Дурная школа

Глава 1

Резкий порыв ветра, словно направляемый чужой злобной волей, с силой толкнул в спину бредущую по улице Олю Кравцову, едва не сбив с ног тоненькую, как молодой стебелёк, девочку. Она обхватила себя руками, ещё сильнее ссутулив плечи: ветер хоть и не заставил Олю потерять равновесие, но беспощадно разогнал тепло её разгорячённого под одеждой тела. Погода, по прогнозам синоптиков, обещала быть великолепной только в первой половине дня. Так и получилось: от дверей гимназии Оля шла быстрым шагом, иногда срываясь на бег, чтобы оторваться от своих преследователей, и весь отрезок длинного пути ей светило солнце, необычайно тёплое для середины октября. И это тепло, обрадовавшее горожан, многие из которых осмелились выйти на улицу в летней одежде, было уже последним прощальным подарком подмосковной осени. Оля не замечала ни яркого солнца, ни отсутствия раздражающего октябрьского ветра. Тревога и страх, прочно поселившиеся в душе девочки, словно укутали её непроницаемым коконом: какое дело может быть до приятной погоды, если за каждым углом мерещится объявившая ей войну Маринка со своей компанией?

Только оказавшись вдали от гимназии на безлюдной улице, Оля с облегчением поняла, что расправы удалось избежать. Как раз в этот момент небо потемнело и налетел штормовой ветер, едва ли не швырнув девочку на землю, а затем вынудив снова сжаться в дрожащий от холода и недоброго предчувствия комочек. Она даже не отдавала себе отчёт, что менее чем за год тело выработало привычку автоматически съёживаться, вздрагивать и отшатываться, реагируя так иногда по самым безобидным поводам.

Как раз во второй половине дня, как услужливо предсказывал сервис «Яндекс Погода», солнце уже сменит сильный ливень со штормовым ветром. После этого погода резко испортится на следующие несколько недель, взяв уверенный курс к зиме. Но в том, что шторм начался, стоило только Оле свернуть на улицу, где она хотела найти спасение, чудилось какое-то зловещее предчувствие. Оля оглянулась так резко, что взметнулась её длинная чёлка, и глаза девочки расширились от страха, увидев совершенно чёрную, закрывшую весь горизонт низкую тучу. Жутковатое зрелище.

Ветер снова подтолкнул Олю, но уже без прежней ярости: иди. За последний месяц она несколько раз навещала этот богом забытый район, считавшийся самым неблагополучным местом города и менее всего подходящий для одиноких прогулок 12-летней девочки. Жители Калинино редко сюда наведывались, а местные обитатели здешних домов были таковы, что сердце любой матери испуганно сжалось бы при мысли о встрече её родного ребёнка с подобной публикой. Вот и родители Оли пришли бы в ужас, узнав, что их единственная дочь нередко разгуливает в криминальном районе вдали от дома. Впрочем, что могут знать родители, чей разум опутан сетями иррациональных страхов и вымышленных угроз, о настоящих реальных чудовищах из плоти и крови, с которыми встречается их ребёнок в будничных обстоятельствах своего дня? В карих глазах Оли Кравцовой – обычной девочки с заострённым бледным лицом, хвостом тёмно-русых волос, стянутых резинкой, и длинной чёлкой, – плескалось отчаяние человека, узнавшего о существовании зла отнюдь не из новостных лент. Узнавшего – и изо дня в день отступающего перед его превосходящей силой, утрачивая живую силу духа.

Сейчас резкое похолодание заставило немногочисленных аборигенов вернуться в свои квартиры. На улице было совершенно безлюдно, и Оля, шагая по разбитому асфальту на одной из самых заброшенных улиц Калинино, словно отмеряла ногами метры внутри своей омертвелой, выжженной чужой злобой, души.

Девочка свернула за угол двухэтажного здания бывшего общежития. Мама Оли родилась и выросла в Калинино и рассказывала, что с середины 50-х годов в этом районе кипела жизнь. Юноши и девушки из разных концов страны приезжали сюда, в город ближайшего Подмосковья, устраивались работать на градообразующий военный завод, в то время функционирующий в полную силу; создавали семьи и рожали детей и вставали в очередь на жильё в других районах Калинино.

После распада СССР этот район омертвел, и сейчас невысокие обветшалые здания наводили тоску пустыми тёмными глазницами окон. В воздухе отчётливо пахло дождём, но ветер уже не наносил в спину резких ударов, а шумел в высоких кронах деревьев, злобно срывая с них листья.

Оля обошла разбросанный рядом с урной мусор – типичная для этой улицы картина. Крупная ворона, привлечённая смятой картонной упаковкой из-под бургера с остатками сыра и кетчупа, недоверчиво запрыгала в сторону, ещё больше увеличивая расстояние между собой и девочкой, и надсадно закаркала, ругаясь из-за прерванной трапезы.

Оля почувствовала неприятный озноб и ускорила шаг. Идти оставалось совсем недолго – впереди уже виделась стена из густых листьев не по-осеннему яркой зелени. Она подошла к зданию бывшего двухэтажного общежития, которое облюбовала ещё пару недель назад. С торца здания высокий густой кустарник огораживал небольшой прямоугольный участок земли, подчёркивая явно рукотворное происхождение этого палисадника, – кто-то из жителей расширил свои владения, высадив практически непроходимую живую изгородь. Место выглядело странно – высокие ухоженные кусты, высаженные будто по линейке, никак не вязались с облупившимися грязноватыми стенами дома, выкрашенного в светло-жёлтый цвет. Оля всего лишь за пару визитов успела привязаться к этому месту, от которого веяло безмятежностью и покоем, и как бы ни было тяжело на душе (а это случалось довольно часто для среднестатистической шестиклассницы), почему-то у этой живой изгороди ей всегда становилось немного легче.

Вот и сейчас – спазм, до боли сжимающий горло, прошёл, как только Оля подошла ближе к палисаднику. Она с удивлением увидела, что густой кустарник уже не смыкается так неприступно, как ей казалось раньше – более того, оказывается, кусты как будто чуть расступились и уже не прятали за собой невидимую ранее невысокую кованую ограду с гостеприимно открытой калиткой. Как жалко, что сегодня ей пришлось оставить дома смартфон и наушники! Провести здесь хотя бы час, слушая любимую музыку, было бы наслаждением и отдыхом для души. Оля шмыгнула носом, огляделась по сторонам и робко сделала шаг, другой, и уже не смогла отвести глаз от представшей внутри палисадника картины: оказывается, ограды – живая зелёная и кованая – скрывали аккуратно подстриженный газон и неширокую тропинку, выложенную по краям крупными камнями. Тропинка от калитки вела к небольшому столику и двум скамейкам. Стол был застелен бежевой скатертью, на нём стоял электрический чайник, приборы, салфетница. Пахло летом и корицей.

Из-за угла дома вышла высокая худощавая немолодая женщина с подносом. Очень элегантная, в тёмно-синем облегающем свитере и чёрных брюках, подкрашенные волосы уложены в стильную причёску. На груди – длинная подвеска серебряного цвета с каким-то этническим узором. Аккуратно поставив поднос на стол, женщина повернула голову к Оле и приветливо улыбнулась:

– Проходи смелее, приглашаю тебя на чай.

