной была только она. Её тёмные ресницы опущены, тонкие пальцы застёгивают брошь у меня на груди, совсем рядом с сердцем. Я почти не чувствую прикосновений сквозь ткань, но мне кажется, будто она ощущает бешеный стук моего сердца.

И самое мучительное – её взгляд, когда всё было закончено. Случайный, будто она и сама не ожидала встретиться с моим. И тут я уже был бессилен. Мне оставалось лишь смотреть, как она кланяется и уходит.

А тёте оставалось лишь вкушать свой триумф.

***

За неделю до коронации мы прибыли в столицу. А ещё за две недели до этого моя госпожа, великая княжна Сафина, вызвала меня к себе.

– Нур, ты служишь мне достаточно давно, и я ценю твоё усердие, – начала она, и её голос звучал мягко, словно она сообщала милость. – За твои старания и прилежание я желаю тебя благословить. Ты будешь отдана в гарем нового императора.

В тот миг под моими ногами будто пропала земля. Я стояла перед госпожой, не смея издать ни звука, чувствуя, как ледяная пустота растекается по всему телу. И это… благословение? Мне оставалось всего два года… Всего два года, и я получила бы свободу. Пять лет учёбы при дворцовой школе не прошли даром, я могла бы устроиться на службу, получать жалование и, наконец, снимать горницу в Третьей провинции. Но всё оказалось тщетно. Меня снова продали.

Сразу после объявления траура по почившему императору с меня сняли мерки для новых платьев. Госпожа даже позволила мне самой выбрать ткани и собрать приданое. Жалование за все годы службы мне, разумеется, выплатили. Но какая мне теперь была радость от этих денег? После такого «благословения» я и не знала, что с ними делать.

Эта неделя стала для меня адом. Я готовилась к новой роли – роли вещи, подарка. Да, я изучала этикет, историю и искусство в дворцовой школе, но не с такой глубиной, как девушки, что изначально готовились в придворные дамы или наложницы. Да и три года службы расставили всё по своим местам: те уроки очень пригодились мне, когда я попала к сестре императора. Но там главным было служение. Я знала, как вести себя при правящей семье, как поддерживать беседу с госпожой – что, впрочем, при её нраве не составляло труда. Я знала, когда следует быть тенью, а когда поддакивать.

Но этого было катастрофически мало для гарема императора. А уж для «особого подарка» и подавно. Потому я училась. Госпожа готовила меня сама. Неделя – ничтожно мало, но и неделя, потраченная на усердные занятия, приносит плоды. Тем более, что занятия эти будут продолжаться. Но уже без великой княжны.

Каллиграфия, этикет, история, искусство, грамота – всё это требовало куда больше времени. Но в основном я репетировала то, что у меня и так получалось лучше всего – танцы. И госпожа сделала на это главную ставку.

«Улучшать технику можно хоть вечность, – сказала она тогда, – но для совершенства вечности не хватит. Будь идеальной в том, что у тебя уже выходит».

Помимо всего прочего, две недели я слушала её. Она посвящала меня в тонкости дворцовой жизни, рассказывала о семье императора, его наложницах, об устройстве гарема и дворца. Но это знание не давало сил – оно лишь усугубляло моё отчаяние, как будто я изучала подробную карту тюрьмы, в которую мне предстояло отправиться.

В один из таких вечеров она, заметив моё подавленное молчание, произнесла:

– Я знаю, что ты чувствуешь.

Её голос звучал ровно и спокойно, будто она констатировала погоду.

– Не думай. Не пренебрегай своим положением. Поверь, каждая девушка в этой империи отдала бы всё, лишь бы оказаться на твоём месте. Цени это.

Она говорила о великой милости. Я слышала приговор. Она видела зависть тысяч. Я чувствовала холод одиночества одной.

– Все мы – подданные, и все мы должны нести свой крест с достоинством. – Она произнесла это с холодной, отточенной гордостью, как заученную истину. – Хоть я и дочь императора, я всего лишь женщина. И когда отец выдал меня замуж, я приняла это.

Она сделала паузу, и в её глазах на мгновение мелькнула тень того, кем она была – девушкой, не имевшей права выбора.

– Я полюбила своего мужа. Мы прожили много лет. Я оплакивала его, когда он погиб. И это я приняла.

В её словах не было приглашения к откровенности. Это был урок. Демонстрация того, как нужно ломать себя.

– Если ты усвоишь этот урок, то пойдешь дальше.

Её слова повисли в воздухе, холодные и острые, как лезвие. В них не было сочувствия – лишь безжалостная формула выживания.

– Поймешь, что наша сила не в сопротивлении, а в умении принимать неизбежное. Согнись, но не сломайся. Стань водой, что точит камень. В этом единственный путь для таких, как мы.

