Учитель. Назад в СССР 5

Глава 1

– Оксаночка, милая, как хорошо, что вы зашли нас проведать! – заворковала Лиза.

Женские руки обхватили сзади мои колени, затем демонстративно медленно прошлись вверх до пояса. Елизавета поднималась с пола, используя меня в качестве опоры. Баринова прижалась грудью к моей спине и выглянула из-за плеча.

Никак не комментируя действия Лизаветы, я молча отцепил ее руки от себя, сделал шаг вперед. Оксана, сохраняя невозмутимое выражение лица, сделала шаг назад.

«Лахудра! Чтоб тебя приподняло и треснуло!» – от души пожелал про себя. Я не сводил глаз с Гриневой. Девушка старательно улыбалась, крепко сжимая в руках ручку фельдшерского саквояжика.

– Егорушка, ну что же ты нашу гостью в дверях держишь, – разливалась соловьем Баринова.

Я резко развернулся и посмотрел на Лизавету. Не знаю, что наглая тварь прочитала в моем взгляде, но вдруг побледнела, заткнулась и даже отступила на шаг от меня. Зацепила бедром стул и рухнула пятой точкой на табуретку. На ту самую, которая дышала на ладан.

Ножки стула скрипнули, подкосились, и под пронзительный визг Елизаветы мебель покачнулась и развалилась прямо на наших глазах.

– Да чтоб тебя, – в сердцах выругался я. Впрочем, не делая никаких попыток кинуться на помощь.

– Егор! – воскликнула Оксана, шагнула было вперед, но резко остановилась, глядя то на орущую Лизавету, то на меня.

– Егор! Помоги! Что ты стоишь столбом! – завизжала Лизавета, некрасиво кривя лицо.

Разъяренная девушка сидела на полу среди обломков, одной рукой опираясь на пол, другой держалась за коленку. Та самая нога, якобы больная, оказалась прямо перед моими глазами. Серовато-желтая гематома слегка поплыла, и до меня вдруг дошло, почему Оксана так настаивала на обмывании места ушиба водой с мылом.

Я перевел взгляд на мусорное ведро, в котором валялся пустой спичечный коробок. Снова посмотрел на Елизавету. Баринова к этому моменту перестала визжать и теперь тихо постанывала, потирая больную ногу за коленку.

– Его-о-о-ор! – заканючила Лиза, глядя на меня глазами, полными слез. – Больно-о-о-о…

– Лиза, может, хватит? – рявкнул я, не делая попытки помочь подняться.

– Егор… Александрович, – в голосе Оксаны послышалось едва скрытое возмущение. – Нехорошо же… ваша невеста упала… помогите ей.

– Она мне не невеста! – отчетливо и громко процедил я. – Перестань скулить, – приказал я. – Лучше расскажи, что ты сделала со спичками. А вы, Оксана Игоревна, обо всем догадались вчера, не так ли? – резко обернувшись к фельдшерице, высказался я.

– Егор… – Гринева растеряно моргнула и слегка покраснела.

– Я уже четверть века Егор! Какого… – хотелось выругаться трехэтажным чисто по-русски, но я сдержался. – Почему вы, Оксана Игоревна, не рассказали мне обо всем вчера? Что за детские игры вы устроили? Сделайте перевязку, помойте ногу с мылом, – выплюнул я рекомендации Гриневой буквально ей в лицо.

Оксана побледнела не хуже Бариновой, раскрыла рот, но тут же закрыла, упрямо поджала губы, зыркнула так, что я вмиг прочувствовал на собственной шкуре всю силу девичьего гнева и возмущения.

– Во-первых, проблемы пациента – это врачебная тайна, – отчеканила Оксана. – Во-вторых, знаете такую поговорку: милые бранятся, только тешатся? – процедила Гринева, сверкая глазами. – А еще: муж и жена одна сатана? Мне еще бабушка сказывала, что промеж мужа и жены вставать не стоит, снесет отдачей, – язвительно припечатала фельдшерица.

– Она. Мне. не жена. Не невеста. Она. Мне. никто! – буквально взревел я.

Вот как до этих… до этой… до этих женщин, до обеих, донести простую истину: Баринова для меня никто и звать ее никак. А все ее матримониальные планы – только ее мечты, и ко мне никаким боком не относятся.

– Разрешите, я пройду, Егор Александрович, – ледяным тоном отчеканила Гринёва. – Меня пациент ждет.

– Егор… – всхлипнула Баринова. – Помоги мне…

– Отвали! – рявкнул я, окончательно потеряв терпение, развернулся и вышел во двор, от души шарахнув дверью.

Чертовы бабы! Не зря я от них шарахался как черт от ладана всю сознательную жизнь. Нет, ну любовницы и подруги, они конечно были. Так-то я нормальный здоровый мужик. Но едва только очередная пассия начинала выкидывать коленца и вырисовывать фортеля, сразу говорил «до свидания».

Бабские слезы, ссоры, истерики, выдумки и прочее мозгоклюйство я на дух не терпел. Тем огорчительней осознавать, как ошибся в Оксане. Похоже, Гринёва точно такая же, как все особы женского пола: не разобравшись в ситуации, сделала выводы И вот уже она на стороне Бариновой чисто из женской солидарности.

– Да ну к черту! – рявкнул я вслух, отшвырнул так и не подкуренную сигарету и вернулся в дом.

– Значит так, – отчеканил я, окинув ледяным взглядом двух девиц на полу. – Уважаемая Оксана Игоревна, надеюсь в вашем фельдшерском пункте отыщется место для пациентки? С перевозкой я помогу. Молчать, – цыкнул я, заметив, что Баринова пытается что-то вякнуть. – Вещи твои соберу и привезу. В моем доме ты больше не останешься. Надеюсь, ничего серьезного сейчас не произошло?

Я выделил голосом слово «сейчас» и с усмешкой закончил:

– Не подозревал, Елизавета Юрьевна, за тобой таких талантов. Это же надо было додуматься, как настоящая аферистка сработала. И гематому нарисовала. То-то я все утро маялся, никак не мог понять, отчего вчера в моем доме так воняло горелыми спичками, и почему коробок оказался пустым.

Я помолчал, затем обратился к фельдшерице.

– От вас, Оксана Игоревна, тоже не ожидал, – подчеркнуто вежливо выдал Гриневой. – Отмазка врачебной тайной – это вы хорошо придумали. Что, захотелось отыграться? Пошутить над молодым человеком, который проявил к вам симпатию? Отомстили за прошлое, так сказать? Полегчало?

К моему удивлению, Оксана от моего тяжелого взгляда вскинулась, сначала было опустила ресницы, но затем открыто глянула мне в лицо, ничуть не смущаясь. Хотела что-то сказать, но я не дал ей такой возможности.

– Если в вашей личной жизни случились какие-то казусы, не стоит начинать всех заметать поганой метлой под один коврик. Ошибочка может приключиться.

– Мне больно! – хныкнула Лизавета, но ни я, ни Оксана не обратили на возглас внимания. Мы так и сверлили друг друга взглядами. Причем я нависал сверху, Оксана смотрела на меня снизу вверх.

– Егор! – первой сдалась Гринева.

Девушки так и сидели на полу. Фельдшерица осматривала Лизавету, Баринова бледная и какая-то потерянная, закусив губу, на удивление покладисто позволяла себя осматривать сельскому доктору.

– Я за машиной. Надеюсь, к моему возвращению первая помощь пациентке будет оказана. Буду признателен, если вы поможете этой даме привести себя в порядок. Не захотите – воля ваша, поедет в фельдшерский пункт, в чем есть.

С этими словами я развернулся и вышел на крыльцо, аккуратно прикрыв за собой дверь, практически без стука. Постоял на пороге, глубоко вдыхая свежесть осеннего утра, привел мысли в порядок и пошел к соседу договариваться насчет мотоцикла с коляской.

Можно, конечно, и к председателю обратиться за помощью, попросить машину. Уверен, товарищ Лиходед с удовольствием откликнулся бы на мою просьбу. Но быть обязанным этому жуку не хотелось. Проблема со Свирюгиным все еще не разрешилась.

Мальчишка молчал, помощи не просил. Председатель тоже молчал, но давить на парня не перестал. По нынешним временам ситуация напоминала холодную войну: все наблюдали друг, а другом, но никто не делал первый шаг, боясь нарушить хрупкое перемирие.