Оля оторопела. Она не ожидала увидеть здесь подобную картину. Девочку потряс ухоженный палисадник и эта появившаяся пожилая женщина. Оля была уверена, что в заброшенных двухэтажных зданиях общежитий уже давно никто не живёт. А если и живёт, то выглядит точно не так, как эта незнакомка.

Стильная стрижка выкрашенных в платиновый цвет волос, похожую причёску носила знающая толк в моде Миранда Пристли из фильма «Дьявол носит Prada». Оля напрягла память, но не смогла вспомнить имя актрисы. Высокий лоб, тонкие черты узкого лица. Строгую красоту незнакомки смягчал выразительный взгляд больших тёмных глаз – в нем не было ни удивления, ни протеста из-за неожиданного вторжения девочки. Наоборот, глаза сияли весёлым доброжелательным блеском, с каким обычно встречают людей, чтобы услышать от них приятные новости.

Оля сделала несколько неуверенных шагов по направлению к скамейке, а «Миранда» уже расставляла с подноса чашки и блюдца.

– Проходи, девочка, садись. Горячий чай тебя согреет.

Оля села на край скамейки, скинула с плеч рюкзак, поставив его рядом со скамьёй, и быстро оглянулась. Этот участок был надёжно защищён от прохладного осеннего ветра кустами с густыми листьями сочной свежей зелени, такой цвет у листвы бывает только в апреле, но уж никак не в середине октября. Оля, настороженно осмотревшись, привычно сгорбила плечи и просунула ладони между скрещённых бёдер – в последнее время это была её любимая поза. Здесь и правда было теплее, чем за пределами палисадника, почему бы не согреться немного перед дальнейшей дорогой? Заодно и подумать, а куда, собственно, ей теперь идти.

«Миранда» снова появилась, на этот раз у неё в руках была глубокая тарелка с домашним печеньем. Поставив печенье на стол, она протянула Оле руку:

– Давай знакомится. Меня зовут Кристина Александровна.

Оля из-под длинной, спадающей на глаза чёлки, недоверчиво посмотрела на женщину, словно прикидывая, не таит ли подвоха дружелюбие новой знакомой, и с небольшой задержкой протянула руку, пожав крепкую тёплую ладонь. – Я Оля… Кравцова.

– Чай с мятой и свежее печенье – хорошее средство, чтобы облегчить боль, верно? – Кристина Александровна лукаво улыбнулась и села напротив Оли. – Поэтому предлагаю для начала побаловать себя десертом, а потом поболтаем.

Над чашкой с крепким чаем поднимался пар, свежие печенья источали запах корицы, и Оля впервые за сегодняшний день почувствовала, что голодна.

Глава 2

С силой нажав на клаксон, Юрий громко выматерился. Эта нудная обязательная пробка перед съездом в Калинино, казалось, становилась каждый вечер всё длиннее. Юрий ненавидел своих товарищей по несчастью, с которыми бок о бок ему приходилось стоять в пробке каждый вечер. Он терпеть не мог проныр-обочечников; а ещё таксистов, упорно занимающих крайнюю правую полосу до самого поворота на Калинино, а затем резко перестраивающихся в крайний левый ряд, мешая и тормозя движение всего потока; ненавидел водителей большегрузного транспорта, которые своими громоздкими автомобилями занимали все полосы; ненавидел тех, кто служил источником мелких дорожных аварий, блокируя тем самым одну или несколько полос движения сразу.

Но больше всего на свете Юрий ненавидел жизненную ситуацию, в которой оказался.

Четыре года назад он устроился на должность менеджера по продажам в компанию, занимающуюся поставками обоев и текстильных изделий из Китая. Работа Юрию нравилась, с непосредственным руководителем – коммерческим директором Сергеем Вороновым, быстро нашёлся общий язык; объёмы продаж росли, и уже через год Воронов назначил его руководителем розничного отдела. Компания благополучно пережила период пандемии, появлялись новые направления продаж, увеличивалось количество сотрудников. Летом было объявлено, что в октябре планируется открытие филиала компании в Санкт-Петербурге. Воронов сообщил, что собственник компании не возражает против кандидатуры Юрия на должность руководителя филиальной сети, в случае если он справится с открытием нового филиала и приведёт работу к требуемым финансовым показателям. Помимо увеличения окладной части Юрий мог рассчитывать и на неплохой процент продаж всего филиала. Грядущие перспективы окрыляли. Не считая тех заработков, которые ему сулило открытие филиала и новый статус топ-менеджера, к лету 2023 года Юрий уже достиг, как он считал, многого: сменил свой старенький «Фольксваген Поло» на машину своей мечты – «Ауди А5» (хоть и с шестилетним пробегом); мог позволить иногда ужинать с семьёй в ресторане, а продукты всё чаще покупать в «Азбуке вкуса», а не в «Магните». Но это было не главное. Юрий всё дальше отдалялся от образа неудачника в глазах своей жены и её ушлого братца Родиона. Ирина, жена Юрия, нежно называла брата Родик, ну а Юрий звал его про себя не иначе как «сытый кабанчик». Высокий, полноватый, но не лишённый обаяния, которое в полной мере досталось его сестре, Родион был преуспевающим бизнесменом. Со своей женой он жил в просторном двухэтажном коттедже закрытого клубного посёлка «Изумрудная долина» под Калинино, в Москве у Родиона была трёхкомнатная квартира на Полянке. Взрослый сын жил отдельно, ему «сытый кабанчик», не стесняясь в средствах, приобрёл двушку на Маросейке, а в прошлом году отправил жить в Дубай.

Родион покровительствовал Ирине и никогда не скрывал презрения к Юрию.

Юрий до конца дней не забудет тот промозглый ноябрьский день 2010 года. Он возвращался домой на полтора часа раньше обычного из-за отменённой встречи с заказчиком. Во дворе девятиэтажки, где они жили с Ириной, он увидел припаркованный тёмно-синий «Мерседес» Родиона и недовольно поморщился. Юрий уже не помнил, по какой причине он решил максимально бесшумно зайти в квартиру. Тихонько повернув ключ, Юрий приоткрыл дверь и сразу услышал с кухни мягкий рокочущий баритон Родиона:

– Ира, – терпеливо убеждал он, – ты постарайся меня понять. Я трезво смотрю на вещи, и уж, конечно, я гораздо объективнее тебя. Этот твой Юрасик… м-м-м-м…это же не подходящий совсем вариант. Ему уже двадцать восемь лет, Ира, а он – никто. Ты собираешься всю жизнь прожить в нищете, считая копейки, и вкладывать в семейный, прости господи, бюджет, заработанное своим горбом? А так и будет. Мало того, что ты просто теряешь время на этого травоядного, но как можно додуматься собраться за него замуж, Ира!

– Родик, не надо так. Разве всё на свете упирается в деньги? Ты забыл, как жили наши родители? Оба работали, денег больших не имели, но они любили друг друга. И ещё, Родик, – Ирина чуть понизила голос, как бы испытывая перед братом неловкость, – мы с Юрой ждём ребёнка.

На кухне возникла пауза, и Юрий даже перестал дышать.

– Вот как, значит. Пока ничего не заметно. Специально скрывала от меня? Срок, как я понимаю, совсем небольшой? – деловито осведомился Родион.

– Родик, перестань! – из кухни раздался звук резко сдвигаемой по столу посуды. – Ты на что намекаешь? Давай не будем это обсуждать. Я люблю Юру и выхожу за него замуж, почему ты никак меня не хочешь понять?

