Одиночное танго

– 1 -

Анатолий МИХАЙЛИН

ОДИНОЧНОЕ ТАНГО

повесть

Любой, кого однажды выпороли ремнем, завсегда мудрей тех, кого ещё ни разу не пороли. Тем памятным летом, – аккурат в шестой по счету день рождения, – я постиг на практике всю глубину этой житейской истины, впервые получив добрую порцию такого угощения. Будучи загнанным, как нашкодивший зверек, на родительскую кровать, мне только и оставалось недоумевать и уворачиваться от града ударов кожаной полосы. Знатной экзекуции предшествовал совершенно невинный вопрос, заданный кем – то из гостей, собравшихся на гулянку в мою честь: «Ну, бродяга, расскажи, – кем хочешь стать, когда вырастешь?» Вот вам, здрасте! Поверьте на слово, – до той поры ни разочка об этом не задумывался. Растерявшись, ваш покорный слуга споткнулся о коварное обращение, как та несчастная скаковая лошадь, что на махах вдруг спотыкается о неожиданную преграду: хлобысь! – и копыта в небо. Оказывается, любому огольцу надлежит точно знать, – на манер сверстников, взапуски мечтающих переобуться космонавтами, водолазами, укротителями львов, певцами, шоферами, – кем он будет в туманном будущем. Такова, видите ли, традиция. Неохотно оторвавшись от куска именинного торта, честно пожал плечами, – не ведаю.

– Что ж, ты сплоховал, – пожурили меня позже, когда ядро пьяной ватаги откатилось от стола, – соврал бы чего, аль не умеешь? Вновь передернул плечами и добавил недавно услышанные от пьяного соседа три словечка, как мне по малолетству мнилось, очень верно передающие мотивы поведения. Повисла тишина, – у всей компании отнялись языки. Восседавший рядом, грузный, раскрасневшийся от дармовой выпивки мужик, перестал двигать челюстями и резко вывернув потными пальцами мое ухо, зло прорычал: «Ах, вот кем ты растешь, свинтус!» Более от неожиданности, чем от боли я громко вскрикнул. В ответ жеребячий хохот. Недолго думая, хватаю со скатерти ополовиненный стакан и выхлестываю его содержимое в лицо обидчика. Получив сдачи, визитер, – чьим вниманием родители, похоже, весьма дорожили, ибо за трапезой всячески пытались умаслить, – оторопел от дерзкой выходки. Затем пришел в себя, резко поднялся и, взглянув бодуче на гостей, молча утер пятерней лицо, и также молча удалился, громко хлопнув дверью. Дальнейшее известно.

– Теперь проходу не дадут, – отрыдав, заключил я уже ночью, завернувшись с головой в одеяло, – задразнят. Придется что – то выбирать. На досуге начал примерять всяческую профессиональную «обувь», но, подходящую во всех отношениях, не подыскал. И вдруг

– 2 -

случайно, – хотя случайность, есть не что иное, как проявление высшей воли, – в одной из радиопередач услышал загадочное и красивое слово – филология. Откуда мне тогда было знать, что филолог вовсе не профессия. Но, ура! Наутро, когда воспитательница детского сада, изобразив на лице приторную улыбку, приступила к нашей группе с расспросами, – а кто и кем у нас мечтает быть? – немедленно рапортую: хочу стать филологом! Грянул мыслительный столбняк, – у одногоршечников от удивления широко распахнулись их детские рты, а «воспиталка», смутившись и вмиг заподозрив неладное, отобрала у меня игрушки и поставила в угол. Вторично, после порки, озлился на весь мир и метал молнии до тех самых пор, пока не окончил филфак университета, попутно, всегда и всем, заявляя, – хочу прожить свой век грамматиком. Хочу и точка! Знающие люди издавна утверждают, что это не мы выбираем профессию, а чаще всего она нас. Как бы там ни было, но, что на роду написано, то и свершилось: новенький с иголочки заклинатель глаголов, страстный коллекционер наречий, повелитель склонений начал служить в столичном профильном институте, и дотянулся до должности заведующего отделом русского устного творчества. Живи, да радуйся! Что я и делал: излучал довольство и радовался, ибо был молод, здоров, обожал хорошеньких женщин, крепкий кофе, и род занятий. Прожить намеревался, – как и полагается в таком возрасте, – не меньше сотни лет. Опасная самонадеянность. Эта дама – мать многих и довольно горьких разочарований, – порой приводит к совершеннейшему разладу с жизнью, но кто в незрелые годы не смелел от хмельного вина дерзких иллюзий, отмахиваясь от предупреждений о грозной непредсказуемости, как самого существования, так и наших никчемных о нем представлений? Только честно? Чем же, ваш филолог, лучше? Выводила из себя единственная неувязка, – сплошные осечки на личном фронте, но, в этом случае, я винил собственное призвание. Любопытствующим, охотно растолкую.

Передразнивая английского короля, посмею утверждать: если взять прямиком с улицы, любую молодуху, причесать, приодеть, да вставить в её уши бриллиантовые люстры, то можно заполучить дежурную жену олигарха. И это никого не удивит, – каковы времена, таковы и нравы, – идеология господствующей шайки диктует всему остальному миру правила жизни. В обнимку с «ну и ну» ходит совершенно другой факт: даже из двадцати миллионеровских жар-птиц и в год не слепить одной, даже самой неказистой, супруги лингвиста. Трудись хоть целый полк визажистов и портных. Загадочная особь, что без промедлений бросится коротать век с представителем означенной науки, должна быть самоцветом редчайшей породы, несущим на гранях суровую заповедь: «Ничего, кроме терний!» А все почему? Драгоценные мои, запомните и передайте другим: женихи – филологи это вам не крем-брюле. Во-первых, все они типичные идеалисты, напрочь лишенные хватки самого завалящего добытчика семейных благ, во-вторых, – постоянно витающие, где-то, в научных облаках. Можете сорок раз на дню напоминать такому избраннику про затухающий домашний очаг, он и пальцем не пошевелит, – орлы мух не ловят. Единственное, что может заставить ходячий словарь гневно выпрыгнуть из собственного переплета – простенькая просьба: « Любимый, подогрей кофе, а то оно остыло». Флегматичный котенок в одно мгновенье превратится в разъяренного льва. Увы, издержки профессии. Именно поэтому остальной мир лишний раз не суется в берлогу филолога, и имеет смутные представления о любезных ему занятиях. Разумеется, общеизвестные награды, премии, и почет не обходят языковедов стороной, – есть и в