Так что вперед, за мотоциклом. Поедет наша болезная в коляске с ветерком. Заодно мозги проветрит. Деревенский колорит, говоришь? Будет тебе деревенский колорит по полной программе.

– Доброе утро, Егор Александрович. Вы чего это спозаранку? Как-никак выходной, случилось чего? – добродушно в голосе поинтересовался сосед.

– Доброго утра, Николай Васильевич, – поприветствовал я мужа Степаниды Михайловны. – Да вот, агрегат ваш нужен, трёхколёсный. Потерпевшую вместе с фельдшерицей в медпункт оставить. Одолжите?

– Ох, ты ж, это кого угораздило? Серьезное что? – заволновался Николай Васильевич.

– Ничего такого, – заверил я. – Ногу повредила гостья моя городская. Додумалась на каблучищах в нашу глуши припереться, вот и подвернула ногу. Оксана Игоревна уже у меня, – поторопился я успокоить соседа, который завертел головой, похоже, намереваясь призвать на помощь жену свою, любознательную и деятельную Степаниду Михайловну. – Не на руках же ее тащить, в самом деле.

– И то верно, – хохотнул дядь Коля. – Их, баб, тока возьму на руки, враз на шею переберутся.

– Вот и я о том, – скупо улыбнулся в ответ. – Так что, одолжите железного коня?

– Так одолжу, чего ж не одолжить хорошему человеку, – заверил сосед. – А ты водить-то умеешь? А то гляди, помогу, – прищурился Николай Васильевич.

– Умею. В армии чему только не научат, – усмехнулся я. «И танком управлять, и на вертолете летать», – додумал про себя, вслух же заметил:

– Я быстро, одна нога там…

– Другой вовсе нет, – хмыкнул Николай Васильевич. – Это не я, Стеша моя так говорит.

– Доброе утро, Егорушка, чего случилось. Ты чего к нам спозаранку? Сломалось чего? Помощь нужна? – раздалось от дома, и к нам заторопилась сама Степанида Михайловна.

Вот не повезло, так не повезло, не успел срулить, покуда хозяйка не вышла. Соседку свою я глубоко уважал и ценил, но вот сейчас не до нее, право слово.

– Все в порядке, – заверил я, не желая вдаваться в подробности. Да кто ж на селе без подробностей-то отпустит.

– Стеша, тут учителю нашему конь мой понадобился, – широко улыбнувшись, принялся докалывать обстановку Николай Васильевич. – В больничку ему надо.

– Что стряслось, Егорушка? – заволновалась баба Степанида.

– Да все в порядке, – с досадой выдал я. – Не со мной. С гостей моей несчастный случай приключился. В туалете упала, ногу подвернула, – не подумав, объяснил я.

– Пьяная, что ли? – охнула Степанида. – А с виду порядочная такая, интеллигентная деваха.

– Да что вы, – отмахнулся я. – Трезвая. Каблучком зацепилась и не удержалась.

– А я вот всегда говорил: неча доче таскать обувку на таких каблучищах. Ишь ты, вырядится в своем городе и цокает, что твой конь подкованный, – с ходу включился Николай Васильевич.

– Ты, Коля, помолчал бы, – строго велела баба Стеша, поправила узел платка, прищурилась, окинула меня строгим взглядом и уверенно выдала. – Не завтракал, поди.

– Отчего же, перекусил, – заверил я бабу Стешу, начиная потихоньку заводиться.

Характер у Егора, конечно, добрый и почти всегда покладистый, но мой-то никуда не делся, вместе со мной переселился в чужое тело. И на мой характер ситуация сильно затягивалась.

– Так что, я беру мотоцикл, Николая Васильевич?

– Фельдшерку вызвал? – заботливо поинтересовалась Степанида Михайловна, хитро блеснув глазами.

– С утра пришла, – заверил я, старательно не глядя на любопытную всезнающую соседку.

О том, что ко мне вечером приехала гостья, знало все село. Что Лизавета моя бывшая, думаю и эта весть разнеслась по домам буквально через час. Что между нами с Гринёвой проскочила искра, уверен, заметили если не все, то самые глазастые. И эту команду глазастых возглавлял Митрич с женой своей и с заклятой подругой семейства Беспаловых Степанидой. Так что и хитрый блеск, и вопрос с подоплекой я заметил, но комментировать не стал.

– Пойдем что ли, выведу коняшку, – предложил Николай Васильевич, сообразив, что дорогая женушка сейчас развернет полноценную атаку на меня.

Я искренне обрадовался словам соседа, потому как терять полчаса на расспросы и прочие ахи-вздохи не хотел. К тому же у меня в доме остались две женщины, откровенно не любящие друг друга. Членовредительства, уверен, не случится, но на словах всякое может произойти. Язык у Бариновой очень резок. Да и Оксана, при всей своей вежливости, за словом в карман не полезет, если Лизавета перейдет все границы.

– Ну, поезжай. Потом в ворота загонишь, как справишься, – велел Николай Васильевич, вручая мне ключи.

– Понял, принял, – я кивнул, легко оседлал железного коня, привычно жестом врубил зажигание, выжал сцепление, выехал со двора. Через минуту уже стоял возле своего дома. Заглушил мотор и пошел выпроваживать незваных гостей.

– Готовы? – рявкнул я с порога, стараясь не смотреть на Оксану.

Нет, на девчонку я не обиделся. Еще неизвестно, что бы я подумал, увидев сцену почти что восемнадцать плюс. К тому же, Гринёва не знала, что я не ночевал дома, вот и сделала выводы на пустом месте. Еще и Баринова масла в огонь подлила. Но где-то в глубине души поселился червячок, который не грыз, но покусывал: мол, ведь ни в чем не провинился до сих пор, ни в чем плохом не замечен, так с чего такое недоверие?

– Егор… Александрович… – начала Оксана.

За время моего отсутствия Баринова успела переодеться в спортивный костюм, и теперь сидела на добротном стуле за столом, облокотившись о печку, все такая же бледная.

Паузу между именем и фамилией в словах Гриневой я тоже отметил. Ладно, спишем на официальную обстановку, решил про себя.

– Машина подана. Можем ехать, – перебил я, не позволив фельдшерице высказаться.

– Тут такое дело Егор… – отбросив все формальности, решительно поднявшись с места, став напротив меня, начала Оксана. – У вашей… – Гринева запнулась, быстро глянула на мое каменное лицо, и закончила. – У вашей гостьи растяжение…

– Лодыжки? – грубо перебил я. – Так я сейчас вылечу, мигом. Где там тряпка, вода и мыло? – я аккуратно отодвинул Оксану со своего пути, зашёл в комнату и вышел через секунды с миской и прочими атрибутами.

– Все как вы и велели, да только не успел я. Сейчас быстренько смою художественное изображение с ноги, и можем ехать. Вы говорили, у вас там есть местечко? Так вот, гостья дорогая пересидит до автобуса у вас, под присмотром врача, а то мало ли что.

Слова вылетали из меня, что пули из автомата при одиночной стрельбе, четко ложились в цель. Я заметил, что Баринова пытается что-то сказать, утирая ладошкой слезы. Заметил, как изменилось лицо Оксаны, но упрямо не обращал внимания на желание фельдшерицы что-то объяснить.

– Ногу давай, – приказал я, поставив тазик на стол. – Лечить буду.

– Егор… – пискнула испуганно Баринова.

– Ногу давай, – повторил я сквозь зубы.

– Егор! Прекрати немедленно! – влезла Гринева, впервые на моей памяти повысив на меня голос. – У вашей… твоей… гостьи действительно растяжение… Только не лодыжки. Неудачно свалилась с табурета, зашибла поясницу и растянула связки колена. Пациентку нужно доставить в травмпункт… Но это необязательно, – торопливо заверила Оксана, глядя как изменяется моей лицо далеко не в приятую сторону. – Уверена, растяжение небольшое, пациентка не жалуется на сильную боль. Но приятного мало. Желательно постельный режим на неделю, плотная повязка, обезболивающее я уже дала… Егор! – воскликнула Оксана, с тревогой глядя мне в лицо.