Ледяная волна бешенства, парализовавшая Юрия, немного отступила, и он также бесшумно вышел за дверь, как и входил.

Этот подслушанный диалог отравил все дальнейшие годы совместной жизни с Ириной. Юрий, с одной стороны, был благодарен жене, что она не произнесла ни одной фразы, которая могла бы нанести незаживающие раны его сердцу, но, с другой стороны, не забывал и не прощал, за то, что она не выставила за дверь брата, не дала ему жёсткий отпор, после произнесённых хамских замечаний в его адрес. Конечно, Родион – старший заботливый брат, который после трагической гибели родителей полностью взял на себя опеку над сестрой. Но Ирина всё-таки могла говорить с ним построже, а не мямлить оправдания! У Юрия складывалось и крепло ощущение, что Ирина постоянно ищет и находит правоту презрительным словам Родиона. Что она устала жить на том уровне жизни, который Юрий мог обеспечить. Что она разочарована и это разочарование крепнет в ней из года в год. Как часто Ирина вспоминает тот разговор с братом и убеждается в его правоте? Ссоры между супругами бывали и, к сожалению, не так редко, как хотелось бы, но никогда в пылу даже самого ожесточённого спора, Ирина не позволяла себе унизить мужа претензиями по поводу его невысокой зарплаты. Но, пожалуй, только в последние два года, когда заработок Юрия стал действительно неплохим, он обрёл комфортную уверенность в себе. И тем не менее присутствие «сытого кабанчика» в их семье было слишком велико. Родион опекал дочь Иры и Юрия, опекал демонстративно, не скупясь при этом на презрительные комментарии в адрес зятя. Карьерные перспективы Юрия были особенно приятны тем, что позволяли получить долю влияния и контроля над ситуацией. Возможно, со временем он смог бы полностью оплачивать учёбу дочери в элитной гимназии Калинино, в которую её определил на правах покровителя семьи Родион. Если быть честным с собой до конца, Юрий признавал, что дорогостоящую учёбу он хотел бы оплачивать не столько ради дочери, а сколько для того, чтобы утереть Родиону кабанье рыло.

Гром грянул полтора месяца назад. Стояла небывалая для второй половины августа жара. Юрий наливал из офисного кулера стакан холодной воды, когда ему на вотсапп пришло сообщение от Сергея Воронина: «Зайди ко мне срочно».

Коммерческий директор выглядел взъерошенным и бледным. Махнул приглашающим жестом:

– Входи. Слушай, особо не трепись никому пока, сам потом народу объявлю. Я сегодня утром отнёс Борисычу заявление. Отрабатываю две недели и ухожу по собственному.

Олег Борисович Паутов был собственником компании. У него с Сергеем были прекрасные, почти дружеские отношения. Сергей устроился на работу в компанию Олега Борисовича спустя год с момента её создания и внёс немалый вклад в успех и развитие бизнеса. Паутов абсолютно доверял Сергею, не скупился ему на премии и считал своим главным помощником, поэтому у Юрия, услышавшего новость от Сергея в буквальном смысле слова отвисла челюсть.

– Да ты сам всё понимаешь, Юр. Борисычу уже шестьдесят восемь лет, он давно собирался перебраться в тёплые края. Готовил потихоньку почву, чтобы всё передать Сыночку. А я под Сашей работать не готов. Вчера мы серьёзно с Борисычем поговорили…ну поругались, можно сказать. Я всю ночь не спал, думал. Не смогу.

Юрий был в курсе ситуации, но не предполагал, что всё зашло так далеко. Сыночком за глаза сотрудники компании презрительно называли Александра – единственного позднего сына Олега Борисовича. Паутов-старший щедро оплачивал сыну все пришедшие тому в голову бизнес-идеи, и к своим тридцати пяти годам Саша последовательно загубил небольшой бар в центре Москвы, рекламное агентство и архитектурное бюро. Олег Борисович относился к этому не иначе как к накоплению предпринимательского опыта и планировал со временем передать сыну свой устойчивый и успешный бизнес. Ни Юрий, ни Сергей Воронин не ожидали, что это время наступит так неожиданно и быстро, беспощадно круша их собственные карьерные и финансовые планы.

– Подожди, Серёж, – Юрий обессиленно опустился на стул, – неужели Борисыч так просто с тобой расстанется? Он что, не понимает, к чему это всё приведёт? Да ты же здесь своими руками, можно сказать, ему всё наладил, все продажи, все процессы!

– Я не знаю, чего Борисыч понимает, а чего нет, – Сергей запустил пятерню в волосы и с силой взлохматил и без того взъерошенную шевелюру. – Денег у компании пока достаточно на все развлечения и задумки семейства Паутовых. Заявление, по крайней мере, Борисыч подписал мне сразу. А в понедельник наш отдел маркетинга пополнят два новых сотрудника, они у Сыночка в баре раньше работали. Пропал Калабуховский дом, Юра.

В голове Юрия беспорядочно метались мысли. А что, если его назначат на должность Сергея? Хотя маловероятно. Саша поставит своих людей, вот и бывших сотрудников уже пригласил. Бармены в отделе маркетинга! С ума можно сойти. А как же филиал? Через полтора месяца открытие, планировалось, что в Санкт-Петербург поедут Сергей и Юрий.

– Ладно, иди, Юр. Я скоро объявлю об уходе коллективу сам.

– Что делать-то будешь дальше?

– А я жене и детям обещал зимой поездку во Вьетнам. Вот думаю поменять планы и поехать недельки на три в Турцию сразу после ухода. Отдохну, всё осмыслю. Подумаю спокойно, что можно будет дальше предпринять. Решу, – тихо проговорил Сергей, повернулся к окну и нетерпеливо побарабанил пальцами по столешнице, давая понять Юрию, что беседу пора сворачивать.

Через две недели Сергей Воронов уехал в Мармарис, должность коммерческого директора занял Вадим Дмитриев – бывший коллега Паутова-младшего, с которым они вместе на деньги Олега Борисовича открывали рекламное агентство и через полтора года его закрыли.

А сегодня Юрий узнал, что открывать филиал в Санкт-Петербурге он не поедет. Это было ударом. Юрий отправился в кабинет Паутова-младшего, который целый день – редчайший случай! – находился в офисе.

– Александр Олегович, – взволнованно начал Юрий, – Вадим мне сейчас сообщил, что я не еду в Санкт-Петербург. Но решение было принято Олегом Борисовичем ещё летом. Я всё подготовил к этой поездке. У меня и встречи с соискателями уже назначены, я подбирал кандидатов в отдел продаж ещё с августа.

Александр, не отрываясь от экрана монитора, чуть приподнял ладонь в останавливающем жесте:

– Тише, тише, Юра. Какие ещё кандидаты, я не понял?

– Менеджеры отдела продаж, – терпеливо и медленно, стараясь не вспылить, проговорил Юрий, – мы в питерский филиал набираем штат и начинаем с продавцов. Я подобрал…

– Юра, я всё-таки не понял, – Александр наконец-то оторвал взгляд от монитора и картинно выгнул бровь, – мы уже большие мальчики. У нас подбором персонала в новый филиал будет заниматься серьёзное кадровое агентство. А Вадим, как опытный специалист, всё проконтролирует. Ты же руководитель отдела продаж, Юра. Вот и руководи им. Как там у классика советского кино? – «вот и идите в бухгалтерию», – Александр рассмеялся, довольный своим остроумием.