– 3 -

их семействе и орденоносцы, и выдающиеся виртуозы своего дела, – как не быть?! Однако эти славные имена, – за исключением двух, трех, – многим ничего не скажут. С незапамятных времен бредить филологией могут только отчаянные бессребреники и безымянные рыцари слова, наивно предполагающие, что их избранницы тоже обязаны безропотно вкушать горький мед совместной жизни и никогда, ни под каким предлогом не интересоваться: « Ненаглядный, что тебе дороже, – я или твоя наука?» Сам отношусь к пестрому табору «языкарей», а посему хорошо знаю, о чем толкую. Скольких милейших созданий, готовых по незнанию шагнуть со мной под венец, бесследно растаяло в пространстве, стоило мне на втором свидании поинтересоваться, – как они относятся к жизни в шалаше, и насколько сильно волнует их лингвистическая гипотеза Сепира – Уорфа? Одна из таких перламутровых бабочек, после моего дежурного вступления, перестала впиваться зубами в спелое яблоко, врученное ей минутой раньше, недоуменно хмыкнула, нахмурилась, а потом взглянула на меня так, словно оказалась в компании завсегдатая психушки. Мгновения хватило, чтобы израненный плод полетел в кусты, а любовная лодка пошла на дно, даже не успев отчалить от холостяцкой пристани. Несостоявшаяся спутница жизни резко отстранилась, еще раз сердито хмыкнула и, не оглядываясь, застрочила каблучками к ближайшему входу в метро, оставив странного субъекта искать полоумных подружек в других местах. Нежелательное, но закономерное открытие ошарашило: книжный червь обречен на существование монаха. Вот и все комментарии.

И если бы некий оракул известил, что скоро мое бытие круто переменится, я бы в ответ только скривился. Услышав же следом, что завтра, или, самое большое, послезавтра, повстречаю любовь всей жизни, и буду на вершине человеческого счастья, радостно забыв весь прошлый опыт, – в глаза бы рассмеялся. И больше: после фантастического предсказания неизвестный провидец обязательно получил бы в лицо добрую порцию непечатных замечаний, – заливайся соловьем, да меру знай, – ишь, развелось мозгодуров на свете! И что за нужда, – не везет в любви, – повезет в чем – то другом, например в лотерею. Пока же, устраивает и монашеская, то бишь, научная келья. Так что, гуд бай, господа!

Нострадамус так и не повстречался, а вот проказник Амур уже поджидал за углом, приготовив стрелу поострее и до предела натянув тетиву волшебного лука. Коварный божок пальнул золотой спицей и филолог – одиночка, не успев опомниться, оказался в жарких объятиях молодой казачки, безмерно удивляясь и череде событий, и самому себе. Моя суженая – ряженая, коих, как известно, и на коне не объедешь, носит необычное имя Любава, – дань увлечения стариной ее матери, – служит библиотекаршей в затерянном в донских степях хуторе, затмевая округу редкостной, даже для этих благословенных мест, красотой. Слава небесам, никогда не бредила никакими научными гипотезами, но и не крутила пальцем у виска, заслышав о роде занятий, подобных моему, а из всех известных человечеству дисциплин, наиважнейшей полагала науку любви. Как потом, оказалось, и она долго жила в похожем тумане разочарований и почти махнула рукой на личное счастье, смирившись с крутыми виражами судьбы и утешаясь известной формулой невезения: видно на роду написано. Схожие, не один год сдерживаемые чувства, рванули наружу, аки джинн из открытой бутылки и накрыли нас сразу, как накрывает в горах

– 4 -

беспечных путников снежная лавина. Невзрачные будни горемыки филолога моментально сменились одной нескончаемой масленицей. И что теперь, дурень, станешь мямлить про безрадостное бытие аскета в научном чулане и любовную невезуху? Человек может только предполагать.

И все чаще, и чаще мне кажется, что эта невероятная история, под завязку набитая шекспировскими страстями, и словно плугом вывернувшая дернину моей, устоявшейся до мелочей жизни, могла приключиться исключительно со мной. Однако ж, по порядку.

Захватывающая дух эпопея началась в Москве погожим апрелем, когда в город, отходящий от зимней сутолоки, бочком протиснулась весна, заставляя каменные вертикали и живые ростки тянуться к солнечному теплу. Ничто, решительно ничто, не указывало на зачин, каких бы то ни было приключений, сумевших впоследствии легко и безжалостно расплющить мои жизненные установки, на манер слона, проделывающего подобный фокус с комком сырой глины. Эх, знать бы, где споткнуться…!

Многое, из той сумбурной поры, – лица, имена, мимолетные встречи, номера трамваев и телефонов, – уже успело не только поблекнуть, но и вовсе убраться из перегруженной всяким хламом, памяти. Что же удержалось? Длинным гвоздем в сознании засело ощущение нервозности и растерянности, которые, как всегда, сопровождают смену крупных и мелких событий, вспыхивающих и гаснувших дешевой спичкой. Нервозность возникала от пугающего галопа минутной стрелки по циферблатам наручных, настенных и вокзальных часов. Тонкая железка не просто кружила по заданной траектории, а вычеркивала отпущенное всему живому время. Чирк, – нет часа, еще прыжок, – нет целой недели, месяца, года. Страшно и неумолимо: чирк, чирк, чирк. Кажется, только вчера дворовый буян Витюня Сыромятников, ударившись в очередной запой, задирал всю округу, крича в пьяном кураже, что ему, – покорителю БАМа, – участковый совсем не указ. И вдруг незаметно сник, скукожился перезревшим овощем, коротая пенсионный век на бульварной скамейке рядом с такими же, притихшими витюнями, обмениваясь не посылами погулять, а кружочками валидола и сомнительными знаниями, как жить дальше. Тут и записной ухарь скиснет.

Вторая, – растерянность, – накатывала от невозможности быстро, – а часики тикают, торопят, – освоиться в мутных волнах незнакомого мироустройства, что за одну, две ночи смыли клокочущим прибоем все, что раньше казалось гранитно – незыблемым, как Великая китайская стена. Только что, на всех углах, пусть фальшиво, но заученно горланили: «Мы за партией идем, славя Родину делами…..», как взамен пришлось срочно запоминать « Атас! Эй, веселей, рабочий класс…». Старый мир приказал долго жить, а новый, проломив кувалдой голову плановой экономике, вел себя, как несносный и капризный ребенок, получивший в руки власть, наподобие заряженного ружья: «Не подходи, зашибу»! Правда, большинству тогда почудилось, – наконец – то, объявилась заветная дорога в земной рай, открытая для каждого жильца бывшей коммуналки под названием СССР, – только успевай шагать. Эх, ни в чем не бывает умеренным русский человек! Рядами и колоннами людишки устремились на невиданное дотоле шоссе.

– 5 -

Красота! И вдруг грянул такой гололед, что на его глади могли удержаться лишь избранные обладатели стальных коньков, а все остальные, хватая воздух руками и ртом, лавиной покатились в канавы и овраги бытия, ставшего вдруг беспросветно – серым и враждебным.