Она посмотрела на меня оценивающим взглядом, словно проверяя, проник ли стальной стержень её воли в моё сознание.

– Твой гнев бесполезен. Твои мечты о свободе – слабость. Прими свою судьбу, и она станет твоим оружием.

***

И вот я иду к своей судьбе. На меня смотрят сотни глаз, и я кожей ощущаю, как они оценивают меня, словно я товар, выставленный на торгах, или диковинная зверюшка, привезённая из-за рубежа для забавы повелителя.

На мне – платье из тканей, что никогда не касались моего тела. На мне – тяжёлые, чужие взгляды, которых я не желала видеть. Всё во мне кричит, но я должна молчать. Всё во мне протестует, но я должна идти вперёд. Я – дар. Я – намёк. Я – пешка в игре, правил которой не выбирала.

Я беру брошь и делаю поклон. Приходится встать на носки, чтобы дотянуться до императора. Я не смотрю на него. Он – мой крест, моя тюрьма, причина, по которой я стала пленницей. Я не смотрю на него…

Но на секунду я теряю бдительность. И встречаю взгляд. Такие знакомые, такие бездонные глаза, что на мгновение мне показалось – я тону. Тону, не понимая почему. Не желая этого. Не прося об этом.

Поклон. Такой же, как всегда – отточенный, безупречный, лишённый смысла. Но сердце не слушается. Оно бьётся так бешено, будто готово выпорхнуть из груди.

Процессия подходит к концу, а я весь вечер чувствую, как меня прожигает чей-то взгляд. Будто раскалённое железо прикладывают к коже, невыносимо и неизбежно.

Это взгляд главной наложницы, единственной, удостоенной чести сидеть здесь. Та, что носит под сердцем ребёнка императора. Казалось бы, её положение прочнее моего. Но в её глазах – не торжество. В них мерцает холодный, испытующий ужас. Она смотрит на меня не как на соперницу, а как на предвестницу своей гибели. Её благословение оказалось проклятием, вознесшим её на вершину, откуда так легко сорваться. И мое появление – первый порыв ветра, готового её столкнуть.

Глава 2. Крушения и созидание

Лёгкие мелодии, пойманные ветром, переплетались с ароматом цветущего сада. Шёлковые шторы шатра трепетали на ветру. Детский смех, радостные возгласы, большая семья за одним столом – вся эта картина твердила: «Смотрите, мы счастливы!». Но под слоем этого сияющего лака скрывалось иное: тихая скорбь, укоренившаяся боль и притворство, возведённое в привычку.

Император Эйнар праздновал свои пятьдесят четвертые именины. Но в этом году событие не носило прежних грандиозных масштабов. Ни послов из заморских царств, ни военных парадов, ни раздачи золота толпе на площадях. Лишь закрытый ужин в кругу семьи и самых доверенных сановников в дворцовом саду.

– Государь, какая же сегодня приятная погода! – пролепетала средняя наложница, пытаясь поймать его взгляд.

Император медленно повернулся к ней, его глаза были устремлены куда-то вглубь себя.

– Много лет в мой день рождения лил дождь, – произнёс он задумчиво, и в его глазах на мгновение отразилась память о тех штормовых днях. – Я видел в этом знак небес, обетование обильного года. Но нынешнее лето выдалось на редкость тёплым…

Он обвёл взглядом собравшихся, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки.

– Поэтому я решил не гадать, а просто посмотреть, что уготовила мне судьба в этих лучах солнца.

Собравшиеся смотрели на него, и в этом взгляде читалось полное понимание. Все знали, почему в этом году дворец погрузился в тишину.

– Ваше Величество, в следующем году отмечает юбилей, – пропела сестра императора, великая княжна Сафина, и её голос зазвенел, словно хрустальный колокольчик, призванный развеять тягостное молчание. – Вот тогда-то мы и устроим настоящее веселье. С фейерверками, балом и толпами гостей.

Она произнесла это с лёгкостью, но её слова повисли в воздухе неуместной нотой.

Император посмотрел на сестру, и в уголках его губ дрогнула едва видимая, усталая улыбка.

– Об этом рано говорить, – произнёс он тихо, но так, что слова прозвучали чётко в наступившей тишине. – Давай сначала доживём до того дня.

Стоило императору сказать это, как с его же собственных уст сорвался короткий, хрипловатый смех. Его тут же подхватила княжна – её звонкий, почти девичий смех прозвучал как разрешение на всеобщее веселье. Напряжение, висевшее в воздухе тягучим туманом, мгновенно рассеялось, уступив место оживлённому гулу голосов, вновь наполнившему сад.