Юрия бросило в жар. Он почувствовал, как покраснели скулы от гнева и унижения.

– Я понял, Александр Олегович. Больше вопросов нет.

Возвращаясь в кабинет, Юрий чувствовал, что наступил его личный конец света.

Сейчас, стоя в пробке по пути домой, Юрий лихорадочно прокручивал все возможные варианты своих действий. Написать заявление, как Воронов? – и ходить потом по собеседованиям, униженно стоять в очередях среди таких же неудачников-соискателей? Или оставить всё как есть? Пусть Вадим с Сашей едут в Санкт-Петербург, открывают там новый филиал, у Юрия свой фронт работы и он будет честно выполнять свои служебные обязанности, как делал это последние четыре года и получал, между прочим, весьма приличную зарплату. Но глубоко внутри уже поселилась уверенность, что долго это не продолжится. Юра не нравился Сыночку. Он получал неплохие деньги и возглавлял отдел продаж, а у Саши было достаточно неприкаянных легкомысленных дружков, которые охотно заняли бы это место. Прекрасное место, всё настроено и отлажено, работает, как надёжные часы. И никто не вступится за Юрия и не отстоит его. Если уж Борисыч в одну минуту убрал Воронова, который отстраивал по кирпичику все процессы…

Правда, есть хорошие шансы утереть рыло Родику и без собственных высоких заработков. Так утереть, что никакие деньги не спасли бы наглого братца жены. Отменённая поездка в Питер, конечно, путает все карты, надо теперь искать другие варианты, как половчее подступиться к свержению кабанчика с его пьедестала. А ведь так хорошо всё складывалось! Юрий ещё раз выругался, с силой сжав руль, и вдруг раздался звонок телефона.

Звонила жена, и её голос звучал непривычно:

– Юр, – без традиционного приветствия торопливо проговорила она, – Оля до сих пор не вернулась из гимназии.

Он дёрнул рукой, высвобождая циферблат фитнес-часов от рукава рубашки. Почти семь вечера. Для школьницы, действительно, поздновато.

– Ты туда звонила? У неё нет сегодня дополнительных занятий?

– Звонила, конечно, Юра! Дочери там нет. Учителя сказали, что она сразу после занятий ушла.

– А трубку она вообще не снимает? Что у неё с телефоном?

– Телефон дома лежит, – повысив голос, ответила Ирина и Юра понял, что ее тревога вот-вот прорвётся криком.

– Подожди, Ириш, я уже скоро буду. Уже поворачиваю в город. Ты пока в её телефоне подруг найди, обзвони… а может, она у Родиона, может, он её забрал сегодня? – Юрий говорил и говорил, выдвигал разные версии, не отводя глаз от дороги. Радиоактивная разъедающая частица тревоги проникла в него, и он ещё не знал, что скоро эта тревога поглотит его полностью.

Глава 3

Старший оперуполномоченный Артём Долгов родился и вырос в Калинино. Он рос в неполной семье – его мать, Лариса Евгеньевна развелась с мужем, когда Артёму было семь лет. Внешне непривлекательная, субтильная Лариса Евгеньевна была удивительно бесстрашной перед любыми потрясениями в собственной жизни. Как только она поняла, что её муж неравнодушен к спиртному, она подала на развод, не дав ошеломлённому супругу ни первого, ни второго, ни третьего шанса на попытку исправиться.

Несмотря на весьма заурядную внешность, Лариса Евгеньевна пользовалась неизменным вниманием со стороны противоположного пола. Но обзаводиться новым мужем женщина не торопилась, полностью сосредоточившись на образовании, работе и воспитании сына. Подруги лишь качали головами, видя, как легкомысленно, с их точки зрения, она отвергает ухаживания достойных и обеспеченных мужчин.

«Ларка, о себе ты не думаешь, но это ещё полбеды. Надо ведь позаботиться о сыне, он же совсем ещё малютка. У ребёнка должен быть отец. Ладно, мы девушки современные и продвинутые, нам плохонького уже не надо. Ты такого как раз очень быстро вытолкала взашей. Но ведь сейчас есть из кого выбрать, мужики-то какие вокруг тебя хороводы водят. Не заменишь ты Тёмке отца, а то и в бабу его превратишь. Нет, Ларка, сыновья с детства должны видеть пример настоящего мужчины, зря ты так".

"Я же не специально, девочки, – как будто виновато пожимала плечами сдержанная, холодная Лариса Евгеньевна, – что-то пока не лежит ни к кому душа. А каких мужчин называть настоящими, я не знаю. Может, потому что сама – не вполне настоящая женщина. Моя главная задача – воспитать у Тёмки чувство собственного достоинства. Если это сумею сделать, то буду знать, что свой материнский долг я полностью выполнила."

Отшучиваясь подобным образом, Лариса Евгеньевна в глубине души признавала правоту подруг и, после недолгих раздумий, со свойственной себе рациональностью записала сына на секцию самбо. Занятия вёл неулыбчивый, строгий, но любящий детишек тренер, и, к радости Ларисы Евгеньевны, Артём с воодушевлением начал заниматься борьбой. Таким образом, пытаясь компенсировать сыну отсутствие отца и загладить перед ним свое чувство вины, Лариса Евгеньевна сумела найти для Артёма занятие, которому приносило ему удовольствие, а себе – крепкого помощника в воспитании дисциплины и воли у ребёнка в лице тренера.

Со своей стороны Лариса Евгеньевна прививала Артёму самостоятельность, такт и уважение к себе и окружающим на собственных примерах. Ни разу от неё мальчик не слышал грубых, уничижительных слов в адрес других людей. Изображения отца на фотографиях не вымарывались из семейных альбомов, более того, на прикроватном столике в спальне матери неизменно стояла больших размеров цветная фотография: красавец богатырского сложения на фоне калининского роддома держал тряпичный свёрток – спелёнутый новорождённый будущий сыщик Артём. Рядом с шикарным букетом роз в руках стояла худенькая мама. В объектив камеры она не смотрела, чуть повернувшись лицом к сыну, и так сияла её счастливая улыбка, преобразив невзрачное лицо, что оно стало не просто красивым, а по неземному одухотворённым.

В душе маленького Артёма зародился разлад. Очень рано он стал задаваться вопросами, почему отец не живёт с ними. Папа не мог быть плохим человеком, по крайней мере, ничего ужасного про него Артём никогда не слышал. Внешность типичного положительного голливудского героя тоже сыграла свою роль, – невозможно было представить, что такой красавец мог оказаться никудышным человеком, подобные мысли отторгались на каком-то глубинном подсознательном уровне. Но и маму Артём обожал, она, по мнению сына, просто неспособна была на глупый или злой поступок. Напрашивался очевидный вывод: родители расстались по его вине. Хороших детей отцы не оставляют.