Природа, связанная с человеком незримой, но прочной нитью, тоже запаниковала, умножая сумятицу в душах и болячки в ослабленной авитаминозом плоти горожан. Зима, дотоле царицей щеголявшая по скверам и паркам в серебряной парче и жемчугах, и укрывающая городской человейник снежной пеленой, – ожидаемо выдохлась, утомившись от собственных трудов и величия. Смирившись с горькой участью изгнанницы, дохнула остатними холодами и, собрав в узелок жалкие манатки, превратилась в одночасье, в скособоченную старуху – нищенку, обживающую мрачные подворотни, да парковые овраги. Шастающим по улицам бедолагам только и оставалось негодовать, вляпываясь по самую щиколотку в грязные ошметки ее мантии. И то: неделями людишки в оранжевых жилетах с остервенением дырявили железом ее роскошное одеяние, пачкая белые складки речным песком вперемешку со жгучим натрием и еще какой-то, омертвляющей все и вся ядовитой химией, высокопарно именуя протраву города борьбой за чистоту улиц. Теперь пробил час сполна отомстить неосмотрительным обидчикам их же оружием: дворникам не хватает сил ни подмести, ни запихнуть в кузов, простуженного грузовика, солено – рыхлый тлен блистательных нарядов. Она же, оставляя монарший трон, как всегда, думала: «Почему все и во все времена грустят о вешней поре, а обо мне грешной никто и слезинки не проронит, – ведь и я прихожу и ухожу согласно божьему промыслу?»

В один из нескладных дней межсезонья, выпало мне сомнительное счастье отправиться на деловую прогулку по мегаполису. Опасливо промеряя носком ботинка глубину непобежденной коммунальщиками ледяной жижи, ежеминутно рискуя зачерпнуть ее бортом, я словно сапер по минному полю крадучись пробирался, а уместней будет сказать, подплывал, к подъезду редакции известной газеты. Как и все, тоже психовал. Правда, причина нервозности была иной. Мотив притаился подмышкой в виде казенной папки со стопкой машинописных листов, – только что законченная статья о небрежном отношении новой власти к культурному наследию, – что должна лечь на стол не простому заву, а самому заместителю главного редактора. Каюсь: случился момент, когда я малодушно хотел повернуть оглобли назад и даже остановился на подсыхающем асфальтовом лоскуте, дабы перевести дух. В самом деле, зачем же лично встречаться с незнакомыми щелкоперами, если гораздо проще и надежней послать сочинение по почте? Тут еще волглый от подтая ветерок, принялся мелким бесом увиваться у шеи, норовя проникнуть под шерстяную броню шарфа и вчистую охладить мой воинственный пыл. «Погодь, любезный, не ходи туда! Тебе, что, больше всех надо?» – нашептывал эфемерный искуситель. Напрасные труды. Устав бороться с кашемировым удавом, он скользнул в сторону и сердито набросился на ближний воробьиный табор у лужи, обдав голосящую братию холодными брызгами талой воды. Возмущенные птахи, издав дружный вопль: « Чиркунов не чистить!», пушистой картечью стрельнули по голым плечам бульварной сирени. Бронзовый Пушкин, который век, подпирающий кудрявой головой небесный свод над площадью, мудро взирал с квадратного Олимпа на эту возню, наперед зная, за кем останется последнее слово. Пусть и не живого, но пристального

– 6 -

взгляда поэта хватило, чтобы я опомнился, вздохнул и обреченно поплелся дальше. В любое другое время, с беспечностью завзятого сибарита, вдавился бы я в ребра садовой скамейки и, жмурясь от солнца, час – другой повалял дурака, наблюдая за теми же воробьями, не упуская случая оглаживать взглядом спины стройных горожанок, да просто отключился бы от гомонящего мира, проветривая голову от забот хлебнасущных. Сиди, себе,– не насидишься! Но сегодня надобно дотащиться до ненавистной, пропитанной запахом кофе и лицемерной вежливостью, газетной приемной и дотащиться обязательно. На то существовала особая причина, которая не позволяла мне увильнуть от встречи, даже если бы на залитую светояром улицу обрушился неимоверной силы ураган. Как на веревочке вела в редакцию бумажка, – предписание прокуратуры, – которая обязывала газетчиков напечатать мое сочинение. Какие уж, тут петли – вилюшки! Что же такого необыкновенного содержала рукопись, что для ее обнародования потребовался сердитый окрик нелюбезных служителей Фемиды? Если бы потребовалось сократить её текст до самого важного тезиса, – словно отряхнуть пышную новогоднюю елку от всяких висюлек, оставив главное украшение, – то им бы стало красоваться единственное слово: «Доколе?» Такое смысловое «итого». Все остальные перлы, подковыристые обороты и прочая стилистическая чепуха оказались бы не у дел. Совершенно! В самом деле: мы перестали ценить слова, милостивые государи, а ведь ими лечат и отнимают надежду, словами молятся и ими же составляют завещания и эпитафии; от неказистой фразы вдруг вспыхивает величайшая любовь, равно, как и лютая, сжигающая человека изнутри, ненависть. Хорошие и нужные слова надобно беречь, как таежный охотник бережет хлеб и патроны. На какого же охотника смахивает наше драгоценное общество, окончательно захлебнувшееся в словесных водопадах? И все- таки, на что я так злился, и что должно было прекратиться после пресловутого «доколе»?

Вначале зимы из Каразинска, – одноэтажно – чахоточного городишки, затерянного в обширных заволжских степях, – на имя моего руководителя – директора известного столичного научного заведения, – академика Веселовского, – прилетела почтовая весточка из тамошнего этнографического музея. Здравствующий патриарх отечественной филологии, вызвал меня в свой, уже давно требующий капитального ремонта, закуток и выложил на стол кровоточащую от бессилия эпистолу. Бумага, подписанная почему – то не ученым людом, а ветераном минувшей войны, отставным майором Зарубиным, сообщала, что городской царек, – он же мэр, – положил глаз на старинную усадьбу, в которой до недавнего времени и обитали музейщики. Давясь словами возмущения, письмо уточняло, что захватчик не постеснялся подмахнуть распоряжение, не токмо о переделке помещения под его ново-ханскую резиденцию, но и срочном вывозе, практически под открытое небо, всех экспонатов и, уникального во всех отношениях, архива древних актов. Целиком. Правда, прислал в подарок рулон новенького брезента. Это стало последней каплей: хозяева запасников во главе с бывшим фронтовиком, пусть со скрипом, пусть обреченно, но привыкающие к самоуправству новоявленных Скалозубов, вдруг разом взбунтовались и, вопреки ожидаемому, объявили пирату настоящую войну. На столах державных володетелей жизни залились истошным звоном телефоны. Почтальоны принялись вытряхивать на эти же столы пачки письменных жалоб. Панфиловцы от культуры кинулись под танки.