Уж не знаю, что Гринева увидела на моей физиономии, но шагнула ко мне и положила ладошку на плечо. Я перевел на девушку тяжелый взгляд, но Оксана не дрогнула, только погладила по руке. От этого жеста, точно так же как и ночью, по телу пошло тепло. Злость потихоньку стала отступать, желание убить Баринову таяло с каждым движением женской руки на моем плече.

«Может, все не так уж и плохо, и у нас есть шанс», – мелькнула мысль. Лицо мое смягчилось, я даже попытался улыбнуться Гриневой. Оксана робко ответила на мою улыбку.

– Долго вы еще будете миловаться, – недовольно вякнула Баринова, и на меня снова накатило. Но легкое движение руки не позволило сорваться в ругань. Я перевел взгляд на Лизавету, растянул губы в улыбке, от которой бывшая невеста весьма явственно вздрогнула, и медленно процедил:

– Не задерживаю.

Глава 2

Что уж подействовало на Баринову взгляд, тон или моя очень добрая улыбка, но Елизавета как-то подобралась и перестала капризничать. Очень надеюсь, что спектакль окончен окончательно.

– Не переживайте, Оксана Игоревна, – мягко заметил я. – Членовредительством не страдаю. Сейчас с гематомой разберемся и поедем растяжение лечить. Уверен, травма незначительная, пациентка быстро на ноги встанет.

– Егор… – испуганно пискнула Лизавета, но я уже намочил тряпку, присел на корточки. Баринова попыталась спрятать ноги под табуретку, но я успел ухватить пальцами женскую лодыжку, чтобы не дергалась, и приступил к процедуре.

Поначалу желтое пятно, пахнувшее горелыми спичками и серой, не хотело отмываться, пришлось приложить усилия.

– Мне больно, – попыталась возразить Лиза, но я был непреклонен.

– Потерпишь, – отрезал я, продолжая оттирать гематому.

– Егор… – обратилась ко мне Оксана. – Послушай…

– Минуточку, товарищ доктор, – отмахнулся я. – Что и требовалось доказать, – удовлетворенно выдал, когда мокрая тряпка сделала свое дело. – И не жалко тебе было спички палить, а? Целый коробок перевела. Эх, Лиза, Лиза, ну как маленькая, честное слово. Одного понять не могу: зачем? Ты же знала, что все раскроется, и я все равно тебя выпровожу.

Баринова упрямо поджала губы, но я успел заметить, как сверкнули нехорошим блеском ее глаза.

– Ну все, товарищ фельдшер, пациентка здорова, травмпункт отменяется, – объявил я, выпрямляясь и поворачиваясь к Гриневой. – Очень хочется узнать, зачем вы, уважаемая Оксана Игоревна, поддержали этот балаган? Я бы все равно не выгнал бедную девочку в ночь в чужом месте, если вы о этом переживали.

– Можно, я потом тебе объясню, Егор? – мягко поинтересовалась Оксана.

Я удивился, подумал и кивнул.

– Потом, так потом. Надеюсь, твои слова будут очень… хм… убедительными.

Прозвучало, кончено, не ахти, с двойным дном каким-то, но за сутки я настолько устал от женских капризов и выкрутасов, что мне окончательно стало наплевать на политесы и этикеты.

– Так, Елизавета Юрьевна, с такими раскладами мы еще успеваем посадить тебя на ближайший автобус. Тем более у нас имеется быстрый транспорт. Сейчас загружу чемодан и прокачу с ветерком, – довольным тоном объявил я.

И тут Лиза заплакала. По-настоящему. Молча и как-то безнадежно. Громкий рыдания обычно меня не трогают, как правило, чаще всего они либо наиграны, либо это истерика. Но вот такой вот тихий плач выворачивает наизнанку душу.

– Не понял, – опешил я. – Ты чего ревёшь? Опять? – не до конца веря в искренность Лизаветы, спросил я.

– Егор, ей действительно больно. Она правда растянула подколенную связку. Это очень неприятно, – Оксана тихо шагнула ко мне со спины и положила ладошку на плечо.

– Да твою ж… богомышь… ломаное коромысло, – выругался я от души. – И что теперь?

– Сначала ко мне в фельдшерский пункт. У меня там дневной стационар. Правда, помочь я могу перевязкой и постельным режимом, – с сомнением пробормотала Оксана. – Не уверена, но можно попробовать мазь от Василий Дмитриевича… Хотя я не одобряю народную медицину, – с сомнением добавила Гринева. – Думаю, успокоительные тоже помогут, – фельдшерица покосилась на Лизавету, по щекам которой по-прежнему текли тихие слезы. Твой бинт почти закончился.

– Что? – не понял я, слишком резким оказался переход от одной мысли к другой. Затем перевел взгляд на стол, где стояла распотрошённая коробка с моей домашней аптечкой, и заметил остатки бинта.

Ну да, за август поистратился с ребятней, а новый не купил. Собственно, бинт ушел даже не на боевые ранения в процессе подготовки, а на штампики для плакатов. Мы с девочками соорудили их для того, чтобы нашлепать салют на рисунках.

– Ну, тогда поехали, – скрипя сердцем, велел я. – Сама дойдешь? – поинтересовался у Лизаветы.

– Н-не знаю… П-попробую… – Баринова сжала губы, утерла ладошками слезы, которые продолжали бежать.

Очень хотелось язвительно заметить: «Не верю!», но Оксана в этой ситуации не стала бы врать, значит, действительно травма. Вот как можно умудриться растянуть связки, свалившись с табуретки,?

М-да, похоже, попала бывшая невестушка как тот пацанчик в сказке про мальчика и волков. Докричалась насчет травмы, вот травма и нарисовалась. Вот только окружение теперь слабо верит в правдивость болячки.

– Ладно, – я мотнул головой, покосился на Гриневу. – Оксана, прихватишь чемодан? Я пациентку твою до коляски донесу.

– Хорошо, – согласилась фельдшерица, торопливо собрала все вещи в аптечку, затем скользнула за занавеску в комнату и через несколько минут вышла с чемоданчиком Бариновой в руках. – Я готова.

– Ну, иди сюда, пациентка, – усмехнулся я, шагнул к Лизавете, одним резким движением поднял ее на руки.

– А-а-х… – вскрикнула Лиза.

– Что еще? – нахмурился я.

– Ты ее под коленку не бери, Егор, – посоветовала Оксана. – Больно же.

– Вот черт, не подумал, извини, – выругался я. – Ну тогда попрыгали, по-другому никак. Или на плечо.

– Не надо на плечо, – взмолилась Баринова. – Лучше с палочкой… – тут же попросила.

– Ну с палочкой, так с палочкой. Так, обувайся. Вот так, молодец, – комментировал я действия Бариновой, помогая обуваться и подниматься. – Теперь поднимайся и цепляйся за меня, буду тебе вместо палочки. Больную ногу поджимай, попробуй прыгать на здоровой.

– А-а-х… Ф-фсе-о… хорош-ш-шо-ой… – пропищала сквозь стиснутые зубы Баринова. – Я до-ой-ду… – просипела Лизавета.

– Дойдет она, как же, – хмыкнул я. – Обхвати руками мою шею. Ну… кому сказал! – приказал я.

Лизавета отчего-то кинула взгляд сначала на Оксану, которая стояла с невозмутимым видом на пороге, придерживая распахнутые двери, и только затем выполнила мой приказ.

– Так, держись крепко, – велел я.

Сам же обхватил девушку за талию, прижал к своему бедру, изогнулся вправо, поудобнее устраивая Баринову на боку, и потащил на выход.

– Егор! – вскрикнула Лиза.

– Что опять? – недовольно процедил я.

– Не больно? – заботливым тоном поинтересовалась Лизавета. – Не сильно сжимаю?

– Не настолько, как тебе бы хотелось, – не удержался я от шпильки.

– Да ну тебя, – буркнула Лиза и замолчала. Всю дорогу до мотоцикла Баринова сопела мне в плечо, время от времени негромко вскрикивая.

Однако, самообладание у Бариновой гигантское. И страдать успевает и последние шансы выискивать.

Я дотащил Лизавету до мотоцикла, осторожно усадил в коляску, вручил чемодан, кивнул Оксане, приглашая разместиться за моей спиной. Через минуту мы сорвались с места и помчали к фельдшерскому пункту. Да уж, кино на все времена «Учитель и его дамы», турецкие сериалы отдыхают. Вот уж будет сельским кумушкам, о чем судачить до самого Нового Года.