Лариса Евгеньевна могла дать ответы на все вопросы и ни одну из проблем сына не считала мелкой и недостойной внимания. Со всей серьёзностью выслушав на этот раз, действительно, непростые вопросы Артёма и его горестные догадки, она, сделав скидку на возраст сына, как можно подробнее объяснила, почему отец с ними не живёт, и добавила:

– В том, что мы расстались с папой, твоей вины нет. Я могу ежедневно напоминать тебе об этом, а хочешь, даже плакат повесим с этими словами в твоей комнате? – мама грустно улыбнулась, – но есть ответы, которые попадают в уши и глаза человека, не проникая в глубину его сердца, понимаешь? Я никогда не врала тебе, сынок, но правдивость моего ответа ты поймёшь, только с возрастом, когда вылезешь, как птенчик, из скорлупы детского эгоизма. Просто верь сейчас, что ты ни в чём не виноват, а твоё сердечко почувствует это позже.

Наверное, впервые за всё время слова матери не принесли Артёму облегчения. Что это за ответ такой, больше похожий на загадку, которую он должен разгадать сам, и не сразу, а спустя какое-то время? А слова про детский эгоизм и вовсе резанули, как кромка листа бумаги тонкую кожу пальца – до крови, остро и болезненно. Он уже давно не ребёнок! Хотя на момент этого разговора Артёму было одиннадцать лет, он чувствовал себя вполне взрослым, умея самостоятельно справляться со всеми бытовыми делами. Больше на эту тему мальчик не заговаривал.

И внутри Артёма продолжало расти недовольство. Он легко учился, завоёвывал награды в соревнованиях по борьбе, а благодаря дисциплине и строгому режиму дня всегда успевал находить время и для ещё одного своего страстного увлечения – мальчик обожал детективы, запоями читал как художественную литературу, так и более серьёзные книги по криминалистике. Но отец всё не приходил и не искал встречи с ним. Жизнь сложилась так, что Ларисе Евгеньевне и Артёму не пришлось переживать ужас и отвращение от пьяных настойчивых визитов человека, чей облик уже не имел ничего общего с изображением на семейной фотографии.

Если бы это происходило, Артём, вероятно, легче бы расстался с угнездившимся в сознании образом отца, как изгнанного из семьи гордого красавца, но тот именно благодаря эффектной внешности, не испытывал нужды ни в деньгах, ни в жилье, ни в общении с бывшей семьёй. Быстро позабыв о жене и сыне, он в пьяном угаре кочевал по квартирам своих многочисленных женщин. Впрочем, чем дальше, тем меньше напоминали женщин его избранницы: тронутые разложением хронической алкогольной зависимости лица, деградировавшие голосовые связки, превратили своих обладательниц не в женщин и не в мужчин, в нечто среднее. Алкоголь словно выводил породу одинаково грубых, бесполых существ.

Артёма же раздирали внутренние демоны. Успехи в учёбе и спорте дарили ему ощущение превосходства над сверстниками. Но это сладостное чувство диссонировало с жутчайшим комплексом неполноценности. В этом кипящем котле выплавлялись противоречивые черты характера мальчика: упрямство, нежелание признавать авторитеты и в то же время желание получить одобрение взрослых. В дополнение к этому подсознательно он постоянно ожидал подвоха со стороны окружающих. Обуреваемый этими чувствами, Артём вступал в пору подросткового возраста. Лариса Евгеньевна тяжело переживала взросление сына: его конфликты с учителями и тренером, пренебрежение личной гигиеной и порядком в собственной комнате, длительные отлучки из дома, дурные компании, но сумела осознать и принять необходимость личной внутренней трансформации. Мать ребёнка должна переродиться и стать матерью подростка, решила Лариса Евгеньевна, иначе быть беде. Действовать по наитию, методом проб и ошибок, она считала опасным для семьи решением.

Будучи кандидатом медицинских наук, женщина со всей врачебно-научной щепетильностью и системностью подошла к изучению психологии подростка и развитию мозга, консультировалась с коллегами из смежных медицинских областей. Шаг за шагом между матерью и сыном крепли дружба и доверие.

Мучаясь тем, что болезненную ранимость приходится маскировать неприятными для себя самого грубостью и хамством, Артём часто испытывал перепады настроения: на фоне вечного раздражения накатывали, чередуясь, волны угрюмости и эйфории.

– Мам, я иногда не врубаюсь, что вообще происходит. Фигня какая-то. Внутри как будто злой гном живет, – жаловался Артём. Подобные откровенные разговоры были уже не редкостью с того момента, когда строгую и беспокоящуюся по каждому поводу мать, сменила мать-друг, старшая и опытная наставница Артёма, поборовшая в себе привычку осуждать и тотально контролировать подрастающего ребёнка.

Лариса Евгеньевна удержалась от того, чтобы погладить лохматую голову сына – эти проявления нежности он не терпел, даже оставаясь с ней наедине, и, улыбнувшись, ответила:

– Ты, Тёмка, не так уж далёк от истины. Мозг и бушующие гормоны, – это и есть твой злой гном, очень точно подмечено. Такой у тебя парадоксальный возраст, сынок, когда небольшое сумасшествие является абсолютной нормой. Даже желаемой. Ничего, перерастёшь.

– Да ла-адно, – растягивая гласные, недоверчиво протянул Артём – посмотри на родителей Кирюхи. Они тебе ровесники, а своих злых гномов что-то не переросли.

Кирилл Сапронов, сын соседей и близкий друг Артёма, жил с родителями, которые были и в самом деле неуравновешенными супругами и периодически устраивали громкие семейные сцены с криками и битьём посуды.

– Они взрослые люди с не закалённым самодисциплиной характером. Их поведение – добровольный выбор, а не то цунами гормонов, которое обрушилось на тебя.

– Фу, мам, но это ведь ужасно, – вырвалось у Артёма.

– Ну а для кого-то мы с тобой ужасны. Я мать-одиночка, ты – неуправляемый подросток, – уже открыто смеялась Лариса Евгеньевна. – и не забывай: осуждать других – это ведь тоже отсутствие самодисциплины.

Немного подумав, Артём возразил:

– Не согласен. Может, в чьих-то глазах мы выглядим не блестяще, но я-то, мам, знаю, что у нас с тобой отличные отношения. Кирюха мне завидует, понимаешь? И как не осуждать его родителей? Они же сына страдать заставляют, да и нам их ночные разборки иногда не дают нормально уснуть.

– Когда я была в примерно твоём возрасте, – ответила мать, – то не сомневалась, что практически всеми без исключения людьми движет эгоизм. В наших актах милосердия и благотворительности, в заботе о детях и животных лежит только любовь к себе. И даже в том, что мы горюем и плачем о ком-то – всегда о себе плачем. А вот когда я уже отучилась и стала врачом, то увидела вдруг, какое огромное количество людей на самом-то деле наплевательски относится и к себе. Сейчас конкретно в моей сфере, стоматологии, не могу не заметить, что люди стали относиться к себе с большей заботой. Побогаче стали жить, образованнее. Не сравнить с временами моих родителей. Но внимание к зубам – точечные меры. Я же пациентов комплексно оцениваю. Как только они в кабинет заходят, сразу понимаю, как человек питается, какие вредные привычки имеет, есть ли проблемы со сном. Зубы сейчас – красивый фасад, за которым всё так же, как и раньше, скрываются горы мусора. Так вот, я пришла к выводу, что люди и себя-то не любят. Хотели бы – да не умеют.

– А почему?