Но пока гости, успокоенные, возвращались к своим беседам, юный принц, наследник, чей титул всё ещё казался ему чужим, вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Не мимолётный, не случайный, а тяжёлый и пристальный. На него смотрел император.

***

«Я должен», – промелькнуло в голове Ариана, и в следующее мгновение он уже гордо вскинул голову, чтобы встретиться взглядом с отцом.

Воздух между ними сгустился, наполнившись невысказанными словами. Взгляд императора, холодный и оценивающий, был устремлён на сына. Ариан чувствовал его тяжесть, но не отводил глаз, принимая безмолвный вызов. В этом молчаливом поединке решалась не только судьба наследника, но и будущее всей империи.

«Мне нельзя отводить глаз, отец этого не простит».

Мысль пронеслась огненной полосой, заставляя Ариана замереть. Он чувствовал, как под этим взглядом замирает сама вечность. Император смотрел на своего «нового» наследника, будто на непрочитанную книгу, написанную на незнакомом языке. В его пристальном взгляде читалось слишком многое, чтобы быть безразличием. Интерес? Страх? Или сожаление?

Увы, Ариан так и не узнает, какой вердикт вынес ему отец в тот миг. Лёд во взгляде императора растаял на мгновение, сменившись тихим принятием. Уголки его глаз дрогнули в намёке на улыбку, которую видел лишь его сын. А следом – всё кончено. Он уже отвернулся, с лёгкостью возвращаясь к роли гостеприимного правителя, отвечая на вопрос одного из сановников.

Не отдавая себе отчёта, Ариан поднялся. Он помнил, как механически склонил голову перед отцом, помнил изумлённые взгляды, провожавшие его. Но это доносилось будто сквозь воду – глухим, искажённым гулом.

Ему отчаянно нужен был воздух. Ноги сами понесли его вглубь сада, под сень сплетающихся крон, прочь от удушья, сжимавшего горло. Удушья, что пахло несправедливостью.

Несправедливостью мира, где кровные узы рвутся по воле трона. Несправедливостью участи – вечно быть запасным игроком в чужой игре. Несправедливостью, что пропитала каждый камень этого дворца.

Его шаги учащались с каждой новой мыслью, пока он не понял, что уже бежит. Бежит, как будто за ним гонится нечто ужасное, что живёт у него в голове. Это было необходимо – двигаться, чувствовать, как земля уходит из-под ног, лишь бы не оставаться наедине с этим ужасом.

Сердце колотилось где-то в висках и горле, ноги одеревенели и не слушались. Когда он остановился, опершись о холодный ствол дерева, его вырвало тихим, прерывистым дыханием. Горло сжимали невидимые тиски, и с каждой секундой они сводились всё туже. А самое страшное началось потом – когда он понял, что не может контролировать даже это. От этого понимания стало только хуже.

Он ударил кулаком по шершавой коре, чувствуя, как боль пронзает костяшки и на мгновение затмевает собой всё.

«Он столько лет видел лишь его! Его одного он держал на руках при рождении. Ему одному он отдавал всего себя. В нём одном он видел своего приемника!»

Ещё удар, уже окровавленными суставами.

«И он… он так поступил с ним. Со своим первенцем. С золотым сыном».

Третий удар, уже почти беззвучный, от которого дрогнули ветви.

«А со мной он как поступил? Лучше бы и дальше не замечал».

Сознание плыло. Мир сузился до борьбы за глоток воздуха. Тогда его взгляд упал на собственную руку, сжатую в кулак. Ариан разжал пальцы и медленно, с невероятным усилием, прижал ладонь к груди. Он чувствовал, как под пальцами бьётся его безумное сердце. И ему оставалось лишь считать удары. Пять… Десять… Пятнадцать… И с каждым ударом ритм дыхания выравнивался, подстраиваясь под этот навязанный порядок. Он не успокаивался – он возводил новую стену из обломков собственного контроля.

Ариан шёл, с силой пиная попадавшиеся под ноги камни. С каждым ударом носка сапога о бездушную гальку из него будто выходила часть той ярости, что сжимала горло. Он не мог объяснить как, но ему и вправду стало легче. Воздух снова наполнил лёгкие, а в висках отступил тяжкий гул. Если бы время позволяло, он бы остался, но ему пора было возвращаться.

Ариан шёл по аллее, пытаясь прогнать навязчивые мысли, но они всё равно возвращались. Он сопротивлялся, пытаясь сосредоточиться на шуршании гравия под ногами, на шепоте листьев над головой – но тщетно. Память цепко держала его в своих тисках, возвращая к тому самому моменту, когда он впервые понял, что никогда не будет для отца тем, кем был его старший брат.