– 7 -

Раньше я бывал в Каразинске и отлично знал, что этнографы располагали не просто безликой бетонной коробкой, которых без счету понатыкано по Руси – матушке, а одним из красивейших особняков минувших и славных времен. Тех самых, когда мужчины еще не разучились вставать в присутствии дам, а те не забывали густо краснеть, услышав бранное слово. Куда же канули те благословенные деньки? Вспыхнули зарницей, и нет их! Сегодня совсем «невинная» болтовня двух желторотых, мусолящих во рту очередную сигарету, школьниц заставляет заливаться краской стыда фронтовиков, кажется уже повидавших и слышавших за войну всякое. Ну, это так, к разговору.

Бывший барский дом гнездился посередке старинного парка, отражаясь блеском мраморных колонн и всеми архитектурными завитушками в рукотворном пруду. Все это великолепие было обнесено ажурной кованой оградой, которая, сама по себе, красовалась отдельным, вполне музейным экспонатом. По весне горожане толпами валили в милую сердцу усадьбу, полюбоваться цветущими кустами сирени и, какого – то особенного, сорта роз. Здесь встречались влюбленные, резвились дети, душой отдыхали старики. Кто же устоял бы против желания завладеть этаким бриллиантом? Вот и не совладал с искушением градоначальничек. Но если бы он прибрал к рукам только стены, пусть и самой невероятной красоты, людоедский поступок выглядел бы не так цинично. Мирные этнографы потому и схватились за вилы, что малограмотный проходимец от власти прировнял к хламу заповедные сундуки, набитые под крышку такой стариной, которая могла бы украсить витрины любого мирового музея.

Хочешь – не хочешь, но требуется растолковать, – откуда богатые дары свалились в тамошнее захолустье? Чудес, как известно, не бывает. За редким исключением. Но их, иногда заменяют эвакуации. Сразу после начала войны с немцем, из Москвы, поводя стальными боками от спешки, в городишко прикатил паровоз, дотянувший в составе два опечатанных вагона с бумагами государственного фонда, еще совсем недавно закрытого на семь замков, ключи от которых лежали в карманах бдительной стражи. Когда из столицы, под вой сирен, все самое ценное поволокли на восток, настала очередь и означенного сокровища. В Каразинске бумаги и переждали беду. Как только отгремели бои, хозяева без проволочек нагрянули за увезенным скарбом. Все самое уникальное запаковали и под охраной отправили восвояси. Остальное оставили в музее до лучших времен. Вот и вся история с предысторией и концовкой.

Лучших времен пришлось ждать долго: не до книжек было ошпаренной лихолетьем стране. Фолианты, которых касались руки русских великих князей и царей застряли в захолустье. Ну, как, скажите, из такой опары, сдобренной местным колоритом и приправленной провинциальным тщеславием, не принялись бы выпекаться научные караваи, на зависть центровым хлебопекам. Последние, опомнившись, попробовали вернуть «пропажу», да им быстро показали на дверь. Скажете, так не бывает. Ан, нет! Возьмем ту же эвакуацию: когда на Урал отправляли необходимое оборудование, то для имущества небольших предприятий попросту не нашлось вагонов. Их станки грузились на платформы эшелонов, которые вывозили из столицы собственность тогдашних китов

– 8 -

отечественной промышленности. Уже на месте передислокации выяснилось, что по дороге часть станочного парка некоторых недомерков «потерялась». Конечно, никакого ротозейства не было и в помине: чужое добро присвоили себе хозяева местной индустрии, мотивируя это производственной необходимостью. История с книжными сокровищами повторилась в точности. Застолбив таким манером нежданные раритеты, каразинские «хлебопеки», не теряя времени, засучили рукава и развели пары. Очень скоро дело дошло до того, что в беседах с соискателями ученых степеней по истории и филологии зазвучал обязательный вопрос: « Каразинский архив вам знаком? Ах, вы там не успели побывать? Ну, знаете!…»

Неизвестно сколько продолжал бы висеть на родном гвозде венок научной славы зазнавшихся каразинцев, да задули ветра перемен, враз оголившие его лавровые бока и поменявшие не только приоритеты, но, кажется и само течение Волги – матушки. Наступили черные дни и для знаменитых сундуков. Родник знаний, еще совсем недавно звеневший благословенными водами и вспоивший не одно поколение местных Ломоносовых, был в одночасье наглухо забит камнями административного нерадения, вполне сравнимого с вражеским варварством. Во власть поперла «аристократия» без носовых платков. Победа золотых галунов над мозгами – не новое для Руси явление, особливо в среде царедворцев, – впервой была одержана так убийственно цинично. Правда, стародавнее и, до боли знакомое, – «Грабь награбленное»! – никто уже не кричал, но зато «Разделяй и будешь властвовать»! – свистело из всех щелей. Глава городишки, вкупе с женой, обзавелись входящими в моду графскими титулами, к которым позарез требовался соответствующий антураж. Бывшая дворянская обитель подходила для этого, как нельзя лучше. К их досаде кавалерийская атака захлебнулась, и сходу роскошную собственность прикарманить не получилось.

Веселовский, прекрасно осведомленный о моем трепетном отношении к каразинским сокровищам, поручил черкануть заметку за его подписью в одну из уважаемых газет, дабы обозначить академическое отношение к творимому произволу. Только я стал примеряться к необычному заданию, решая как бы половчее ударить по сопатке новоявленного графа, как оккупант сделал ход конем. На очередном утреннем совещании хмурый босс молча подтолкнул мне газету с заметкой, которая была обведена жирной красной линией, словно волчье логово флажками. В ней неизвестный автор, не жалея языка, расхваливал каразинского градоначальника, особо напирая на его отеческую заботу о знаменитом архиве. Всему миру была явлена уже не провинциальная глупость, а открытый демарш барина, одного из новых законодателей политической моды.

– А, что же, мы, отчего до сих пор молчим мы? – устало поинтересовался шеф, вперив в меня, покрасневшие от ночного бдения за компьютером, глаза. – Эти, – он мучительно принялся искать синоним понятию «глава муниципального образования», но, с ходу не обнаружив такового, продолжил, – эти скоро начнут большую нужду справлять на наши несчастные головы, а мы станем утираться. Помолчал. Не дождавшись реакции, ответил за меня:

– Да, да, милостивый государь, станем – с! И с реверансом – с.

– 9 -

Замечаю, как краешек рта академика порывисто задергался. Так случалось всегда, когда он бывал чем – то сильно удручен и, что быстро исправить не позволяла ни его научная, ни руководящая компетенция. За то долгое, бесконечно долгое время, которое незаметной струйкой утекло с нашего, как оказалось, последнего разговора, многое уже подзабылось, – размылись и угасли даже привычные черты директорского лица, – но его нервный тик застрял в памяти навечно, как уланская пика.

