Хозяйка старой пасеки – 4

Глава 1

1.1

Мы так и не заснули в эту ночь. Было ли дело в моем юном теле, с его неукротимым буйством гормонов, или в том, что Кирилл оказался чутким и нежным любовником, а может – незачем врать самой себе – в том, что я влюбилась в него будто в первый раз в жизни, но мы никак не могли насытиться друг другом.

Мы лежали, обнявшись, и лунный свет – я так и не задернула шторы в спальне – пробиваясь через ветки деревьев, рисовал на обнаженных телах серебристые узоры. Мне хотелось завернуться в Кира целиком, и он, будто чувствуя это, прижимал меня к себе еще крепче, не выпуская ни на мгновение. Такой большой и сильный. Я вдыхала запах его разгоряченной кожи, тихонько касалась ее губами, прижималась щекой к его груди, слушая, как сильно и ровно стучит его сердце, пока мои руки скользят по его коже, пока его объятья согревают меня.

Мы шептали друг другу какие-то нежные, бессвязные глупости, и слова, которые днем были бы смешными и неуместными, сейчас обретали особый смысл – а может, мне так казалось, пока он гладил мои волосы и плечи. Потом слова заканчивались, и мы снова целовались. Сначала лениво и нежно, пробуя на вкус губы друг друга, будто успели это забыть, потом поцелуи становились все горячее, все требовательнее, пока я не начинала задыхаться от желания. Его руки опять исследовали мое тело – но не с благоговейной осторожностью первого раза, а с уверенностью человека, который знает, что нужен и желанен, но знает и как доставить удовольствие. Каждый раз, когда казалось, что предел достигнут, что больше уже невозможно, он находил новую точку на моем теле, от прикосновения к которой по коже пробегала волна огня, и я выгибалась в его руках, бессвязно умоляя о большем, чтобы потом снова затихнуть в его объятьях.

– Светает, – шепнул он, приподнимаясь на локте. – Я совсем тебя измучил.

– Вовсе нет. – Я потерлась носом о его грудь. – Кажется, я впервые за долгое, долгое время отдохнула по-настоящему.

Он тихонько рассмеялся.

– Ты мне льстишь. – Он приподнял мой подбородок, заглядывая в лицо. Большой палец погладил скулу. – Я должен был быть… сдержаннее. Благоразумнее. Но когда ты рядом, невозможно быть ни сдержанным, ни благоразумным.

– На себя посмотри. – Я на миг прикрыла глаза, отдаваясь ощущениям. Его пальцы, поглаживающие щеку. Моя нога, закинутая на его бедро. Благоразумие? Им и не пахнет. – Это ты заставил меня совершенно потерять голову.

Он с улыбкой покачал головой.

– Я думал, ты никогда меня не позовешь. А когда все же позвала – летел как на крыльях. И теперь… Ты сводишь меня с ума.

– Позвала? – не поняла я. – Когда это я успела? Кажется, последние две недели я видела тебя только во сне.

Он рассмеялся, и в этом смехе прозвучало чистое, незамутненное счастье. Он перекатился на спину, увлекая меня за собой, так что я оказалась у него на груди. Его рука легла мне на спину, поглаживая, по коже снова побежали мурашки.

– Ты позвала, – повторил он, глядя в потолок, на котором уже играли первые розоватые отблески рассвета. – И это было самое ясное и самое смелое приглашение, которое я когда-либо получал.

А получал ты немало, готова поспорить. Настроение резко испортилось, хотя какое мне дело до его бывших? Лучше подумать о том, что я сделала не так. Что он мог принять за приглашение? Ясное и откровенное приглашение?

Я сдалась с радостью и не собиралась жалеть о случившемся. Но мне нужно было понять…

– Кир, я не…

– Перестань, жеманиться тебе не идет. Именно в твоей прямоте и смелости особенное очарование. То, что отличает тебя от остальных и во что я влюбился без памяти.

Я смотрела на него, совершенно растерянная. Кирилл прижал мою голову к своей груди, гладя по волосам.

– Я думал… после того, как закончится это расследование, мне придется месяцами осаждать крепость. – И в его шепоте было столько едва сдерживаемых эмоций, что я на миг потеряла смысл его слов, слушая только этот горячечный шепот. – А ты… просто… позвала. Ты невероятная.

Я высвободилась из его рук, чтобы заглянуть ему в глаза. Внутри что-то тревожно сжалось.

– Кир, послушай. Я правда не понимаю, о чем ты. Я скучала. По-настоящему. Я думала о тебе. – Внезапная догадка заставила меня похолодеть. – Ты телепат?

Это ж невозможно, когда другой слышит каждую мысль – даже ту, от которой через миг самой станет стыдно. Да и вообще…

– Кто, прости?

– Умеешь читать мысли? Поэтому ты принял их за призыв?