В конце концов, Ариан сдался. Он позволил воспоминаниям накрыть себя с головой, как волне. Иногда нужно пережить боль до конца, чтобы она наконец отпустила.

И в этой горькой капитуляции была странная свобода.

***

Мой отец, император Эйнар, взошёл на престол в тридцать лет. К тому времени у него уже была официальная супруга и пятеро детей – трое мальчиков и две девочки. Двое сыновей, увы, не пережили младенчества, но первенец рос крепким и был всеобщим любимцем.

В те годы отец управлял губернией в Пятой провинции, живя там с семьёй. Именно поэтому он мог позволить себе роскошь – воспитывать своих первых детей, уделять им своё драгоценное внимание. Я часто представляю эти картины: он, ещё не отягощённый короной, учит моего старшего брата держать меч или читать древние свитки.

Всё изменилось, когда он взошёл на трон. Появились новые жёны и наложницы. Среди них была и моя мать. После моего рождения её ранг поднялся до среднего, а после появления на свет двух моих сестёр её положение в гареме окончательно укрепилось. Но не в сердце отца. Оно, кажется, навсегда осталось в тех далёких днях, в той губернии, с той первой семьёй, которую он знал как отец, а не как император.

Но всё же мне было далеко до престола. У меня были братья. Двое. Мы даже успели подрасти вместе.

Но они не смогли дожить до крепкого возраста. Сначала один – от внезапной горячки, сжёгшей его за неделю. Потом другой – упавший с коня на ровном месте. Двор шептался о проклятии, о заговоре. Отец же просто… замолчал. И в этой новой, гробовой тишине я вдруг понял, что нас осталось двое.

Мой брат, наследный принц Аурум, и я… Он был живым отражением нашего отца-императора, в нём все видели будущее династии. Его обожали все – от придворных до гвардейцев. И, видимо, эта всеобщая любовь помутнила ему разум. Аурум собрал войско с трёх губерний и пошёл войной на отца, желая свергнуть его и взойти на престол раньше срока.

Но его бунд потерпел неудачу. Брата арестовали, и он провёл в тюрьме три года. Расследование выявило, что многие придворные поддерживали его заговор, а помимо них – и сама императрица. Её сослали в монастырь, а заговорщиков казнили.

Этой зимой Аурум скончался. Лекари объявили, что он умер от болезни: его лёгкие не выдержали суровых тюремных холодов. Но далеко не все в это поверили.

Теперь его место занял я. Моя же участь – выйти из тени, чтобы вечно жить в сравнении с отцом и призраком брата.

***

И вот я уже подходил к дворцовому саду, как вдруг услышал женские голоса. Это служанки, дожидаясь своих хозяек, коротали время кто как мог. Старшие девушки неспешно беседовали, а те, что только поступили на службу, ещё позволяли себе детские забавы.

Я собирался уйти, но мой взгляд зацепили две служанки с цветами. Младшая что-то оживлённо рассказывала старшей, а та слушала её с легкой улыбкой. Их лица были скрыты, но по спине старшей было видно, как она смеётся. В ответ на очередную реплику подруги она нежно шлёпнула её по голове своим скромным букетом.

Не знаю почему, но от этой картины я и сам невольно улыбнулся. Но в тот же миг девушка с букетом обернулась и заметила меня. Её широко распахнутые глаза были такими глубокими, что мне захотелось навсегда запомнить их цвет.

И в этом мгновении я наконец разглядел её полностью. Тёмные волосы, не стянутые, как у прочих служанок, а свободно ниспадавшие на плечи, казались отражением ночи. А на голове её красовался венок из полевых цветов, такой же простой и естественный, как и вся она. Всё в ней дышало свободой, и от этого вдвойне болезненным показалось её внезапное преображение. Игривость, что светилась на её лице мгновение назад, сменилась ледяным спокойствием. Девушка резко переменилась в лице и, опустив взгляд, поклонилась.

Это заметили и другие служанки. Они обернулись, и, увидев меня, разом склонились в почтительном поклоне. Мне ничего не оставалось, кроме как молча удалиться.

Теперь все мои мысли были поглощены этим мигом. Мне отчаянно хотелось сохранить его в памяти – запечатлеть каждую деталь, но особенно те бездонные глаза.

Глава 3. Уроки долга и глоток свободы

Пир переместился из сада в приёмную повелителя, и теперь здесь присутствовали лишь мужчины. Однако весь вечер я думал о той девушке и не мог отогнать мысль о том, как бы встретить её снова. И тут мне в голову пришла идея: если девушка – служанка, значит, она приставлена к одной из дворцовых дам. Я вышел раньше других, ведь мне больше не было смысла там оставаться. У женщин тоже идёт пир, и я могу зайти пожелать доброй ночи матери – это будет прекрасным предлогом.