– Действуйте! Действуйте, как можно решительнее и, главное, не мешкайте: на улице под снегом беспризорное богатство, – наставлял меня академик. – В Великом Новгороде найдут одну берестяную грамотку и то носятся с ней, как с алмазом, а там, помилуйте,– для науки может бесследно пропасть целый вагон сокровищ! Я понятно излагаю?

Как все начальники, молча смерил меня изучающим взглядом, словно прикидывая, а стоит ли и дальше иметь дело с заблудшей овцой и язвительно предположил:

– Может, от излишнего усердия притомились, об отпуске мечтаете?

– Благодарю за заботу, но в отдыхе не нуждаюсь, – парирую его выпад.

– Тогда за дело, почтеннейший! За то главное и единственное, которому все мы, грешные, служим в этих благословенных стенах, получая, между прочим, пусть и не отменное, но регулярное государственное жалованье.

«Обласканный» сердитым маршальским взглядом, тем же вечером засел за подготовку разящего плевка в лицо агрессору. Слова возмущения, единожды попав в сознание, теперь остро прорастали во мне, как прорастает диковинная рассада, отнимая сон и мешая думать о чем – то другом. Они сплетались в змеиный клубок и угрожающе нависали над моим бытием, властно заставляя браться за перо, как за топор возмездия. Наконец, мои вампиры были помещены на бумажные листы и оформлены в некоторое подобие газетно – статейной клумбы. Я с облегчением вздохнул, и утром засобирался на рандеву с главным заказчиком. Но встречи не получилось: наш бог, царь и воинский начальник укатил в неплановую загранкомандировку, не оставив для меня никаких указаний. Потолкавшись без дела в приемной, уже собрался отбыть в родной отдел, памятуя поговорку: « Что провидение ни посылает, – все к лучшему!», как в дверях был перехвачен вальяжным заместителем директора по научной работе Подгузковым.

– Что с ответом графу – врагу культуры и всего прогрессивного человечества, – поинтересовался зам после дежурного приветствия, – не пора ли устроить ему графские развалины?

– Броня крепка и танки наши быстры! – отвечаю в тон и протягиваю готовую статью, – Но тут закавыка: ее «автор» в отъезде, а без визы, сами понимаете, отсылать бумаги далее не имею юридического и морального права.

– Не велика беда, – хмыкнуло начальство, – давайте сюда, сами завизируем.

– 10 -

Было бы предложено, а за нами дело не станет: пожал – те, вашбродь, получите многострадальное творение директора. Вручаю черновик. Он торопливо прокатился глазами по тексту и…. начал читать сначала, но лицом посуровел и, как – то странно пару раз зыркнул на меня, словно впервые встретил.

– Да – а, батенька, лихобористо вы его приложили. С таким присловьем даже в тюрьму не пустят, а сразу вот так, – он полоснул ребром ладони по горлу, показывая, что ждет строптивца после публикации. – Начнется перепалка, звонки – разговоры, выяснения, а то и жалобы. Предлагаю поступить по другому, – завилял «наука», – скоро в институтских стенах соберется преогромная конференция, – на ней именно вы, а не академик, выступите с этой…, с этим…, в общем, с вашим, то есть, уже нашим особым мнением. Уточняю, – новая задумка понятна?

– Чего тут понимать? – хотелось гвоздануть мне, – кое – кто решил замылиться за спины ученой ватаги. С толпой филологов, как с рассерженными осами, связываться никто не будет, а оплеуха получится весомей, но уже без персонального рукоприкладства. Прямо детсадовская мудрость. Однако счел за благо промолчать.

Через неделю ученое сообщество съехалось в Москву для разговора о делах насущных, не терпящих проволочек. Первым, как водится, выступил шеф, прилетевший накануне из Парижа.

– Филология не просто наука, – вынул он из рукава проверенный козырь, окинув орлиным оком аудиторию, – филология – высшая форма гуманитарного образования, которая, как заботливая и очень внимательная наседка, матерински объединяет под своим крылом все гуманитарные дисциплины. Слышите, – все! В силу этой непреложной истины, уважающая себя нация начинается с грамотного пользования собственным языком, а не с ракет или балета, в области которых, как известно, мы впереди планеты всей. Не будет танцев, – нация выживет, даже при условии, что обеднеет в культурном плане, – уж вы мне поверьте, – но, если, не приведи Господи, умрет ее язык, – нации конец! И никакие ракеты уже никого не спасут. Мы сегодня защищаем, пожалуй, самое ценное – право нации на самоопределение. По этому полю проходит генеральная линия обороны. Исходя из этого, разрабатываются тактические планы боевых действий. Мы с вами на самом настоящем фронте и не понимать этого может только травмированный на голову футболист. Шквал аплодисментов чуть не снес крышу. Да, филологи тоже люди и, притом, весьма сентиментальные.

Мое выступление было заявлено пятым или шестым. Но вот уже и шестой докладчик, освежив гортань стаканчиком дежурной минералки, спускается в зал, а меня никто не кличет. Что за оказия? В перерыве прижимаю Подгузкова к стенке: «Что происходит, когда мне дадут слово?»

– Ничего особенного, – отвечает бодрячком, а сам, воровато отводит глаза, сосредоточенно рассматривая люстру под потолком, – просто шеф порекомендовал

– 11 -

зачитать твой текст на закрытом семинаре. Только и всего. Кстати, мне отменно влетело за то, что до сих пор не отдали статью в печать. Еле, брат, выкрутился. Тебе под занавес тоже приготовили отменную взбучку.

И уже со снисходительной укоризной:

– Умеешь ты, круглое сделать квадратным, усложнить то, что можно решить просто и без выкрутасов.

Приехали! Стоп, стоп, – идея была совсем не моя! Набираю воздуху в грудь, чтобы разрядиться праведным гневом, но вижу, как Подгузков растворился в толпе. Что делать? Говорите, – зачитать при закрытых дверях? Ха, зачитаем! Огласить? Огласим. А как же, – согласно начальственной воле. Но, простите, не взаперти.

И когда конференция уже болталась на самом кончике своего бытия, и ведущий сделал традиционный шаг, вопросив зал, – «Есть ли какие дополнения, уточнения, особые замечания?» – я с места выкрикнул: «Есть!» Меня любезно пригласили высказаться. С ходу в карьер бросаюсь крыть последними словами власть чиновного люда, особенно перечисляя его огрехи в нескладывающихся отношениях с наукой. Разминка проведена. Гоню тройку под гору: «Нам, что, – откровенно наплевать на Каразинский архив? Чего все, как в рот воды набрали? Если никому до него дела нет, надобно попить в буфете газировки и расходиться по домам»!