Доехали мы быстро и на удивление молча. В домике, где разместился фельдшерско-акушерский пункт, царила чистота и порядок. Пахло хлоркой, йодом и отчего-то осенней листвой. Оказалось, на столике Гриневой стоял стаканчик, в котором доживал свой короткий век осенний букет из разноцветных листьев.

При виде букетика Оксана отчего-то смутилась, торопливо подхватила импровизированную вазу из граненого стакана, вытащила засохшие листья и выкинула в мусорное ведро. Стакан же проставила в раковину.

– Сюда заноси, – велела Гринёва, не глядя на меня.

Во второй комнате стояли две железные кровати, накрытые накрахмаленными простынями. Я осторожно усадил Баринову на одну из них. К моему удивлению, Лизавета не стала за меня цепляться, а сразу же разжала пальцы и с облегчением откинулась на подушку.

– Ручищи у тебя просто железине, – проворчала Баринова, морщась то ли от боли в ноге, то ли от моего захвата.

Я стоял, смотрел на Лизавету, на ее ногу, которая действительно опухла в районе коленки, и начинал осознавать размер собственного попадания в неприятности.

С такой ногой Лизавету одну на автобус не посадишь в город не отправишь. Придется как минимум сопровождать. Опять же билеты… Хотя убей бог, не помню, продадут мне билет на самолет по Лизиным документам без Елизаветы, или придется и ее тащить с собой. По всему выходит, что минимум несколько дней Бариновой придется пожить у меня. Вот что за невезуха такая.

– Оксана Игоревна, это надолго? – кивнул я на травмированную ногу.

– Неделя, не меньше, – не задумываясь, ответила Гринева, выкладывая на чистую салфетку из старой простыни ножницы, бинт, еще какие-то орудия пыток.

– Понятно, – процедил я. – Оксана Игоревна, я вам тут сейчас нужен? – поинтересовался у Гриневой.

Баринова вскинула голову и насторожено на меня посмотрела.

– Нет, спасибо мы сами справимся. Вы хотели уйти, Егор Александрович? – уточнила Гринева, не глядя на меня.

Как же меня достало это разговорное прыганье с «вы» на «ты» и обратно.

– Отлучиться надо, – согласился с предположением Гриневой. – Я так понимаю, товарищ Баринова остается у вас в лазарете до вечера? Или как?

– Думаю, да. Идти же ей некуда, а выгнать пострадавшую на улицу я не могу, – напряженным тоном объявила Оксана.

«Вот и манипуляции пошли», – мелькнула мысль.

– Егор, ты меня что, бросаешь? – возмутилась Лиза, как-то разом подобравшись. Даже про сильную боль забыла. М-да, не надолго же ее хватило.

– Ну раз добрый доктор оставляет тебя в стационаре под своим присмотром аж до самого вечера, то да, я тебя оставляю в надежных руках и ухожу по своим делам. Сидеть с тобой в качестве охраны не с руки. Вечером приду, заберу на ночевку.

– К себе? – довольно улыбнулась Баринова, кинув взгляд из-под ресниц на Оксану.

Гринева терпеливо ожидала, когда мы закончим разговор, чтобы приступить к работе.

– Поглядим, – охладил я пыл бывшей невесты. – Ну все, я пошел. Не скучайте, девушки.

Махнул рукой, вышел из процедурного кабинета и аккуратно прикрыл дверь, не обращая внимания на двойной вопль: один возмущённый, второй строгий:

– Егор! Вернись!

– Ага, сейчас, прям разбежался и бегу, спотыкаясь. Черт… – ругнулся, остановившись на пороге фельдшерского пункта.

Дико захотелось покурить, но я сдержал свой порыв. Не хватало еще психовать из-за столичной куклы.

– Осталось решить проблему, куда поселить Лизавету, – буркнул себе под нос.

Оставлять ее у себя не хотелось. Ночевать неизвестно сколько времени у гостеприимных Беспаловых тоже идея не из лучших. И не потому, что до чертиков надоем Митричу и его замечательной жене Марии Фёдоровне. Теть Маше только в радость будет, если погощу у них. Она ко мне как к сыну относится. Но бежать из собственного дома я не привык.

– Ладно, до вечера доживем, разберемся, – проворчал я, спустился с крыльца и пошел к мотоциклу.

– Егор… Александрович! – догнал меня знакомый женский голос.

– Да, Оксана Игоревна, – вежливо ответил я, сделав точно такую же едва заметную паузу между именем девушки и отчеством.

– Вы куда? – требовательно спросила фельдшерица.

– На работу, Оксана Игоревна, – улыбнулся я, стараясь не показывать раздражение, мелькнувшее внутри, реакцию на тон Гриневой.

– Извини, – тут же смутилась Оксана, торопливо спустилась по ступенькам и подошла ко мне.

К этому моменту я уже оседлал мотоцикл, собираясь отъезжать.

– Егор… что ты решил?

– Насчет чего? – уточнил я.

– Насчёт своей гостьи. У нее в самом деле растяжение, и хотя бы пару дней ей лучше полежать, не напрягая ногу. Она сейчас не в состоянии совершать длительные поездки, понимаешь? – Оксана вопросительно заглянула в мое лицо.

– Понимаю, – вздохнул я. – Не понимаю одного: зачем… к чему был весь этот цирк с компрессом и перевязкой?

Я замолчал, уставился на девушку, ожидая ответа.

Гринева смутилась еще больше, опустила ресницы, но уже через секунду подняла голову, посмотрела на меня и заговорила тем своим мягким тоном, от которого в моей душе что-то переворачивалось.

– Понимаешь, я ведь не знаю, как ты к ней относишься… Может… Вы ведь любили друг друга… А первая любовь она самая сильная… Она…

Гринева окончательно смутилась, замолчала растерянно, подбирая слова.

– Оксана, ты это к чему? – нетерпеливо перебил я Гриневу. – Причем здесь обман с ушибом и непонятная первая любовь? К тому же, любовь давно прошла, помидоры успели не только завянуть, но и сгнить на корню.

– Что? – Гринева изумленно хлопнула ресницами, не до конца понимая мою дурацкую шутку.

– Нет любви, говорю. И не было.

– Не было? – растерялась Оксана, но тут же снова смутилась и торопливо заговорила. – Понимаешь… мне стало её так жалко… Она ведь примчалась за тобой из Москвы… через всю страну… каждый человек имеет право на ошибку. Но и на второй шанс тоже, понимаешь?

Гринева с надеждой заглянула в мои глаза.

– Понимаю, – мягко ответил я, невольно залюбовавшись взволнованной девушкой, боясь спугнуть момент такого глубокого доверия.

Оксана, забывшись, обхватила своими тонкими сильными пальцами мои запястья, на щеках вспыхнул легкий румянец, глаза подозрительно блестели. Девушка нервно переступила с ноги на ногу, заглядывая в мои глаза.

– Я понимаю, правда. А сама-то ты дала второй шанс? – внезапно поинтересовался я, не сводя глаз с фельдшерицы.

– Я… – выдохнула Оксана, зрачки девушки испуганно ахнули, но уже через секунду Гринева взяла себя в руки и равнодушным тоном ответила после короткого молчания. – Да.

– Не получилось? – сочувственно спросил я.

– Не получилось, – согласилась Оксана, плечи девушки поникли, да и вся фельдшерица как-то сразу вдруг стала маленькой и беззащитной, словно неожиданная пара слов выдернула стержень, на котором держался характер Гриневой.

– Извини, – негромко произнёс я, забрал в тонкие пальчики в свои ладони, и легонько сжал. – Все будет хорошо, ты мне веришь? – спросил у девушки.

Гринева вскинула голову, очень внимательно и мучительно долго вглядывалась в мое лицо, затем медленно кивнула и не сказала, а скорее выдохнула:

– Верю…

Какое-то время мы стояли молча. Я так и не выпустил ладошки Оксаны из своих загребущих лап.

– Оксана Игоревна, вы скоро? – раздался капризный голос из фельдшерского пункта, нарушив все очарование момента.