– Тяжело очень. Проще отдать бразды управления собственному мозгу, которого ты злым гномом назвал. А мозг ищет самые простые и лёгкие пути. На диване полежать. Вкусного поесть. Примитивно порадоваться с помощью алкоголя или сигарет. Поорать на другого, если что-то не понравится. А то и ударить. Даже убить. Запомни, Тёма, зло всегда примитивно, потому что лёгкими путями идёт.

По глазам матери Артём понял, что сейчас она думает о его отце. При мысли об этом Артёму почему-то стало неприятно, и он снова горячо возразил матери, чтобы отвлечь её от горестных воспоминаний:

– Ты не права. Я, между прочим, получше тебя разбираюсь в истории криминальных структур. Мощные мафиозные группировки во всём мире создавали люди далеко не глупые и не ленивые. Ты же не будешь спорить, что мафия – это зло. Такое зло точно нельзя назвать примитивным, рождённым ленью. Ни одно государство не способно его одолеть.

Артём победно посмотрел на мать и с радостным облегчением увидел знакомое выражение задумчивости на её лице. Обычно его безапелляционные, часто грубоватые суждения, вызывали раздражение у сверстников и учителей, всё больше распаляя упрямый нрав юноши и порождая ожесточённые споры.

– Мафиози, конечно, люди далеко не глупые и не ленивые. Но их империи только лишь перераспределяют то, что создано другими. Созидать сложнее, чем распихивать по карманам готовое. Даже если делать это с хирургической ловкостью рук.

– А как же известное утверждение, что лень – двигатель прогресса? – не сдавался Артём.

– Господи, сынок, у тебя же по физике сплошные пятёрки, – изумилась Лариса Евгеньевна, – без энергии ничего двигать невозможно. Только падать некоторое время под тяжестью собственного тела.

– Мам, ты ничего не понимаешь, – с нажимом произнёс Артём фразу, неизменно приводящую его в бешенство, когда он слышал её в собственный адрес.

Он внимательно вгляделся в спокойное лицо матери и дал себе обещание научиться сохранять такое же невозмутимое выражение в любой ситуации – poker face, как модно было говорить. Артём со временем отшлифует этот навык до совершенства, и поймёт его полезность: способность сохранять невозмутимое выражение лица в любых ситуациях, оказывается, понемногу уравновешивает и внутреннее состояние всего организма. Правда, Артём так и не перестал краснеть, испытывая сильные эмоции вроде злости или обиды, и стеснялся этого, пока однажды не прочитал, что Александр Македонский набирал себе воинов из числа мужчин, которые именно краснеют, а не бледнеют лицом, реагируя на испуг. Обычная вегетативная реакция, которую Артём считал позорной, стала его предметом гордости.

Сейчас же он со всем юношеским упрямством переводил обычный разговор в русло жаркого спора, желая разбить в пух и прах аргументы матери. С горячностью Артём продолжил:

– Ты, мам, рассуждаешь со своей медицинской колокольни. Для вас, врачей, все причины проблем в том, что пациенты пьют, курят, обжираются и на диванах лежат. И наверное, в бытовом плане, ты права, – это всё от лени, физической и душевной распущенности. Но не забывай, что кроме врачей существуют другие профессии. Я тебе как будущий оперативник точно могу сказать: настоящее зло имеет десятки мотивов. Ненависть, жажда власти, эгоизм, ревность, страх, зависть… Да много всякого. А ты всё сводишь к одному, так не бывает. И люди все разные.

– Да-да, – охотно откликнулась мать, – люди, мало того, что разные, они ещё склонны со временем менять собственные взгляды. Это свойство живого разума. Так что, надеюсь, через несколько лет я не утрачу способности смотреть на вещи совершенно другими глазами и изменю своё мнение.

Взгляд матери искрился весельем, и Артём так и не понял, отшутилась она, не желая, как обычно, ввязываться в спор, считая это бессмысленной тратой времени, или, действительно, признаёт его правоту.

Этот разговор прочно засел в голове Артёма. В дальнейшем слова матери помогли ему справляться с раздражением, когда он замечал бесцеремонные поступки окружающих. А одним из главных критериев оценки человека он выбрал отношение к труду и изо всех сил избегал разъедающей мертвечины праздности. Но невольно Лариса Евгеньевна своими словами укрепляла его подозрительность и недоверие сына к людям.

А спустя год, когда юноше было уже шестнадцать лет, представился очередной случай поговорить об отце: Лариса Евгеньевна с Артёмом узнали, что тот разбился, вывалившись из окна подъезда многоэтажного дома в состоянии сильного алкогольного опьянения.

Артём хорошо помнил этот вечер. Он достал семейный альбом и долго держал в руках фотографию, на которой, глядя в объектив, ослепительно улыбался рослый широкоплечий красавец-брюнет, положив руку на плечо маленького Артёма. Мать сидела за ноутбуком – готовила доклад к сентябрьской стоматологической конференции.

– А он ничего был такой… – начал фразу Артём и запнулся. Хотел сказать про отца – красивый мужчина, но почему-то постеснялся.

– Ничего? – усмехнулась Лариса Евгеньевна, повернувшись к Артёму, – настоящий красавец был. Все женщины головы сворачивали, когда он по улице шёл.

В шестнадцатилетнем Артёме уже явно проявились черты внешности, унаследованные от отца: крепкая фигура с широким разворотом плеч и густые чёрные волосы. Ростом, правда, был среднего – не такого богатырского, как отец. Артём не был лишён мужской привлекательности и обаяния, но голливудским красавцем, как мужчина на фотографии, он не был.

– Ты как знала, что всё так будет. Ну, я имею в виду, что всё так закончится рано или поздно.

– Этот сценарий написан под копирку, Тёма. Исключений практически не бывает.

– А тебе трудно было вот так… уйти сразу от него, мам?

– Нет, сынок. Говорят, что алкоголизм – это болезнь. Даже врачи так считают. Мы живём в плену непродуманных крылатых фраз и якобы народных мудростей. Ведь больного человека принято жалеть, носить ему апельсины и сок. А алкоголизм – это характер. Распущенный характер. Впрочем, как врач, скажу тебе, что и соматическая болезнь – это чаще всего тоже характер. В кресло садится пациент и просит быстро решить проблему, которую сам создавал себе десятилетиями. И будет продолжать заниматься этим и дальше, если успешно вылечится. Мы как-то уже говорили на эту тему. Людьми, Тёма, управляет их мозг и довольно редко бывает наоборот. Как невоспитанный пёс управляет собственным хозяином.

– Мам, вообще-то алкоголизм является самой настоящей болезнью. Я читал. При алкоголизме же физическая зависимость развивается, – заспорил Артём.

Лариса Евгеньевна вышла из-за стола и медленно походила по комнате, разминая руками затёкшую поясницу.

– Тёмка, я же не нарколог. А всего лишь одна из миллионов женщин, неудачно выбравшая спутника жизни. Но вот что я тебе скажу, – Лариса Евгеньевна присела рядом с сыном на диван и взяла у него из рук фотографию, – когда твой папа начал выпивать по две бутылки пива каждый вечер, а потом перешёл на напитки покрепче, я и не думала от него уходить. Понимала, что это нехорошо, разговаривала с ним, пыталась воздействовать. Но разводиться даже не думала. А заявление о разводе я написала на следующий день после того, как услышала от мужа очень страшную фразу. Помню, как утром он вышел на кухню, суббота была. Накануне он с коллегами отмечал что-то чуть ли не до потери сознания. Помятый, с больной головой, перегаром несёт изо рта, глаза виноватые. Обнял меня и говорит: «Лара, а ведь без тебя я совсем пропаду». Это симптоматичная фраза, Тёмка. И она как раз про характер, а не про болезнь. Ну а что такое алкоголизм, особенно в семье, где растёт ребёнок, ты хорошо знаешь. Смертельная угроза.