Но, к моему разочарованию, женщины разошлись по своим покоям гораздо раньше мужчин. В общей зале гарема находились лишь служанки, убирающие последствия празднества.

Значит, не судьба, – подумал я и направился в свои покои. Зачем мне это? Может, мне просто нужно было переключиться, и этот образ стал для меня спасением?

Пока я шёл по коридорам дворца, моё внимание притягивали причудливые тени, пляшущие на стенах от света факелов. Впереди показался женский силуэт, направлявшийся мне навстречу, а за ним целая вереница служанок. Лишь сблизившись, я разглядел в этой даме мою тётушку Сафину. Я уже собрался молча кивнуть и пройти мимо, но вдруг мой взгляд уловил букет цветов в её руках. И в этот миг она заговорила:

– Дорогой племянник! – тётушка широко развела руки, приглашая к объятиям. – Ну, как тебе праздник?

Она смотрела на меня, и я видел: даже такая жизнерадостная женщина к концу дня устаёт от непрерывных улыбок, но всё равно держится.

– Всё было безупречно, – с лёгким поклоном ответил я.

– И я так считаю, – поддержала тётя. А я в это время краем глаза пытался отыскать ту девушку. И за спинами двух придворных дам мне удалось её разглядеть.

Она стояла, не поднимая глаз, среди других служанок. Густые чёрные ресницы были опущены, а лицо застыло, словно выковано из стали. И всё же в его чертах сквозили мягкость и нежность. Меня вывел из наблюдения голос тётушки.

– Надеюсь, скоро увидеться с тобой, – произнесла она на прощание. И тут я будто очнулся.

– Вы уже уезжаете?

– Завтра на рассвете мы выдвигаемся в путь, – спокойно ответила тётя. – Приезжай как-нибудь ко мне в гости.

Сказав это, она мягко, но недвусмысленно дала понять, что разговор окончен. Тётя склонилась в почтительном поклоне, следом за ней склонились и слуги, и вся процессия двинулась дальше. А мне оставалось лишь смотреть им вслед.

***

Прошёл месяц, и я уже забыл думать о той девушке. Всё моё время поглотили государственные дела и подготовка к переезду в свою губернию, где мне предстояло начать правление.

Помимо этого, у меня появилась новая наложница. Её выбрала матушка – девушка из знатного рода, лояльного нашей семье. Её семья, видимо, давно прочила её мне в супруги, поэтому снарядила богатым приданым. И хотя девушка эта, бесспорно, красива, она не вызывает во мне ни малейшего интереса. Пока что она остаётся у меня в ранге любимицы. Я не желаю допускать дворцовых интриг и, даже взойдя на престол, не позволю фракциям меряться силами.

Ирония судьбы: едва обзаведясь парой наложниц, я уже наблюдаю, как между ними зарождается вражда. Если две женщины в ограниченном пространстве гарема не могут ужиться, какие же страсти кипят на просторах всей империи? Что уж говорить о целом государстве, где ставки неизмеримо выше.

А потому – всё лишнее в сторону. Думать мне стоит лишь о моём долге.

***

Дорога в губернию оказалась утомительной. Измученный трудным переходом, я вспомнил, что путь мой лежит мимо поместья тётушки Сафины, и решил воспользоваться случаем нанести ей визит. Чтобы не обременять её свитой, я оставил придворных и слуг в лагере, а к её порогу направился в обществе двух гвардейцев. Мы свернули с дороги, чтобы немного поохотиться и размять кости.

Едва мы подъехали к поместью, слуги доложили о нашем прибытии. Когда мы переступили порог, нас уже ожидал весь двор – прислуга замерла в почтительном поклоне, а во главе её стояла моя тётушка.

Тётя широко развела руки и совершила глубокий, почти театральный поклон. Тотчас же, будто по незримой команде, в унисон склонились и все её слуги. Казалось, невидимая сила заставляла их вторить каждому её движению. Но едва она выпрямилась, как стремительно направилась ко мне, обняла и воскликнула:

– О, мой дорогой! Ты осветил мой день.

– Ну что вы, тётушка! – смущённо улыбнулся я, отвечая на её объятия. – Это я должен благодарить вас за тёплый приём.

– Я невероятно рада твоему неожиданному визиту! – тётя одарила меня сияющей улыбкой и легким движением руки указала в сторону приемной. – Пройдем, не будем стоять. Так чем же я обязана такой чести, мой дорогой?