– Извини, – смущенно улыбнулась Гринёва, осторожно высвобождая пальцы из моих ладоней. – Мне надо идти… пациентка ждет…

– Да, иди… Погоди… До скольки Баринова может находиться в фельдшерском пункте, – уточнил я, глядя на Гриневу.

– До пяти… а потом закрывать надо… – неуверенно произнесла фельдшерица, входя в образ строгого медицинского работника. – Егор, у нее действительно растяжение. И это очень неприятно.

– Да понял я, понял, – с досадой подтвердил я. – Буду думать, куда ее переселять. Не могу же я ночевать у Митрича все дни, свой дом имеется… Да и Штырьку на улице оставлять не хочу…

– А ты у Беспаловых ночевал? – вроде бы невзначай поинтересовалась Оксана.

– Ну да, – ответил девушке. – Ладно, я поехал. Дела не ждут. А с ночевкой что-нибудь придумаю, обещаю.

– Могу у себя поселить… – неуверенно предложила Оксана. – У меня две комнаты…

– Вот еще, – отказался я. – Не хватало еще бывшей невесте к…

Я чуть не ляпнул «к будущей жене заселяться», но вовремя прикусил язык. И все-таки Гринева покраснела, то ли догадавшись, что я хотел сказать, то ли окончательно смутившись от нашего разговора.

Собственно, и я слегка струхнул от такой мысли. Жена… Ну ты, Саныч, совсем загнул. Не успел на новом месте в прошлом обжиться, а уже рвешься туда, куда никогда не стремился. Однако гормоны не простое шалят, а прямо зашкаливают…

– Все, уехал, – улыбнулся смущённой Оксане, выжал сцепление, рванул с места в карьер.

«А что, это идея, в новый дом я так и не переехал, надо переговорить с председателем с Иваном Лукичом, могу ли я временно подселить туда свою жиличку».

С этими мыслями я резко выкрутил руль и помчал по новому маршруту, к дому товарища Звениконя.

Глава 3

С Иваном Лукичом мы договорились быстро. Председатель заверил меня, что «дом просто лучше не придумаешь, заходи и живи». Похоже, принимающая сторона выполнила все свои обязательства перед молодым специалистом, пусть и с опозданием.

Честно говоря, я даже не знал, хочу ли заезжать в новые хоромы. Потому как привык уже к своим нынешним. Столько всего своими руками сделал, чтобы улучшить, расширить и углубить в прямом смысле слова, так сказать. Жалко бросать нажитое непосильным трудом и начинать заново на новом месте.

Мысли о том, что буквально за стенкой нового дома живет Оксана, я старательно отгонял. Хватило недавней почти оговорки, чтобы я подальше засунул все свои фантазии.

Получив ключи от нового дома, я заскочил по дороге в школу поглядеть на свое жилище. Участок оказался хорошим. Приличных размеров двор с землей под огород, добротные хозпостройки, туалет из новой доски. Сам дом на две комнаты, с предбанником и русской печкой, с подполом, холодными сенями, кладовкой.

Я даже приметил закуток, в котором смогу организовать ванную с импровизированным душем. Надо будет только прикупить широкий железный таз, небольшую лейку, не очень толстый цепок и крюк. Кажется, мысль о переезде начала меня увлекать. Но это все потом, когда избавлюсь от приставучей Лизаветы.

Чувствовалось, дом строили с душой, чтобы с молодой специалист надолго задержался, желательно, насовсем.

Комнаты шли паровозиком, были просторные и светлые за счет многочисленных окон. В дальней стояла кровать с матрасом, двумя подушками, одеялом и даже стопкой постельного белья: две простынки, две наволочки, два пододеяльника.

В первом помещении имелся стол и шкаф, пару стульев, в углу разместился небольшой столик, на котором стояла плита на две конфорки. Удивительно, но печка явно покупная, не самодельная, как у меня. Тут же находился небольшой ассортимент посуды. Буквально ложка, чашка, вилка с ножом, две тарелки, одна кастрюлька и чайник. Ничего лишнего, но для молодого специалиста на первое время самое то. Потом уже сам обживется домашними вещами. Не знаю, это так принято, или с «приданным» мне повезло, из-за того, что поначалу заселили в дом с покойницей.

Я хмыкнул, припомнив свой первый день в Жеребцово и приключения с живым трупом в лице Степаниды Михайловны. Оглядевшись, прикинул, что нужно принести, чтобы Лиза самостоятельно и с относительным комфортом могла находиться в доме без посторонней помощи.

Что делать с ночами, я еще не придумал. Мелькнула мыслишка договориться с одной из соседок, чтобы поночевала с Бариновой. Но я отложил эту идею на потом. Собственно, травма не смертельная, может и одна в доме пару ночей переночевать.

С этой мыслью я покинул новое жилище, оседлал мотоцикл и помчал к Николаю Васильевичу, возвращать железного коня.

«Хорошая лошадка, – загоняя мотоцикл во двор, подумалось мне. – Надобно себе такую приобрести».

– Спасибо, Николай Васильевич, – заприметив хозяина, копошащегося на заднем дворе, крикнул я. – Вернул в целости и сохранности.

– Добро! – махнул рукой сосед, и продолжил заниматься своими делами.

Я даже обрадовался, времени на поболтать не было.

По времени в мастерские я вполне успевал и даже с запасом, потому не торопясь выдвинулся в сторону школы. Если суббота она вроде как рабоче-отдыхательная, в том смысле, что первый выходной, надо и в доме прибраться, в клуб сходить. То воскресенье на селе – день домашний, спокойный. Народ потихоньку привыкал в пятидневке.

Попал я в прошлое удачно. Только-только ввели пятидневную рабочую неделю. До марта шестьдесят седьмого года чего только не случалось в трудовом законодательстве.

В сельскую библиотеку я постоянно ходил просвещаться в свободное от работы и бытовых задач время. Читал журналы, газетные подшивки, узнавал заново и вспоминал советское житье-бытье.

До тридцать первого года в молодом советском государстве вовсе не существовало привычных рабочих дней недели. Нет, названия, конечно, остались, вот только вместо привычного слуху понедельника наступал «первый день пятидневки», затем «второй день пятидневки» и так до конца недели.

Советских людей поделили на пять рабочих групп, и трудились граждане каждый по своему графику. Так сказать, пахала страна триста шестьдесят пять дней в году, но при этом у пятой часть населения каждый день был выходной. А праздничных денечков и вовсе насчитывалось опять-таки пять штук: первые два майских дня, седьмое и восьмое ноября и двадцать второе января.

В таком рабочем режиме страна трудилась до начала сороковых. Потом отменили, потому как прокатилась по государству волна семейных неурядиц. У большинства женатых пар не совпадали графики выходных, да и экономическая составляющая не вышла показательной. Вот и перевели трудовой народ на шестидневку. Причем неделя рабочая начиналась не с привычного понедельника, а с воскресенья. Ну а в марте этого года нормальную пятидневную рабочую неделю с двумя законными выходными – субботой и воскресеньем.

Как говорится – это я удачно попал, даже путаться не пришлось.

Меня встретил непривычно пустой школьный двор с подпаленной скамейкой. С минуту я постоял, вспоминая сюрприз от семиклассников, прикинул, чем закончилась история. Нехорошо вышло с инспектором, непонятно чем теперь эта история обернется для школы. Думаю, в понедельник меня ожидает серьезный разговор как минимум с завучем.

Впрочем, в умении Юрий Ильича разбираться с трудностями я не сомневался. Ну а негатив в свой адрес уж как-нибудь переживу. Тут главное, чтобы нам не запретили устраивать хорошие интересные мероприятия, чтобы не загнали снова в рамки «можно», «нельзя», «рекомендовано». Хотя любое «рекомендовано» можно под себя выкрутить.

Я усмехнулся и не торопясь зашагал в сторону мастерских. Дверь в святая святых товарища Бороды оказалась приоткрыты, значит, Степан Григорьевич уже там. Подойдя ближе, услышал странные звуки и два голоса.

«Интересно, кто это к завхозу в гости припожаловал?» – мелькнула мысль. Следом за словами, которые я не разобрал, послышался характерный звук. Так стукаются друг о друга наполненные граненые стаканы. Еще веселее. Директор и завхоз стресс снимают? Да ну, не может быть.