– Я не умею читать мысли, и раз уж ты настаиваешь… – Он перевернулся на бок, уронив меня на кровать, потянулся к кителю, брошенному на пол. – Тебе не следовало впутывать в это Вареньку, пусть даже ради сохранения тайны. Но я не сержусь. Этот подарок куда ценнее, чем все, что я мог привезти тебе.

Я в совершеннейшем ступоре смотрела на амулет из медвежьего когтя в его руке.

Варенька! С ее дурацкими любовями в голове!

– В Мангазее считают, что если девушке удастся тайно царапнуть мужчину когтем с передней лапы медведя, он страстно полюбит ее. А в Скалистом краю… Это мощный оберег воина и охотника, и за это я тоже тебе очень благодарен. Однако в языческие времена такой подарок от женщины мужчине означал приглашение. – Кирилл провел пальцам по линиям на олове. – Да и узор нельзя интерпретировать двусмысленно. Треугольники – символ мужской силы, ромб с точкой внутри – женское, причем именно женское, не девичье… – Он осекся. – Глаша?

1.2

– Я голову откручу этой девчонке! – взорвалась я, слетая с постели.

Напрочь забыв, что дом спит, ни на одной двери нет задвижек и кричать бы совершенно не стоило.

Кирилл сообразил быстрее меня. Дернул обратно на кровать, подмял под себя, зажимая рот. Я задергалась вне себя от бешенства и унижения.

Так подставить! Из благих, так их и разэтак, намерений! Выставить меня опытной соблазнительницей, когда я просто пыталась успокоиться и…

Я готова была провалиться на месте от стыда. Но подо мной была кровать, а на мне – Стрельцов, одной рукой удерживающий над головой мои руки, а второй – по-прежнему зажимающий мне рот, опираясь на локоть. Не лягнуться. Даже не шевельнуться толком. Я все же попыталась. Дернулась раз, другой, еще и еще, пока не кончились силы.

– Тише, – шепнул Стрельцов. – Тише, пожалуйста. Ты перебудишь весь дом.

За окном закричал петух. Скрипнула дверь. Загремела цепь колодца. Эти звуки отрезвили меня. Кирилл, все это время пристально вглядывающийся мне в лицо, убрал ладонь – медленно, будто боялся, что я снова закричу.

– Дом и так просыпается, – прошипела я. – А твою кузину я бы разбудила прямо сейчас. Ведром воды в кровать.

– Ты. Не. Звала, – констатировал он. И что-то будто погасло на его лице.

У меня на глаза навернулись слезы, но я не отвела взгляд.

– Прости.

Он криво улыбнулся.

– За что? За эту чудесную ночь?

– Тебе больно.

Теперь его улыбка стала очень-очень грустной.

– Не в первый раз. Наверное, и не в последний. Переживу.

Я все-таки не выдержала – разревелась. Слезы покатились потоком, а я даже не могла вытереть их, потому что он все еще держал мои запястья.

Как глупо…

И вроде мне-то реветь нечего. Не я же была уверена, что меня зовут, ждут и любят, а эта уверенность оказалась всего лишь следствием дурацкой выходки романтичной девчонки. Это его обманули. Его заставили поверить, что я… что я такая смелая и решительная. Что я знаю, чего хочу. Что я готова.

Но почему-то было так больно, будто это меня предали. Может, потому, что где-то в глубине души, в той ее части, которую я старательно игнорировала, мне хотелось верить, что он пришел просто так. Что ему тоже было невыносимо после наших ссор. Что он тоже не мог уснуть. Что это взаимно – не только страсть, но и эта тянущая боль разлуки.

А оказалось – амулет. Приглашение. Почти приказ, если верить традициям Скалистого края.

Его тело на моем теперь казалось каменно-тяжелым. Вывернуться. Укутаться в одеяло и нареветься всласть.

Кирилл вздохнул. Чуть сдвинулся так, что я снова смогла дышать. Коснулся губами моей щеки, стирая слезинку.

– Глаша…

Я совсем неизящно шмыгнула носом.

– Глаша, посмотри на меня.

Я заставила себя встретиться с ним взглядом.

– Я повел себя как самонадеянный дурак. Так рвался к тебе, что не подумал, что послание и подарок были не от тебя.

– Я правда хотела сделать этот амулет для тебя, – призналась я. – Ведь это твой медведь. Твой трофей. Я хотела быть благодарной. А потом решила… что ты меня не так поймешь.

Я нервно хихикнула. Да что ты будешь делать, то слезы, то смех.

– И, как выяснилось, ты действительно не так понял.

Он выпустил меня. Сел, опершись локтями на колени, и от этой его внезапно сгорбленной спины я снова чуть не разревелась.

– Благодарной? – сухо повторил он. Обернулся, и лицо стало жестким. Повел рукой, очерчивая то ли меня, то ли развороченную постель. – И вот это – тоже благодарность?