Мы направились по коридору, и с первых же шагов становилось очевидно, кто истинная хозяйка поместья. Стены, затянутые шелком и увешанные гобеленами, могли бы показаться безвкусными, будь они чуть пышнее. Но здесь каждая деталь – от старинной вышивки до скромного пейзажа в позолоченной раме, была подобрана с такой безупречной точностью, что это выдавало в хозяйке не просто ценительницу, а настоящего знатока.

– И только не говори, что ты соскучился! – воскликнула она, и в её голосе снова зазвенели те самые игривые нотки, что были так заметны в саду.

– Я очень рад вас видеть, тётушка, – вежливо поклонился я.

– О, не будь таким чопорным, племянник, здесь не дворец, – она снова рассмеялась и, подойдя ближе, окинула меня с ног до головы. – Позволь на тебя взглянуть. Ты так похож на своего отца в свои годы… – её взгляд на мгновение смягчился, став тёплым и задумчивым, но почти сразу же в нём вновь запрыгали озорные искорки. – Но куда красивее, конечно!

Мы устроились на кушетке, и тут меня наконец охватило легкое волнение. Я с ясностью увидел всю нелепость своего положения: поддавшись сиюминутному порыву, я примчался к тётушке, с которой много лет не имел ничего, кроме светских бесед на официальных приёмах. Конечно, она всегда была добра ко мне и, в отличие ото многих, не делила императорских детей на «родных» и «чужих». Но теперь в воздухе повис невысказанный вопрос, и я поймал на себе её проницательный взгляд. Мои поступки вызывали подозрения – и это понимали все в этой комнате.

– Я знаю, что мы мало общались, – первые слова дались мне с трудом, – но мне нужен совет.

Я начал, не понимая, к чему приведёт эта исповедь. Однако стоило мне произнести это, как лицо тётушки преобразилось. Если до этого она смотрела на меня с лёгким прищуром, то теперь её взгляд смягчился, а губы тронула улыбка.

– Я всего полгода как наследный принц, – продолжил я, – и мне всё ещё тяжело принять это. А теперь я еду в Первую провинцию…

Тётя внимательно слушала, покачивая головой.

– И я не знаю, как поступить, чтобы не ударить в грязь лицом.

Всё, что я говорил, было правдой. Слова лились сами собой, а тётя, положив руку на мою, внимательно слушала. Я, действительно, переживал: губерния, в которую я держал путь, долгое время управлялась моим братом. Именно там началось восстание, где погибли многие. И до сих пор в народе жива уверенность, что брат мой выжил и сбежал.

А что до меня… С пятнадцати лет я жил в Десятой провинции вместе с матерью. Пусть она находилась на отшибе и не могла похвастаться размерами, зато там я дышал полной грудью. А Первая провинция… Не зря её так назвали. Она была столицей ещё до завоевания. Каждый наследный принц проходил здесь школу управления, оттачивая мастерство властвования. И каждый оставлял в этих стенах свой след и тень своих амбиций.

– Я понимаю тебя, мой дорогой, – начала тётя, выслушав меня. Она крепче сжала мою руку, и на мгновение я даже забыл об истинной цели своего визита. – Ты не был готов к этому, и в этом нет твоей вины.

Она произнесла это, глядя мне прямо в глаза с такой заботой, от которой я давно отвык.

– Всё новое пугает, и это нормально. Твои переживания мне абсолютно понятны. Мне даже приятно, что ты доверился именно мне. Обращайся в любой момент, ты можешь на меня рассчитывать.

Её слова текли сладко, словно мёд.

– Но на будущее, – её голос стал твёрже и прозрачнее, будто очистился от сладости, – пока ты не убедишься в своём собеседнике, не раскрывай ему душу. Это первый урок.

Она помолчала, давая словам просочиться в сознание, прежде чем продолжить.

– Твой отец не был наследным принцем. – Голос её по-прежнему звучал ровно, но черты заострились, будто её уносило в далёкое прошлое. – И он тоже не горел желанием править. Но он понимал, какая участь ждёт его семью, если трон достанется другому. Понимал, что единственный способ защитить тех, кого любит, – это нанести удар первым. Он был хитер и быстр. Примчался в столицу, когда другие ещё собирали совет, и занял престол. Всё, что он совершил, ради семьи.

«Семьи, которую потерял», – пронеслось у меня в голове.

– Ты молод и пока не понимаешь этого, от тебя большего и не требуется, – тётя смягчилась и ласково провела ладонью по моей щеке. – Если хочешь услышать мой совет… учись на ошибках брата. Въезжай в город торжественно, пусть все видят нового наследника. Но не празднуй с народом. Веселись в своих покоях, пей с фаворитками, тебе нужны наследники, как ни крути. Только не панибратствуй с министрами и не задаривай армию, любая твоя милость будет искажена. Помни: всё, что ты делаешь, доложат императору. А ты ведь не хочешь разгневать его, как это сделал твой брат.