Я коротко стукнул, не желая пугать хозяина и его гостя, дождался разрешения: «Заходи, кто там такой есть», – и вошел в мастерскую.

– О, Ляксандрыч! А мы тут вот! – радостно приветствовал меня Митрич, потрясая обрезком фанеры.

– Доброго дня, товарищи, – сдержанно поздоровался я, наметанным глазом определяя, что завхоз с дядей Васей не просто трудятся над проектом, но аккуратно спрыскивают рабочие задачи. Судя по аромату, добротным домашним самогоном из запасов Василий Дмитриевича.

– Ты чего такой смурной, Егор Александрович? – деловито поинтересовался Степан Григорьевич, возвращая на место тарелку с солеными огурцами, нарезанным салом и черным хлебом.

Митрич крякнул неодобрительно, покосился на меня чуть виновато, но все-таки достал и выложил на стол газетку с пирожками от теть Маши.

– Пироги-то чего прятал? – удивился Борода.

– А я почем знал, кто идет? – проворчал Митрич.

– Кроме Егора некому. Выходной, – обнадеживающе отметил Степан Григорьевич. – Ты, Егор Александрович, не серчай, – чуть смущенно заговорил завхоз. – Оно ведь как: покумекать собрались, поразмышлять с хорошим человеком. А какая беседа без горючего?

– Никакая, – кивнул Митрич.

– То-то и оно, – подтвердил Борода. – Ты, Егор Александрыч, давай, проходи, не стесняйся.

– Да я пойду тогда, наверное… – хмуро буркнул в ответ. – Работы не будет…

– Ишь ты, не будет, – хмыкнул Митрич. – Ты, Ляксандрыч, молодой еще, неопытный. Все будет, и работа, и все… Что как обмозгуем и за дело. Или ты чегой-то решил, что мы до чертиков напьемся? Обижаешь!

Дядь Вася нахмурился, и, кажется, на самом деле обиделся, ну или сделал вид.

– И в мыслях не было, – заверил я. – Тогда вы мозгуйте, а я пока по схеме пройдусь, покумекаю тоже, – хмыкнул я.

– Ты вот чего, Егор Александрыч… – крякнул завхоз. – Ты давай-ка, садись и рассказывай.

– Чего рассказывать-то? – удивился я.

– Как оно, житье-бытье? Как обустроился? Все ли хорошо? – пытливо глядя на меня, издалека начал Степна Григорьевич. – Ну-ка… держи…

Завхоз быстро соорудил внушительный бутерброд, ловко разрезав на кружочки соленый огурец, уложил его на ломоть черного хлеба поверх сала.

– Горчичка, смотри, ядрёная у Марь Федоровны. Не боишься? – и снова зырк на меня.

– Не боюсь, – улыбнулся я. – Знаю, пробовал, огонь, а не горчица. Аж слезу выбивает.

– То-то! – Митрич подкрутил несуществующий ус и окинул нас довольным взглядом. – Маня моя мастерица. А уж хрен у нее… что ты! Мыши от армату дохнут в подполе. Точно тебе говорю. Ну, чего тянешь, Григорич? – прищурив один глаз, выдал дядь Вася.

– И то верно.

Борода наклонился, под столом что-то скрипнуло, видимо, открылся ящик. Затем булькнуло, стукнуло и на столе появилась бутылка с почти прозрачной жидкостью, и два граненых стакана.

– Погоди, Митрич, я сейчас, – Степан Григорьевич поднялся и пошел в соседнюю комнату, где у него находился своего рода кабинет. Вскоре послышался скрип дверцы шкафчика, всегда запертого, и через минуту завхоз вернулся с третьим стаканом.

– Вот теперь наливай, – скомандовал Борода.

– Да не буду я.

Но моя попытка отказаться не привела к успеху. Завхоз и Митрич переглянулись, кивнули друг другу, и вскоре третий стакан наполнился пахучей жидкостью. К моему удивлению, напиток пах достаточно приятно, видимо, Митрич знал секрет очистки, или на чем-то настаивал.

– Ну, будем.

Колебался я недолго, и не потому, что хотел завоевать авторитет в глазах старшего поколения, показать себя с лучшей стороны. Просто достало все до тех самых чертиков. За короткий срок моего пребывания в новом теле, в новом хорошо забытом старом мире столько всего произошло, что мозг работал в авральном режиме. Потому надо позаботиться, чтобы организм не перешел на холостые обороты, не сломался окончательно.

– Будем, – кивнул я, поднимая стакан.

Митрич и Борода довольно переглянулись, выдохнули и опрокинули в себя напиток. Краем сознания я отметил, что наливали мужики не по полному, а по половинке. Меня тоже не обделили, и теперь, крякнув от удовольствия, занюхав рукавом, во все глаза смотрели на молодого столичного парня.

– Ух, хорошо! – одобрил я, опрокинув в себя стакан и занюхав краюшкой хлеба.

– Ты закусывай, закусывай, Ляксандрыч, – засуетился Митрич, подсовывая мне бутерброд, который соорудил завхоз.

– Закусывай, Егор Александрыч, Митрич верно говорит. Мы-то привычные, огонь-вода у Митрича знатная.

– Огонь-вода? – удивился я, спиртное зашло, как к себе домой, без посторонних эффектов.

– Ну, так… – хмыкнул дядь Вася. – Зима придет, попробуешь.

– Он туда перцу сыпет, огонь вода и поучается, – пояснил Степан Григорьевич. – Ты вот скажи, Егор Александрыч… чего хмурый такой? А? Никак испереживался весь за салют? Ты не боись, все путем, Ильич в обиду не даст. Ох, чего тут было, когда ты уехал с фельдшеркой. Чего было! – покачал головой товарищ Борода, хитро зыркнув в мою сторону.

– И чего было? – глухо уточнил я, примерно представляя масштаб трагедии.

– Зойка-то наша… ну Зоя Аркадьевна… да… как она жаловалась инспекторше той. И недисциплинированный ты, и авторитетов не чуешь, и неслух окаянный.

– Ты гляди, так и сказала? – изумился Митрич.

– Ну, может и по другому как, но все одно. Неслух, говорит, и все тут, – отмахнулся Борода. – И режим не соблюдает, и пацанву дурному учит. Тут-то я и не выдержал…

Степан Григорьевич прервался и уставился на меня.

– И что сделали? – принимая правила игры, поинтересовался я.

– А вот взял и высказал Шпыне нашей все, что думаю! – рубанув воздух ладонью, объявил Борода.

– Вот прям-таки все? – прищурился Митрич.

– Все! наливай!

– Вот куда ты спешишь? А? – укоризненно посетовал дядь Вася, но огонь-воду, тем не менее, разлил.

– Не полни. По чуть-чуть, – пригрозил Степан Григорьевич. – И молодому поменьше, это он там в своей Москве привык к водке. К нашему-то еще приловчиться надо. Не дело это, ежели учитель по селу пьяным пойдет.

– И то верно, – кивнул Митрич, плеснув мне на два пальца.

– Так и чего сказал-то?

– Кому?

– Ну, Зойке-то нашей.

– А, Зое Аркадьевне, – завхоз погрозил дядь Васе пальцем. – Уважаемый человек Зоя. А вот характером не вышла… да-а-а… баба без мужика – это тебе не сахар, а отрава горькая…

– Эт точно, – поддакнул Василий Дмитриевич. – Ну, будь вздрогнем.

– Вздрогнем.

Мы снова чокнулись, выпили, закусили уже по-человечески, в голове моей слегка зашумело, огонь-вода приятным теплом прокатилась по гортани и мягко осела в желудке.

– Ты кушай, кушай Егор Ляксандрыч, – заботливо заворчал Митрич. – На-ка вот, Манин пирожок-от с мясом. Утром, поди, не успел? – полюбопытствовал названный батя.

– Успел, как не успеть. Такую вкусноту да не успеть, – улыбнулся я.

– А твоя-то? Поди не ела? Фигуру блюдет? – блеснув хитрой улыбкой, как бы невзначай поинтересовался дядь Вася.

– О, как, – настал черед удивляться Степану Григорьевичу. – Неужто с фельдшеркой сладилось? Быстро вы… – покачал завхоз головой. – В наше время такого не было… Ну да, времена нынче такие, быстрые… – проворчал Борода чуть осуждающе.