Думал, одернут. Однако ж, меня весьма уважительно попросили проинформировать ученое собрание поподробнее и не перебивая, выслушали. Подгузков испуганно и ненавидяще таращился из зала, словно вопрошал: « Да что такое позволяешь, ты себе, кандидатишка несчастный?» Плевать! Неожиданно завершаю выступление совсем уж несусветным предложением: « Прошу мой доклад считать официальным обращением в Генеральную прокуратуру. Хватит утираться по поводу и без повода. Настала пора ставить дураков к барьеру»! Во, как! А вы, что хотели? Предупреждал же, – танки наши быстры, а для них подобный напор – норма. Делегаты – вот молодцы! – также не стали разводить дебаты и быстро согласились с моим посылом, тут же поставив подписи под заявлением. И какие подписи: живьем шесть академиков, не считая ученой братии калибром помельче! Теперь статья, она же официальная бумага, увесистой болванкой полетела к экзекуторам.

Прокурорские, придавленные собственной крутизной, для виду вяло попротивлялись, но в итоге обязали газету напечатать особое мнение ученых. Вооруженный предписанием я и поплелся злым вестником в редакцию. Опущу для краткости полемику со строгим газетчиком и его юристом, весьма отчаянным пройдохой, – на всем ее протяжении пытавшихся срезать меня на том, что местным бывает лучше знать положение дел, особливо напирая на слово «знать».

– Оно, может и так, – огрызнулся я, – но, согласитесь: шести академикам дальше видать.

– 12 -

Меня попросили оставить реплику в канцелярии и следить за тиражом. Они, де, не побегут по судам и непременно, и даже с радостью, сделают исключение для научной рати. С обязательной публикацией ее мнения. Уверяли: ждать не придется. Ага, если бы? Банда газетчиков придирчиво читала и смотрела на просвет готовый черновик, не без ужимок и сомнений, выбрасывая из него целые абзацы, при том категорически запретив упоминать главных рулевых. Несколько раз приходилось наведываться в редакцию, дабы завизировать очередной вариант статьи. Уже перед самой публикацией мне зачем – то устроили встречу с попечителем уважаемого издания.

Отделенный от меня массивным столом красного дерева, худющий попечитель, похожий на плохо выспавшегося человека, восседал, на широченном троне, совсем утонув в его кожаной пасти. Долго молчал, высверливая во мне не мигающими глазами дыры и дырочки. Едва не лопаясь от натуги, этот ухоженный, задрапированный в иноземное облачение пузырь, явно намеревался сотворить то, что не получилось у подчиненных: задавить мелкую козявку – филолога административным весом. Хотя, какой вес может быть у пузыря? Волей случая, попадая во власть, воздушно – сферические фигуры кожей ощущают диспропорцию между своей истинной значимостью и весом занимаемой должности. И чем больше такой разрыв, тем отчаянно – лихорадочнее они вынуждены восполнять недостающие объемы тоннами заморского дерева, длиннющими лимузинами, загородными домами и драгоценными блестяшками. В своих, и без того, навороченных кузницах счастья, они изгаляются друг перед другом еще и обустройством «предбанников». Однажды в гигантской приемной очередного пузыря довелось узреть аквариум, в котором свободно могла бы поместиться пушкинская русалка вместе с заповедным дубом. В застекленном озере кружилась в надменном одиночестве, лениво перебирая хищными плавниками, всамделишная зубастая акула, доставленная прямиком из тропических морей. Чтобы любопытным посетителям не закралась в голову мыслишка, – а на чьи деньги гуляем господа? – к гранитному основанию водоема привинтили золотую табличку, гласящую, что это подарок олигарха такого – то. Акулы дарят акул. Новая мода становится нормой.

Кто – то из армии хватов – имиджмейкеров подсказал пузырям еще один способ «утяжелить» себя: в разговоре с любым собеседником непременно использовать затяжную паузу. Вот и мой, похожий на ядовитую змею, властелин кабинета явно придерживался этого правила. Как всякий сорняк, успевший глубоко укорениться в казенном навозе и заматереть колючим стеблем, – надорвешься вырывать, – он умело держался новомодной стратегии, смущая посетителя своим отрепетированным глубокомысленным молчанием. Обнаружив, что гость никак не реагирует на любимый прием, он делано поправил на запястье золотой оковалок с циферблатом и предпринял последнюю отчаянную попытку отравить во мне желание обнародовать, как он произнес, « уйму не бесспорных умозаключений ».

– Мы хорошо помним ваши превосходные материалы по творчеству Александра Афанасьева, – раздражающая пауза, – так давайте, давайте еще! Мы с удовольствием

– 13 -

напечатаем, – искушал меня демон – попечитель. – Даже, – опять закис в пространстве, – заплатим вам вперед. Хо-ро-шо заплатим! Договорились?

Ого, на позицию выкатили крупнокалиберную артиллерию!

– Афанасьев не нуждается в защите, у него есть своя тетушка, – вспомнил я фразу из какого – то фильма, отрезая пути к ненужной дискуссии. Он удивленно вскинул брови, силясь уяснить смысл сказанного, пожевал губами и сдался, но напоследок, демонстрируя ученость, резко спросил: помню ли я слова Ушинского о том, что «высказать смелое слово истины иногда опаснее, чем подставить голову под пули»? Пришлось кивнуть. На том и разошлись. Прошла неделя с нашей встречи, и еще не единожды правленое обращение, кастрированным жеребцом, выпустили наконец из тенёт. Впервой увидев его на газетной полосе я, признаться, не сразу признал собственное сочинение, но даже обрадовался: канет оно в реку забвения, на том и затее придет конец. Но не тут – то было, – даже в таком обезображено – смиренном виде моя отповедь вызвала в «верхах» некоторое замешательство. Кто бы мог предположить, что многострадальную статейку, зажатую со всех сторон словесными кирпичами, не только заметят, но и сделают кое – какие выводы. Малюсенький камушек протеста, из тех, что стремнина событий смывает и уносит целыми тоннами, вдруг затесался промеж каких – то шестеренок неповоротливо – гигантской бюрократической машины. Конечно, он не затормозил, да и не мог затормозить кручение – верчение административных колес и колесиков, но произвел непривычный для уха столоначальников шум. Так случается в моторе грузовика, который взбирается на крутой холм, дрожа от напряжения: стройное стенание всех его клапанов и валов вдруг перекрывает непонятный стук или визг, исторгнутый из глубин железного нутра. В такие моменты опытный рулевой враз вспоминает о техосмотре и, при первом удобном случае, лезет с инспекцией в промасленные кишки стального коня. Иначе, сливай воду.