В словах тёти, безусловно, была своя правда. Но, как ни крути, она так и не поняла меня. Или, быть может, просто не знала достаточно хорошо. Для неё свобода неизбежно заключалась в веселье.

И всё же… в её словах скрывался тот самый трезвый, неоспоримый смысл, к которому следовало прислушаться.

– Я понял вас, – отрезал я. – Ваш совет был мне нужен. И я надеюсь на вашу поддержку в будущем.

– Безусловно, мой принц, – ответила тётя. – Если потребуется золото, только напиши. Если понадобятся люди, я отправлю их немедля. Но дай мне слово, что будешь беречь себя. Ещё одну потерю моё сердце не выдержит.

На её лице мелькнула тень неподдельной грусти. И хотя каждое слово тёти я мысленно взвешивал и ставил под сомнение, в этот раз её искренность не вызывала сомнений. Её супруг погиб в битве с кочевниками-завоевателями – харгами, когда те участили набеги на приграничные земли. Тело привезли, но оно было до неузнаваемости изувечено. Тётя горевала ровно год, а затем отправилась в паломничество, из которого вернулась прежней – весёлой и неугомонной. Детей у неё никогда не было – не знаю, была ли тому причина, но одиночество было ей знакомо слишком хорошо.

Тишина в комнате стала такой густой, что, казалось, её можно было потрогать. Чтобы разрядить атмосферу, я попросил:

– Можно воды? Горло пересохло.

Тётя встрепенулась, словно её застали врасплох, и тут же засуетилась.

– Боже мой, до чего же я нерасторопна! Подавайте обед, – скомандовала она слугам и, обернувшись ко мне, добавила уже мягче: – Ты не против подождать, пока накроют стол? Я бы очень хотела разделить с тобой трапезу.

– Конечно, тётушка, с удовольствием, – вежливо ответил я.

И вот тягостную тишину сменила оживлённая суета. Комнату наполнил мерный гул шагов и тихий звон приборов – слуги сновали взад и вперёд, расставляя сверкающую посуду и расстилая белоснежные скатерти. В воздухе поплыли соблазнительные ароматы дичи, свежеиспечённого хлеба и пряностей – настоящий пир, достойный наследного принца.

Пока слуги накрывали на стол, я пробежался глазами по комнате в надежде увидеть ту самую девушку. Но её ни среди прислуги, ни среди служанок не было. И тут меня досадно кольнуло: выходит, я так и не узнаю, кто она.

Мы приступили к трапезе, а я всё не мог отогнать мыслей о той девушке. Кто она? Почему её не было среди прислуги? У тёти большой штат, я мог и не заметить её раньше. Но если во дворце она была в свите, то куда пропала здесь?

И тут меня осенило: её контракт мог просто закончиться. Но следом, острой колючкой, вонзилась другая мысль – а что, если её выдали замуж?

– Ариан, тебе всё нравится? – спросила тётя, явно заметившая моё отсутствующее выражение лица.

– Блюда восхитительны, тётушка. Просто дорога дала о себе знать, – вежливо улыбнулся я, откладывая вилку.

– Может, останешься у меня на ночь? Утром дорога всегда кажется легче.

– Пожалуй, нет, – покачал я головой. – Я всем сказал, что уехал на охоту. Если я не вернусь, меня потеряют.

– Ерунда! – тётя махнула рукой, будто отгоняла мои сомнения. – Отправь одного из своих гвардейцев, пусть предупредит твоих. Мои люди проводят его до места. Им смена обстановки только на пользу, а ты хоть немного отдохнёшь в нормальных покоях, а не в походной палатке.

– Хорошо, – согласился я почти машинально, не успев как следует обдумать её предложение.

Вот ведь искусница! Всего парой фраз она сумела развеять все мои сомнения. В этом и есть её главный дар – умение расположить к себе любого.

– Замечательно! – просияла она.

И за этим обедом я почувствовал себя немного легче. Тётя рассказывала забавные истории из своей юности, расспрашивала о всяких мелочах, и её звонкий смех заполнял комнату. Да, это, безусловно, был хороший день.

***

Хоть я и свалился к тётушке как снег на голову, она оказалась готова ко всему. Весь день мы провели в беседах и прогулках: она с гордостью показывала мне свои владения, мы неспешно бродили по тенистым аллеям сада, а я всё это время украдкой искал её. И нигде не было ни намёка на тот самый силуэт, те самые глаза.

– Всё готово, моя госпожа, – доложил подошедший слуга и, склонившись в почтительном поклоне, поспешил удалиться.