Артём внимательно слушал мать. Благородство манер сыграло с Ларисой Евгеньевной злую шутку: никогда не жалуясь и не ругаясь на бывшего мужа в присутствии сына, она сохраняла в сознании ребёнка положительный образ отца. К шестнадцати годам Артём уже вкусил очарование той лёгкости и раскрепощённости, которые дарят сигареты и алкоголь, и сейчас был особенно восприимчив к холодным словам матери и её жёсткой непримиримой оценке пьющего человека. Пройдёт немного времени, и Артём мысленно поблагодарит отца за то, что тот примером собственной никчёмной жизни навсегда отвратил сына от пагубной привычки.

– Да, мам, это точно. Большинство тяжёлых преступлений совершается именно в состоянии опьянения.

– И тебя не смущает перспектива разбираться с такими вот преступлениями, когда станешь сыщиком, сынок? – усмехнулась мать. Вложила фотокарточку в альбом и поднялась с дивана.

– Нет, не смущает. – Уверенно ответил Артём. – Поначалу, конечно, придётся работать по самым простым делам. Но это временно и даже необходимо, чтобы набрать очки опыта. Я ведь буду хорошим сыщиком, мам, быстро вырасту до серьёзных дел. Не всё сразу.

Он так и не отступил от своей детской мечты стать полицейским. Преступники и преступления бывают разными. Есть такие преступники, которые хладнокровно выслеживают жертву, собирают информацию, тщательно готовятся и планируют преступление. Но настоящий охотник – всё-таки сыщик, а не преступник, – был убеждён Артём. И мальчик очень хотел стать таким охотником. Мама никогда не отговаривала сына, только повторяла иногда, чтобы Артём поменьше романтизировал выбранную профессию… да и вообще всё, что происходит с ним в жизни. Молодого талантливого оперативника приметил начальник убойного отдела главного управления внутренних дел Никифоров Павел Викторович, и Артём охотно перевёлся к нему из окружного управления полиции, где служил первые два года после окончания обучения. Романтические представления о профессии благополучно пережили этот недолгий период, когда Артём работал в округе, в атмосфере непрерывного мата, ругани, примитивной бытовухи преступлений. Никифоров же в отличие от прежнего начальника Артёма, был спокойным пожилым интеллигентом, разговаривал хоть иногда и грубовато, но чистым, без мата, языком, тихо досиживал до пенсии. Перед высшим руководством он умел отстаивать свою позицию, по мере сил прикрывал промахи и ошибки своих сотрудников, а с подчинёнными вёл себя порой требовательно и резко, был крайне скуп на похвалу.

Но именно в убойном отделе под руководством Павла Викторовича с Артёма стала слетать шелуха романтических представлений о работе опера, чудом сохранившихся после двух лет службы «на земле». Количество раскрытых дел и скорость работы и на прошлом месте ставились во главу угла, но всё-таки "на земле" справляться с ними было проще: бытовые преступления часто большого ума не требовали. Чего там раскрывать, если убийца порой, не выпустив из рук колюще-режущего орудия преступления, пьяно храпит рядом со своей жертвой?

Убойный отдел, возглавляемый Никифоровым, занимался раскрытием преступлений куда более изощрённых, нередко попадались дела резонансные, гремевшие на всю область. Вдумчивый, внимательный, невероятно работоспособный Артём вдруг столкнулся с тем, что к раскрытию более сложных преступлений применяется всё тот же поверхностный подход, как и "на земле". Раскрытие должно быть быстрым – и точка. Даже если не все версии до конца отработаны. Даже если некоторые факты или улики явно притянуты за уши. И даже если место виновного за решёткой займёт случайный человек. С недоумением и протестом Артём начал осознавать, что книжный сыск не имеет ничего общего с реальной работой в Системе, перемалывающей психику и жизни всех в неё включённых людей, – как преступников, так и правоохранителей. Твердокаменное упрямство Артёма, – мелкого винтика равнодушной Системы, – не способно было изменить плавную работу её слаженного механизма. Долгов убедился в этом, работая по одному из запутанных дел. Увлёкшись собственными версиями, более перспективными, как он считал, Артём начисто проигнорировал указания следователя. Тот не преминул высказать в резкой форме замечания Никифорову, и, обычно спокойный Павел Викторович взорвался, пригрозив Артёму выговором. И хотя к успешному раскрытию дела привела именно одна из неожиданных версий сыщика, Никифоров в сугубо воспитательных целях долгое время загружал его рутинными простыми задачами, требуя быстрые показатели, а на самом деле – воспитывая подчинение правилам.

– Ты неплохой сыщик, Артём, – однажды заявил Никифоров. В его устах это звучало наивысшим признанием профессионализма, которого удостаивался редкий подчинённый. – В других реалиях ты один стоил бы десятка оперов. Невелика цена раскрытию, когда преступника задерживают местные жители из числа неравнодушных и сдают органам. Преступники мельчают, да и мы умнее не становимся. Считаешь себя тем пресловутым микроскопом, которым я гвозди забиваю? Так и есть. Только, Артём, я ведь и не биолог в лаборатории. Найдутся и для тебя дела под стать, да и поможешь молодняк учить, сам видишь, что сейчас с кадрами происходит. А моё слово для тебя главный закон. Если я сказал, что нужен быстрый результат, значит, ты мне его дашь, засунув свои амбиции и блестящий интеллект куда поглубже. Или сейчас же пиши рапорт.

Похвалу Павла Викторовича Артём принял с благодарностью, а из всего остального сказанного начальником сделал вывод, что сохранить работу он сумеет только научившись гибкости и дипломатичности. Никого не интересует, из какого сплава стали созданы упрямство и принципиальность сотрудника. Людям важна мягкость оболочки, которая покрывает этот стержень.

Глава 4

В четверг утром Павел Викторович, как только сотрудники собрались у него в кабинете на оперативке, сообщил:

– Коллеги, у нас пропажа несовершеннолетней девочки. Заявление родители принесли полтора часа назад. Пропавшая не вернулась из гимназии. Долгов, выдвигайся в темпе по месту жительства, дежурная группа должна там уже быть, сегодня из наших Никита Романов дежурил. Потом обсудим в подробностях, определим, кто войдёт в группу. Тебя в любом случае назначаю старшим.

Артём не заметил, как непроизвольно сжал челюсти. Дела, где так или иначе страдают дети и подростки, мало кому из полицейских нравились, но Артём всегда ощущал, как в такие расследования примешивается давящее личное отношение. Однажды прочитанная у кого-то из классиков фраза "ещё на одного ребёнка в мире не хватило любви" постоянно возникала в памяти Артёма в подобных случаях, проявляясь не всплывающим перед мысленным взором текстом цитаты, а ощущением тяжёлой личной утраты.