В моем случае поступили аналогично: через два дня факсовый аппарат выплюнул на рабочий стол бумажную портянку. Читаю и глазам не верю: приглашают поучаствовать не только в создании государственной комиссии « по обсуждению конкретно указанных автором и другим актуальным вопросам», но и в получении каких – то таинственных грантов на латание прорех в куцей одежонке отечественной культуры. Оцените, мол, уважаемый критик, скорость реакции на ваше ученое «фи»! Наступила очередь моего замешательства. Первым делом, на ум пришло единственное, – неизвестный доброхот из чиновного люда подсунул газету кому – то из власть имущих, и эти самые имущие решили познакомиться с сочинителем поближе. Интересно, но, как говаривал в армии мой ротный, слишком правдоподобно. А что другое? Ответа не нашел. И если причина приглашения в целом была понятна, то адрес проведения первого заседания комиссии, – известный коммерческий банк, – озадачил. Но потом я стал рассуждать: все, за что ни возьмись в наше интересное время, абсолютно все, – делается либо руками банка, либо с участием банка, либо в силу его гарантий. Чего ж, озадачиваться, – миром стал заправлять его величество чистоган. Слава небесам, что хотя бы детей не принялись

– 14 -

планировать и делать с привлечением вездесущих кредиторов. Ну да еще не вечер, – уважаемые россияне, еще не вечер….

В заповедный день и час приехал я в указанное место. Эх, хорошо и радостно человеку на душе, когда идет он в гости и знает, что там, в гостях, ему будут сердечно и открыто рады, и где его ждет настоящий праздник. Хозяйка к приходу дорогого визитера подбирала скатерть, и доставала новые тарелки. Глава семейства придирчиво изучал бутылки с выпивкой. Что и говорить: уже в прихожей в душе будущего сотрапезника расцветают розы признательности. Еще лучше человеку становится от чапорухи, до краев налитой радушным хозяином водочкой, багряным ли винцом: только и останется, что подцепить вилочкой жирный, отливающий лунным серебром кусок сельди или шляпку грибочка с увязавшимся вдогон кружком лука и ахнуть за здоровье присутствующих. И обязательно поддержать умный разговор о делах государственных иль вспомянуть года, что просочились сквозь пальцы, как сочится яичный желток из разбитой скорлупы. Увы, в заведении, в которое я торопился, мне никто ничего не нальет и не выставит, как и большинству залетных посетителей. Сюда желанным гостем, скачущей походкой, ходит только его хозяин, озирая улицу своими водянистыми глазами, словно прикидывая, что бы еще прикарманить, да еще шастают лощеные радетели новых порядков, от которых хозяину что – то нужно. Все остальные – враги! Без всяких оговорок и сомнений. Вот и торчат здесь и там неприступными твердынями, на манер средневековых крепостей, ухоженно – одноликие нарывы с гордыми вывесками и набором всех необходимых атрибутов для отражения осады: решетками, ничем непробиваемыми воротами, броневиками и многочисленным гарнизоном охраны. Недавно со знакомым полковником милиции мы подсчитали на досуге, сколько народу охраняет непосильно нажитое банковское добро. Получилось, что эта карманная армия числом догоняет регулярную. Понятная, но грустная, арифметика.

Нужное здание отыскалось сразу, – громоздилось заметной тушей, словно танкер, под палубу набитый деньгами, который с размаху въехал на площадь, растолкав по сторонам невзрачных малоэтажных собратьев. Доживающий век каменный сгрудок испуганно таращился на монстра подслеповатыми глазами – окнами с крашеными перекрашенными фрамугами, силясь угадать: задавит он его окончательно или милостиво разрешит еще немного покрасоваться рядом. Миновав строгие пропускники, – как в тюрьме, – и, поплутав по коридорам, застеленным дорогущими ковровыми дорожками, я очутился перед массивной дубовой дверью с золоченой табличкой «Начальник департамента».

В приемной, на широченной ковровой лужайке, уже гомонил разнокалиберный и разновозрастной народ, состоящий сплошь из охранителей отечественной культуры. Закатывал глаза знаменитый, всюду поспевающий кинорежиссер, листали книжку два литератора, громко спорил с собеседником высокий обладатель гранитной негнущейся спины с генеральскими лампасами на штанах. У стола белой жердиной замер служитель непонятного культа со сверкающей нагрудной бляхой. Бесшумно сновали и затаивались прочие, беседующие вполголоса, спасители. Невольно прислушался к обрывкам фраз.

– 15 -

Обожгло слух сетование об упадке интереса к военной культуре, на все лады повторяемое носителем широких погон. Хм, положим у наших военных все свое, все обособленное, но чтобы еще и какая – то отдельная культура!? Решаю отметиться для вежливости в канцелярской книге, да и отчалить втихомолку от этих благословенных берегов, – затеряться бедному филологу в таком хороводе комиссионеров легче легкого, – чего же время терять, и кто хватится? Так бы и ретировался, да не получилось, – в локоть больно впились чужие пальцы. Кто там еще? Оглядываюсь и вижу университетского профессора Радомыслова, облаченного в темно – зеленый велюровый пиджачок. От этого, а более от пышной седой прически, сильно смахивающего на полу – облетевший одуванчик. Старик, привыкший держаться на подобных собраниях особняком, мне искренне обрадовался, как – то не по годам резво оттащил за рукав к широченному окну: « Досточтимый коллега, если молва не врет, – а она точно не врет, – на последнем ученом совете в вашем филологическом улье вы заявляли тему «Этимология песен Всевеликого войска Донского» и даже успели поскоблиться из-за этого с высоким начальством»?

– Заявлял, – отвечаю, подивившись про себя радомысловской осведомленности, – ну и что с того: кто денег даст на экспедицию? Тут одним заявлением не отделаешься. Шпионы должны были вам сообщить, что на моей «Этимологии» уже поставили жирный крест. Необходимых средств на длительную экспедицию, увы, не дадут.

– А что, так?

– Из-за моей неопытности. Не нужно было петушиться, требовать объяснений, взывать к этике, доказывать, что тема не избитая и все такое. Мне просто сунули под нос пятитомник ростовчанина Александра Листопадова «Песни донских казаков»: знаком? Ответил им, что хорошо знаком и не раз встречал в институтской библиотеке.

– А если видел, чего ломишься в открытую дверь? Раку с клешней, милок, не стоит лезть туда, куда ступает конь с копытом. Усек?

– Помилуйте, – отвечаю, – да ведь это, пусть и весьма замечательный, но материал полувековой давности и он совершенно другого пошиба: Листопадов – фольклорист, у него ни анализа, ни ссылок. Филологией в этих книжках и не пахло. Самое большее – этнографией. Ему, конечно, честь и слава, но я же, в отличие от него, не хором руковожу. И потом, кто сказал, что на Дону не появились песни уже нового времени, – жизнь не стоит на месте. Куда там? Цыц! – он и в Африке цыц! Ни гроша не дадут.

– Голубчик, не спеши отступать, вот эти дадут, – кивнул он головой на дубовую дверь.

– Эти?! Думаю, поматросят и бросят. Впрочем, просить я не умею, не обучен – с.