– Уже вечереет, – тётя обернулась ко мне с лукавой улыбкой, – и я бы не хотела упустить момент, пока ты не свалился с ног от усталости. Позволь сделать тебе небольшой сюрприз. Пройдём в гостиную.

Когда мы вошли в гостиную, там уже царила оживлённая атмосфера. Музыканты настраивали инструменты, а танцоры в лёгких, развевающихся нарядах замерли в ожидании. Мы расположились на мягкой кушетке, и почти сразу же служанка подала нам кубки с густым, рубиновым вином. Я машинально принял бокал, но взгляд мой продолжал скользить по залу, выискивая в полумраке единственное лицо, ради которого согласился остаться.

Да, нрав этой женщины поражал! Пока перед нами выступали танцоры, она сама едва усидела на месте, прищёлкивая пальцами в такт и покачивая плечами. Эта безудержная атмосфера веселья, эти улыбки – всё это было так заразительно, что у меня начала кружиться голова. Или, быть может, вино оказалось крепче, чем я предполагал. Я чувствовал, как по лицу разливается жар. Что удивительно, тётя, выпившая куда больше меня, сохраняла идеальную ясность взгляда и твёрдость руки. В её глазах читалось лишь весёлое оживление, но ни грамма опьянения.

И в этот миг дверь в гостиную едва заметно приоткрылась. И там, в проёме, промелькнув словно тень мимо суетливой прислуги, возникла она. Та самая девушка, чей образ не выходил у меня из головы все эти недели.

Я не смотрел – я пялился на неё, заворожённый каждым движением. Наблюдал, как она улыбчиво обменивается приветствиями, словно своя среди этих людей. Как она движется в нашу сторону, и лёгкая юбка колышется в такт её шагам. Она оглянулась через плечо, улыбнулась кому-то, и на её щеках проступили ямочки. Эти ямочки стали моим проклятием. Раньше я видел её недвижной и холодной, но сегодня эта девушка оказалась в тысячу раз очаровательнее.

Я не мог оторвать от неё взгляд, но краем глаза успел заметить тётю. Она наблюдала не за танцорами и не за огнём в камине – она смотрела на меня, пока я смотрел на неё. И её ухмылку я не забуду никогда: она улыбалась так, словно сегодняшний вечер наконец-то оправдал все её ожидания.

Я поспешно отвёл взгляд, сделав вид, что всецело поглощён выступлением танцоров. Но было уже поздно. По едва уловимому блеску в глазах тёти, по той самодовольной улыбке, что тронула уголки её губ, стало ясно – она всё поняла. Или, как минимум, догадалась о самом главном. Эта мысль заставила меня почувствовать себя сорванцом, уличённым в шалости.

А тем временем девушка приблизилась к нам, и вновь её лицо застыло ледяной маской. Она склонилась в почтительном поклоне, и лишь на мгновение, встречаясь взглядом с тётей, её губы дрогнули в лёгкой, почти невидимой улыбке. Тётя ответила ей сдержанным, загадочным кивком.

– Милая, я уже начала волноваться. Всё в порядке?

– Да, госпожа. Всё исполнено, как вы велели, – её голос прозвучал тихо и ровно, без единой нотки волнения.

Тётя довольно кивнула и жестом указала на место среди других служанок, расположившихся на низких скамьях с мягкими подушками.

– Молодец. Теперь отдохни, ты заслужила.

«Милая». Почему «милая»? Почему не по имени, тётушка? – яростно бушевал я про себя. Хотя тут же с едкой усмешкой поймал себя на мысли, что и меня она вот уже который час величает не иначе как «мой дорогой», а не «Ариан». Видимо, это её излюбленный способ держать всех на почтительной дистанции, прикрываясь сладкими словами.

Едва девушка устроилась на подушках, как к ней тут же подлетела та самая юная служанка, что резвилась с ней в саду. Та прижалась к её плечу, словно замёрзший птенец, и девушка молча приобняла её, укрыв рукой от посторонних взглядов. В этом жесте, таком простом и естественном, сквозила безмолвная нежность – видно было, что для этой малышки она стала настоящей защитницей и старшей сестрой.

Весь вечер я ловил себя на том, что кидаю на неё взгляды – короткие и быстрые. А она… она ни разу не взглянула в мою сторону. Неужто пир в честь наследного принца – не повод удостоить его вниманием? Меня это задело куда сильнее, чем хотелось бы признаться. Пока прочие служанки поглядывали на меня с любопытством и перешёптывались, пряча улыбки, она была всецело поглощена то представлением, то тихой беседой со своей юной подругой. Будто для неё в этой зале не было никого интереснее.

– Благодарю за гостеприимство, тётушка, но, пожалуй, я удалюсь. Завтра меня ждёт �