– Бери выше, – хохотнул Митрич. – Чего там, Ляксандрыч, чудит?

– Чудит, – скривился я.

– А нога-то, нога? – затормошил меня Беспалов.

– Фальшивка.

– Ты гляди, а? Ты гляди, говорю, деваха какая, ум что твоя палата.

– Да какая палата? – Степан Григорьевич переводил взгляд с меня на Митрича и обратно, мало что понимая из реплик Беспалого.

– О, Григорич, тут такая знатная история! Помогла-то моя настоечка, быстро на ноги болезную поставила. Считай, за ночь и подняла! – хохотнул Митрич.

– А ну, стоп, – завхоз чуть прихлопнул ладонью по столу. – Сказывай сначала.

– Дык, а я чего? Это вон Егор Ляксандрыч пусть сказывает, как умудрился двух девиц охомутать. Того и гляди, драка за нашего молодца начнется.

– Не начнется, – отмахнулся от такой чести.

Рассказывать ни о чем не хотелось, о мужики сообразили по третьему разу, и как-то незаметно вытянули из меня всю историю.

– Короче, умаялся я по полной программе, – закончил я свой рассказ. – Хуже всего, что эта дурында умудрилась действительно повредить ногу.

– Это как же так? – Митрич от удивления аж рот приоткрыл.

– А вот так, дядь Вася. Вот как знал, что табуретку надо иди выкинуть, или первой починить. Ножки подломились, ну и упала Лизавета вместе со стулом. Ума не приложу, как ее угораздило связки под коленом растянуть. Но что есть, то есть, теперь дня на три застряла, а то и на неделю.

– А фельдшерица чего?

– Вы о чем, дядь Вася? – не понял я.

– Чего Гринева-то говорит? Никак в сам деле сломала? – уточнил свой вопрос Митрич.

– Да не сломала, сказано: растянула, – объяснил товарищу завхоз. – Чего ты непонятливый какой.

– Да понял я, понял. А чего, настоечкой моей помазать, на барсучьем-то жиру, глядишь, к завтрему утру опять все пройдет, – хитро улыбнулся дядь Вася.

– Не в этот раз, Василий Дмитриевич. Оксана Игоревна диагноз подтвердила. Лежит Баринова в стационаре под ее присмотром.

– Кто лежит? – переспросил Борода.

– Лиза лежит, гостья моя, невеста бывшая.

– Ты мне вот чего скажи, Егор Александрович, – задумчиво прищурившись, начал Степан Григорьевич. – Вот невеста… была и вся вышла… как там получилось-то? Чего не поделили?

– Жизнь, получается, не поделили, – помолчав какое-то время, выдал я.

– Серьезное заявление, – хмыкнул Митрич.

– Какое есть, Василий Дмитриевич. А если серьезно, мужик он мужиком всегда должен оставаться, а не комнатной собачкой, которая по науськиванию хозяйки гавкает, на кого укажут, и ластится, к кому прикажут.

– Даже так, – Степан Григорьевич покачал головой. – Тут ты все верно сказал, Егор Александрыч. Мужик – он надёжа и опора. Бабе только дай волю, враз на шею сядет. Глаза ладошками своими шаловливыми прикроет и давай командовать вовсю.

– Я вот чего скажу, Григорич. Перво-наперво в семье уважение должно быть, – заявил Митрич. – Штоб, значит, и муж жену того, уважал, и жена мужа уважала. И прилюдно ни-ни… ни в жисть заругать там, или неуважительное слово сказать.

– Кому? – не понял завхоз.

– Так мужу жеж, кому еще? – удивился дядь Вася. – Ты, Егор Ляксандрыч, в корень зри.

– Не слушай ты его, Егор Александрыч, его Маша в ежовых рукавицах держит. А туда же, в корень зри, – хмыкнул завхоз.

– Ты помолчи, Григорич! И держит. Меня, ежели не держать, так я знаешь чего? – возмутился Митрич.

– И чего? Ну, чего? – подначил товарища Степан Григорьевич.

– А того! По бабам пойду! И пить начну! Маня, она все правильно делает со мной, может, оно по другому и нельзя. Куда я без Манечки своей? То-то же! – Митрич протяжно вздохнул, покрутил головой и продолжил. – Так вот слушай, чего скажу, Егор Ляксандрыч. Эта твоя, фифа столичная… верно ты мыслишь, не пара она тебя. Понагляделся я, понаслушался… Бабу, ее воспитывать надобно. Твою так и вовсе пороть… глядишь ума наберется.

– Поздно пороть, Митрич, – хмыкнул завхоз. – Взрослая уже.

– И то верно. Батя, поди, и не порол ни разу? – утончил у меня дядь Вася.

– Вот этого не знаю. Думаю, нет. Бить детей оно вроде как нехорошо, с педагогической точки зрения, – пояснил я.

– Кто сказал? А, ну, вам учителям, оно, конечно, виднее. Но вот скажи мне, Григорич, тебя батя порол? – воззвал к другу Василий Дмитриевич.

– Порол, а как же, – подтвердил завхоз.

– Во-от! И меня порол. И что?

– Что? – не понял я.

– И что я по-твоему, Ляксандрыч, плохой человек есть?

– Хороший, Василий Дмитриевич, – заверил я.

– То-то же! А вот твоя… лахудра… дура дурой… Нет. Вот ты мне скажи, баба – она ведь что? – Митрич прищурился и поглядел на меня хитро.

– Может, кто?

– Может и кто, – согласился дядь Вася. – А я вот что тебе скажу, Егор: баба – она создание хитрое. Ей ведь как надобно? А?

– Как? – улыбнулся я.

– Что б по ейному завсегда было.

– Верно говоришь, Митрич, – согласно закивал завхоз.

– Так то и говорю. А твоя баба – молодая, дурная, не научил никто бабским-то премудростям. Пропадет она с таким-то норовом.

– Что ж за премудрости такие? – поинтересовался я, уже больно интересно вывернул разговор.

– А вот такие. Умная баба она мужиком как хошь вертит. Потому как секрет знает.

– Это какой-такой секрет?

– Какой?

Практически одновременно спросили мы со Степаном Григорьевичем.

– А такой! Умна баба, Ляксандрыч, она с мужика веревки вьет, потому подход правильный знает.

– Верно говоришь, Митрич, – согласился Борода. – Умная баба она ласкою берет. Вот фельдшерка новая – баба умная.

– Это да, – закивал Митрич, косясь в мою сторону.

– Тут глядеть в оба надо, не то уведут.

– Это точно, – подтвердил дядь Вася. – Только, думаю, не уведут.

– Это еще почему? – удивился Степан Григорьевич.

– Все потому – баба она умная, Оксана наша свет Игоревна. На правильного человека глаз положила, – хохотнул Митрич. – Ты, Ляксандрыч, не теряйся, не упусти счастья-то своего. А эту… выпроваживай обратно. Там ей самое место.

– И рад бы, Василий Дмитриевич, да никак не выпроваживается.

– Молодой ты, Егор Александрыч. Неопытный. Пожалел змею. А надо было сразу взашей гнать, – опечалился Степан Григорьевич.

– Ну, что уж теперь, – усмехнулся в ответ.

– Теперь только ждать и на глаза змеюке твоей не попадаться, – посоветовал Митрич.

– Что ж мне, прятаться что ли? Нехорошо, Лиза на селе никого не знает, да и травма серьезная. Ни в магазин сходить, ни обед сварить, – поделился я своими печалью.

– За обед ты не беспокойся, – заверил Митрич. – Я с Маней поговорю, чай, не обеднеем, куском хлеба поделимся. Ты, главное, работай спокойно, Ляксандрыч, детишек учи. Да вон махину вовремя сготовь.

– Какую махину? – не сообразил я.

– Лампочку Ильича, – напомнил дядь Вася.

– Сварганю, за это не переживайте, – усмехнулся, осознав, что за мужскими разговорами совсем забыл, зачем мы здесь сегодня собрались. Да и на душе, если честно, как-то оно легче стало. Словно камень скинул, выговорился.

– Ночевать куда определил, фифу свою? – внезапно поинтересовался Митрич.