– Путаете понятия. Вы не просить боитесь, а клянчить. В благословенные дни моей юности в ходу была замечательная манера испрашивать средства. Не клянчить, а именно испрашивать. Оказывать честь меценату. Заниматься таким промыслом, сударь, можно и

– 16 -

должно уметь, не в обиду будет сказано. Это, брат ты мой, целая наука, – перешел он вдруг на «ты» и на заговорщицкий шепот, – а я в ней, представь, академик! Он замолчал, принявшись буравить меня глазами, ожидая узреть бурную реакцию на сказанное. Таковой не последовало. – Ладно, – опять зашелестел старикан, – хочешь, сегодня же, прямо здесь, сделаю тебе царский подарок? Будешь поминать старого перца добрым словом. Получив очередную порцию моего замешательства, взялся за дело более решительно, – Не согласишься, – больше никогда руки не подам, как ренегату от науки!

– На подарки надобно отдариваться, – насторожился я. – Чем буду обязан?

– После расскажу, а сейчас пошли пятые точки просиживать.

Двери распахнулись, – мне даже показалось, что зазвучал орган, – живописная ватага повалила внутрь кабинета, в стенах которого можно было при желании сыграть в футбол. Начальником департамента оказался худосочный курносый юнец, в обтягивающем голубом костюме, всю встречу просидевшим насупой, думая о чем – то своем. И только в самом конце, когда кинорежиссер похвалил его юношеский труд, – в виде такой же худосочной брошюры о славных деяниях новых демократов, обозвав его книгой, – заметно оживился, приласкав взглядом говорившего, как ласкает языком мать – кошка любимого котенка. Я ожидал, что кинодеятель замурлычет от счастья, но не случилось. Наконец повиляв, кривая разговоров уткнулась в обсуждение – кому первому выпадет счастье припасть к финансовому роднику. Соискатели наперегонки кинулись доказывать, что именно его задумка самая стоящая, самая нуждающаяся в немедленном воплощении и если собрание с этим не согласится, то на национальной культуре можно будет поставить крест. На всей сразу!

Банковскому верховоду надоел торг и он дважды, словно приканчивая надоедливую муху, хлопнул ладонью по крышке стола. Воцарилась гробовая тишина. Борцы за культуру изготовились проглотить грозный вердикт. Но вместо финансового приговора они вдруг услышали дребезжащий голос Радомыслова: « Я прошу прощения у всей досточтимой аудитории, но сначала не помешает оказать помощь моему молодому коллеге, который скромно молчит, но о котором недавно говорили «там». Все повернули головы в его сторону и узрели, как сухой профессорский палец медленно распрямляется и многозначительно указывает на потолок, а потом так же неспешно на меня.

– Да, да, я в курсе, – поспешил успокоить профессора хозяин кабинета. – Мы, безусловно, безусловно, окажем содействие. Это даже не обсуждается! Наша святая обязанность радеть о сохранении отечественной словесности.

Я чуть не поперхнулся от новости: ростовщики взялись сеять доброе и вечное? Либо вся мировая история капитализма – пасквиль на достойных служителей презренного металла, – либо культура стала таким же товаром, как табак или куриные окорочка. Ну и времена грянули: от навоза понесло фиалками. Возражать, правда, никто не рискнул. Вот таким манером я заполучил желанные средства на полновесную экспедицию и был

– 17 -

направлен прямиком в степные, отцветающие майским сполохом края, собирать по крупицам рассыпное золото местного фольклора. Грибков и водки не откушал, но из гостей ушел сыто – пьяным. Правда, не попадись я тогда на глаза Радомыслову, никакой истории могло и не случиться. И, уж конечно, разминулся бы, ваш покорный слуга, с любовью всей своей жизни. Это присказка, господа – товарыщы, сказка впереди.

Чуть не забыл, – после газетной артподготовки, захватчику – графу быстренько свернули шею. Устраивать неразбериху и воровать, оказывается можно, но, во время этого сладкого процесса, попадаться и нарушать тишину, увы, нельзя! Никому и никогда! Представляю, с каким неудовольствием этот волк покидал теплую овчарню, не успев утолить разгулявшийся аппетит. Конечно, он остался при своем мнении. Да и, вряд ли, в силу алчной натуры, мог от него отказаться; еще Салтыков – Щедрин писал: « Когда и какой бюрократ не был убежден, что Россия есть пирог, к которому можно свободно подходить и закусывать…?» Очень скоро я получил от обиженного «графа» желчную эпистолу, в которой меня обвиняли во всех смертных грехах, особо напирая на отсутствие простого человеческого сочувствия и понимания момента. В конце сочинения красовалась суровая приписка, что, дескать, история нас еще рассудит. Ох, как рассудит!

В ответ я сообщил нахалу, что в нашем случае, вершина сочувствия и понимания – наличие вазелина в одном месте, – а касаемо истории, пояснил, что эта ветреная дама, хоть и отдается поначалу натурам грубым, прямолинейным и не шибко обремененным интеллектом, вроде «его сиятельства», но при ближайшей оказии непременно наставляет им рога. На будущее: полагаться хоть старым, хоть новоиспеченным «хозяевам» жизни на ее беспристрастный суд, а особливо любовь, – дело совсем никудышное. И вообще, в последнее время в рассейской практике утвердилась новая мода – сажать, на скамью подсудимых исключительно «эффективных менеджеров». Тенденция, однако.

Одним из замечательных, наполненных уже вдохновенной суетой дней, – а теперь их мелькание носило исключительно жизнерадостный колорит, как если бы я готовился к собственной свадьбе, – случилось у меня не запланированное рандеву. Началось оно со стука в дверь кабинета. То, что это был кто – то не из коллег, я понял сразу: аборигены не имели общечеловеческой привычки оповещать о своем визите, а сразу вваливались в служебный скворечник. Пригласил войти. И вот передо мной стоит потрепанный жизнью, но все еще не утративший военной выправки странный субъект, облаченный в потертый кожаный реглан. Седой, как лунь, с рельефным, померкнувшего свечения лицом, и с хищинкой в тяжелом, немигающем взгляде. В руках старомодный, видавший виды фибровый чемодан, подмышкой казенная, дешевого картона, красная папка с белыми тесемками, точь в точь такими, кои красовались некогда на армейских кальсонах.

– Здравия желаю, и разрешите представиться: Николай Зарубин!

– Вы? – несказанно удивляюсь белоголовому, – тот самый, майор Зарубин? Быть не может!

– 18 -

– Поверьте, мой молодой друг, в жизни случается всякое, и я, тот самый, но не простой, а гвардии майор. Николай Александрович Зарубин, собственной персоной! – вытянулся во фрунт гость. – Как говорится, прошу любить и жаловать.

– Виноват, однако, какими судьбами, гвардии майор, и чем обязан?

– Ничем!