В невесёлом расположении духа спустя тридцать минут Артём прибыл к подъезду девятиэтажного дома, где проживала пропавшая девочка, Подъезжая, он увидел знакомый автомобиль, принадлежащий Никите Романову, оперативнику, работающему с Артёмом в одном отделе. Никита пришёл в отдел Никифорова пять лет назад, и Павел Викторович сразу назначил Артёма его негласным куратором и наставником. Любознательный, общительный Никита с энтузиазмом отдавал службе всё своё время без нытья на тяжёлую жизнь опера и готов был подключаться к работе в любое время дня и ночи. Артём, не терпящий лентяев и жалобщиков, по достоинству оценил это качество коллеги. Со временем из Никиты мог получиться по-настоящему крутой сыщик, но парень побаивался ответственности и предпочитал скрупулёзно выполнять поручения следователей и своего руководства, ни на шаг не заступая за рамки должностных инструкций. Он охотно признавал лидерство Артёма, не оспаривая его авторитет, что Долгов также не мог не оценить по достоинству. Таким образом сложился крепкий и эффективный тандем: Никита перенимал опыт, а Артём под личную ответственность (а точнее сказать – на свой страх и риск) перед Павлом Виктровичем пользовался помощью в работе толкового и расторопного коллеги.

Быстро сблизившись и переведя рабочие отношения в крепкую дружбу, коллеги научились не задевать больных мозолей своих непростых характеров. Артёму тоже было чему поучиться у напарника: специфику работы в убойном отделе Никита принимал легко, не скатываясь при этом в небрежную легкомысленность. Тяжеловесной рефлексией, как его напарник Артём, он не страдал.

Каждое новое расследование обязывает оперативника общаться с десятками людей, столкнувшихся с тяжёлыми жизненными обстоятельствами. Никита как будто обладал врождённым даром и с каждым фигурантом дела отмерял идеально выверенную порцию сочувствия, вовлечённости или негодования – в зависимости от того, что требовала ситуация. Работать Никите было, безусловно, легче и проще, чем Артёму. С той же лёгкостью он подчинялся любым приказам начальства, не скорбя о том, что в полицейской работе указания руководства нередко похожи на могильные плиты, под которыми покоятся здравый смысл и элементарные понятия справедливости.

Как бы там ни было, работая в паре, Артём с Никитой были максимально эффективны. Но только ли по этой причине Павел Викторович подключал Долгова с Романовым к работе по самым сложным делам, часто перегружая своих лучших оперативников сверх меры?

Артёму иногда казалось, что таким способом Никифоров ещё и даёт ему возможность сменить роль наставника на роль ученика и поучиться у младшего по званию коллеги иному взгляду на работу. Не обламывая, как Никифоров поступал прежде, в открытом противостоянии своенравие Долгова. Не ругая и не угрожая ему со своей вышестоящей позиции начальника. А используя молодого коллегу и по совместительству друга Артёма, чтобы упрямый оперативник осознал, наконец, все торчащие занозы своего характера и необходимость избавиться от них.

Дверь Артёму открыла молодая женщина с покрасневшими от недосыпа и слёз глазами. Невысокая, худенькая, с тёмными, густыми волосами, которых со вчерашнего дня не касалась расчёска. Жадный жаждущий взгляд быстро погас, когда женщина осознала, что вместо пропавшей дочери на пороге квартиры стоит широкоплечий мужчина с удостоверением в руке. Артём, к сожалению, уже не раз видел такой взгляд. Родители пропавших детей живут, подпитываясь безумной надеждой, поддерживающей в них ещё и беспрерывный ужас неопределённости.

Сыщик прошёл с женщиной на кухню, где находился Никита и ещё один незнакомый Артёму молодой оперативник из районного отдела, рослый длинноногий шатен, на фоне которого коренастый Никита казался совсем невысоким. Оперативник скрестил руки на груди и переминался с ноги на ногу, на вошедшего на кухню Артёма он бросил взгляд, в котором сквозила плохо скрываемая растерянность. «Недавно совсем на службе, – определил Долгов, протягивая ему руку, – а уж в такой тягостной атмосфере, где каждой клеточкой тела ощущаешь беду, вообще, похоже, оказался в первый раз».

– Артём Долгов, – представился он парню и приветственно кивнул Никите.

– Дмитрий Прохоров, – ответил молодой оперативник на рукопожатие.

– Вы успели поговорить? – Артём взглядом указал на женщину, которая, сгорбившись, обессиленно села за стол и спрятала лицо в ладонях.

– Я только объяснение успел взять. Отец, оказывается, минут двадцать назад уехал с «Лиза Алерт», я хотел сейчас выезжать следом за ним, – ответил Никита, передавая Артёму бумаги и фотографии пропавшей девочки. На пороге кухни появился дежурный следователь, кивнул Артёму:

– Так, ребятки, давайте в темпе распределяйтесь. Эксперт сейчас заканчивает. Никит, созванивайся с отцом пропавшего ребёнка и езжай, перехвати его, чтобы не тратить время. Дмитрий, с участковым пройдись по соседям и потом сразу направляйся в школу. Участковый в подъезде ждёт, здесь уже не протолкнуться.

– Ирина Сергеевна, нам нужен предмет, которым пользовалась Оля – зубная щётка или расчёска… – послышался из коридора голос эксперта. Мама потерявшейся девочки поднялась и медленно вышла из кухни.

– Я с Ириной Сергеевной тогда пообщаюсь, – полувопросительно сказал Артём, следователь ещё раз кивнул и вышел в комнату.

– Никит, а в школе кто сейчас работает? – спросил Артём.

– Игорь Фоменко поехал. Ладно, мы тоже побежали. Созвонимся, Тём.

Никита и Дмитрий потянулись на выход. На кухню вернулась мама Оли и села за стол.

Артём присел за соседний стул и взглянул на женщину. Она словно не замечала того, что происходит вокруг, взгляд был устремлён в одну точку, в руке она крепко сжимала два смартфона – свой и дочери. Артём раскрыл блокнот и приготовил ручку.

Особенностью майора была крайняя недоверчивость к людям. Частично этому способствовало влияние матери, которая любила рассуждать на тему человеческих поступков. «Сынок, люди крайне иррациональные существа, – часто говорила она, – мало кто способен дисциплинировать ум и обуздывать свои импульсы». Артём, зачитывая матери вслух истории криминальной хроники, любил обсуждать с ней мотивацию преступников, логику оперативно-следственной работы и допущенные обеими сторонами уголовного дела ошибки. Больше всего его потрясали истории, где собственных детей лишали жизни родители, искусно имитируя перед сотрудниками милиции горе. «Это миф, Тёма, что все родители поголовно любят своих детей, а дети – родителей. Я и от врачей часто слышала, якобы после родов у женщины включается родительский инстинкт, хотя врачам полагается знать, что мозг человека гораздо сложнее реле с надписью «вкл.» и «выкл.». Никто не знает, какая древняя программа, заложенная в мозге, сработает в той или иной ситуации. Откровенно говоря, мы сами ничего не знаем о себе и о своём мозге, где уж нам понимать что-то про других».

За время службы в полиции Артём лишь утвердился в недоверии к людям. Он ожидал от людей совершенно любых поступков – бессмысленных и абсурдных, губительных и злых.

Вот и сейчас, сидя с блокнотом перед женщиной, дочь которой уже несколько часов никто не мог найти, Артём хладнокровно допускал, что Ирина Сергеевна или её муж вполне в курсе, где может находиться Оля, и мастерски разыгрывают �