– Так ключи от нового лома забрал у председателя. Туда и отправлю. Все лучше, чем у меня в одной комнатушке. Обустрою быт, чтобы все под рукой было. С утра проведаю и на работу. С обедом вот не знаю как…

– Сказал же, обед на себя возьму… Ежели чего, внук принесет… он все одно раньше со школы приходит, чем ты.

– Это да. Спасибо, Василий Дмитриевич, – поблагодарил соседа.

– Ты вот чего, Егор Александрыч… – заговорил молчавший до этого Степан Григорьевич. – Ты с фельдшеркой-то поосторожней. Хорошая девка-то…

– Хорошая, и спорить не буду, – опеши я. – Поосторожней-то к чему?:

– Побереги девку-то, наши бабы, ежели чего, кого хошь со свету сведут языками своими погаными. Уж не обидь докторшу, хорошая она. Светлая… прям как ручеек чистый… Это она с виду строгая да серьезная, а копни глубже тут-то все и вскроется…

– Что вскроется? – напрягся я.

– Душа, Егор Александрыч… душа чистая… водицу-то замутил кто-то, только-только посветлела. Не обидь, говорю. Папки с мамкой нету у нее, слыхал я. Сиротой осталась недавно, года с два как. Ни братьев, ни дядьев на защиту. Так что гляди у меня! – завхоз погрозил мне пальцем.

– Не обижу, – улыбнулся я.

От этой угрозы отчего-то на душе стало как-то тепло, что ли, легко. Будто с батей родным поговорил, которого отродясь не знал. Радостно стало на сердце, словно есть до меня, Егора-Саныча, на всем белом свете кому-то дело. О мыслях моих, о душевных переживаниях. Впервые за столько лет.

Глава 4

После разговора по душам я накатил с мужиками еще пару рюмок, оставил их обсуждать политику партии, пятидневку и культ личности, сам же перешел в другую часть мастерской. Последний вопрос, насчет культа, давненько занимал умы обоих друзей, если судить по репликам и началу разговора. Такое чувство, что разговор не прекращался, и начали его Митрич с Бородой давным-давно.

Разбирая подготовленные запчасти, я краем уха прислушивался к разговору, чтобы понять какие настроения бродят среди обычного гражданского населения.

– Нет, вот ты мне скажи, а, – горячился дядь Вася. – Вот придумали жеж «культ личности»! А вот товарищ Жуков заявил, что это не по заветам Маркса. Не по марксистски это. и как быть? Вот ежели нету такого этого самого понятия!

– Да что ты мне ваньку валяешь, – возмутился Степна Григорьевич. – Тыкаешь каким-то Жуковым. Он кто? Полководец? Нет! А других Жуковых я не знаю! Вот и не тыкай мне! Нету и нету этого твоего культа личности! Выдумали все, голову дурят, прихвостни капиталистические! – вещал Борода. – Ты слыхал, чего грузинские коммунисты на собрании в Москве сказали? А?

– И чего? Ну чего твои грузины сказали? – хмыкнул Василий Дмитриевич, разливая очередную порция огонь-воды.

– А того! Реабилитировать товарища Сталина и все тут! И правы они, вот я тебе чего скажу. Да! Пра-вы! – по слогам припечатал Борода. – Мы с товарищем Сталиным войну выиграли! А эти… – завхоз махнул рукой. – Я-что ни на есть сталинист и все тут. И пусть в меня плюнут, ежели откажусь! Вот так вот-то! – припечатал фронтовик.

– Дык, а я тебе чего? – изумился Митрич. – Вот ты вечно, не дослушаешь, не разберешься, а гнешь свою линию! Я ж тебе, старому тетереву, чего твержу. Товарищ Жуков с товарищами историками в самой «Правде» написал, так, мол, и так, дорогие товарищи. Несостоятельны эти ваши заблуждения насчет сталинизма. Возьмите свои слова обратно, а не то… – Митрич от души прихлопнул по столу ладонью. Стаканы звякнули, мужики замолчали, сурово глядя на нарушителей душевного спокойствия. – А не то всем покажем кузькину мать, – закончил дядь Вася.

– Брешешь, – уверено заявил Борода. – Не писали такого в «Правде».

– Это чего жеж не писали! Еще как писали! – возмутился Митрич. – Ежели не читал, так и нечего!

– Вот прямо-таки про кузькину мать? – прищурился завхоз. – Товарищи историки?

– Ну-у-у… может про кузькину-то мать я и приплел для полноты аргумента. А про сталинизм ни в одном глазу! Сами профессора высказались!

Как по мне, мужики спорили об одном и том же. Даже и не спорили вовсе, а делились чувствами. Я быстро потерял нить рассуждений, кто кому чего пытался доказать. Вроде бы оба за реабилитацию товарища Сталина, а никак во взглядах не сойдутся.

– То ладно, – после того как товарищи выпили, первым заговорил Митрич. – Ты мне вот чего скажи… Слыхал всеобщая воинская повинность?

– Читал, – солидно ответил Степна Григорьевич.

– Ну и чего думаешь? – пытливо затребовал дядь Вася.

– А чего тут думать? Партии виднее! Да и то, верно все: на защиту страны всем миром подниматься надобно. А то как было? – завхоз уставился на Митрича.

– Как? – чуть растерялся Беспалов.

– А то не знаешь, – цокнул языком Борода. – Вот ты мне скажи, разве справедливо, когда одни под ружье, а другие в кусты, по всяким там убеждениям.

– Несправедливо, – согласился дядь Вася.

– И по возрасту хорошо придумали. Со школы в армию вот правильно, считаю. Там и мозги-то в порядок приведут, и дисциплине опять же выучат. А вернулся и женись, и на работу! Хочешь – учись, кто мешает.

– Так не мешает никто! – и тут поддержал товарища Митрич. – Только думается мне, верно ли всех под одну гребенку, разом? Оно ж как было… и четыре, и пять годков службишка. Тут, как говорится, кто на что выучился. А теперича чего все по два годка? И чего они за два-то годика выучат? Хорошо ежели Устав.

– То ты брось, Василь Дмитрич, – не согласился завхоз. – Армия выучит. Ежели надо, и вышивать научит. Вот у нас, помню, старшина был. Зверь, а не старшина! Но – как отец родной! Тут понимать надо политику партии. Ты глаза-то разуй. Кому два годка, кому три. А как ученый, так и вовсе полтора годика.

Мужики продолжили обсуждать армейские будни, я переключился на схему светильника. Проверил размеры, количество необходимых деталей. Прикинул сколько понадобится лампочек и проводов.

– Лучше с запасом, мало ли что, – пробормотал вслух, исправляя цифру в заметках.

– А вот скажи мне, чего эта неметчина все пырхается? А? Мало им, похоже, надобно еще разок нахлобучить. Вот чего я тебе скажу! Давить их надо было всех, без разбору, к ногтю и все тут! – возмущался Митрич.

Степан Григорьевич хмуро кивнул головой, разлил по полному, друзья-товарищи подняли стаканы, помолчали и выпили, не чокаясь.

– Говорю тебе, гидра фашистская снова голову поднимает!

– Какая гидра? – буркнул завхоз.

– А такая! – навалившись на стол, принялся объяснять дядь Вася. – Мне вона внучок рассказывал. Это, понимаешь, змеюка такая, страшная. Ей голову рубишь, а заместо отрубленной новая вырастает. Две, а то и три! Вот и немчура проклятая так. С корнем драть надо с корнем!

– Брехня! – отмахнулся Борода.

– Брехня-то может и брехня, так то ж сказка из книжки. А гидра эта фашистская она самая и есть! Верно тебе говорю!

– Сдюжили раз, и другой сдюжим. Думаешь, закон на упреждение про армию-то? – задумчиво протянул Степан Григорьевич. – К войне что ли?

– Да сплюнь, тебе говорю! – Митрич смачно сплюнул через плечо и постучал по дереву. – Предупрежден, значитца вооружен! Партия знает, чего надобно!

– Я тебе так скажу: давить их, гадов, по всему миру давить, – завхоз стукнул по столу кулаком. – Чтоб неповадно было! Чтоб не расползлась зараза! Ишь, сволочи! Гидра, говоришь? Гидра и есть!

Собеседники переключились с закона о всеобщей мобилизации, о котором на днях сообщили центральные советские газеты, на зарубежную политику.

На момент моего п