Я задохнулась. Так бывает, когда наотмашь падаешь на спину и удар будто вышибает воздух из легких. Несколько мгновений пытаешься втянуть его, но можешь только раскрывать рот, будто рыба.

Наконец оцепенение прошло. Я сползла с кровати, стараясь не коснуться Стрельцова. Чтобы даже воздух, согретый моим телом, его не коснулся. Одним движением накинула на себя рубашку.

– Глаша…

Кажется, до него дошло. Он потянулся ко мне, я увернулась. Как будто это прикосновение могло отравить.

Тонкая ткань рубашки ощущалась доспехом. По крайней мере, сейчас я не стояла голой перед…

Перед кем? Кто он мне теперь? Кто мы друг другу? Еще пять минут назад я знала.

Я глубоко вздохнула. Всю спальню пропитал запах утоленной страсти. Надо будет проветрить, пока Варенька не сунула сюда нос с ее неизменным «ты спишь?».

И простыни…

Хотя девчонки все равно все поймут.

Господи, о какой глупости я думаю.

– Глаша, я не хотел…

– Но ты сказал.

Я шагнула к комоду, где лежал его вчерашний подарок. Положила топорик ему на колени.

– Это была не благодарность. Это была капитуляция. А теперь убирайся.

Долго-долго мы смотрели друг другу в глаза. Только бы не зареветь снова.

Он встал и начал одеваться. Быстро и четко, ни одного лишнего движения. Армейская выучка.

Интересно, покидая другие спальни, он одевался так же быстро и четко?

Я отошла к окну. Матрена прошла с подойником в хлев. Федька поднял ведро из колодца, перелил воду. Рядом маячила Стеша с коромыслом, но парень что-то сказал ей и, подхватив два ведра, направился к дому.

Жизнь продолжалась.

И одно разбитое сердце не стоило слез. Как он там сказал? Не в первый раз. И не в последний. Потому что бабы – дуры. Потому что я тоже дура.

– Пожелаю вам доброго дня, Глафира Андреевна, – раздалось за спиной.

Я не хотела оборачиваться, но вспомнила кое-что.

Кое-что, о чем он должен знать, пока его кузина не наворотила новых дел.

– Варвара тоже сделала такой амулет. Правда, с дубовыми листьями, а не с геометрией. И она собиралась подарить его Нелидову.

– Что? – выдохнул Стрельцов, белея.

– Надеюсь, он не знаком с языческими традициями Скалистого края.

Стрельцов вылетел за дверь.

И дом окончательно проснулся от громового крика:

– Варвара!!!

Я рухнула на постель, давясь истерическим смехом и слезами одновременно.

1.3

На завтрак собрались молча. Тишина за столом была такой плотной, что я старалась лишний раз не задевать ложкой о тарелку. Марья Алексеевна укоризненно качала головой, но тоже молчала, и я не знала, радоваться ли этому или ее байки хоть немного развеяли бы напряжение. Варенька сидела, опустив покрасневшие от слез глаза. Каша перед ней оставалась нетронутой. Стрельцов, мрачнее грозовой тучи, сверлил скатерть таким взглядом, будто собирался прожечь в ней дыру.

Я заставила себя запихнуть в рот ложку каши.

– Глаша, прости, я… – начала было Варенька.

– Трапеза священна, Варвара, – ледяным тоном прервал ее Стрельцов. – Все неприятные вещи обсуждаются вне столовой.

Я медленно прожевала. Подняла на нее взгляд.

– Извини. Сейчас я не могу говорить на эту тему.

Я отложила ложку.

– Прошу прощения. У меня много работы.

Выходя из столовой, я услышала:

– Поделом тебе, душенька. Нечего было в чужие дела свой хорошенький носик совать. Думала, ты в романе, где сплошь поцелуи да свадьбы? В жизни за глупости платить приходится.

Я ускорила шаг. Захотелось зажать уши, лишь бы не слышать этого. Марья Алексеевна наверняка обо всем догадалась. Кажется, один из ее мужей служил в Скалистом краю, и она, когда Стрельцов устроил кузине разнос из-за когтя с самого утра, сложила два и два.

– Да вы сами только и делаете, что лезете в чужие дела! – выкрикнула Варенька с отчаянием в голосе. – Только и слышу от вас поучения! Вспомнить хоть ваши рассказы, как вы кавалеру в объятья падали! Это же… непристойно!

– Варвара!!! – От рыка Стрельцова загремели стекла.

– Не шуми, граф, – осадила его генеральша. – Нашумел уже с утра, весь дом на ноги поднял. Сергею Семеновичу, бедному, до сих пор икается, поди, вон даже к завтраку не вышел.

Я почти услышала, как исправник скрежещет зубами.

– А тебе, графинюшка, я вот что скажу. Когда до моих годов доживешь, когда троих мужей в могилу проводишь, шестерых детей на ноги поставишь, да еще столько же в младенчестве похоронишь, вот тогда и ума наберешься. И сможешь тоже в чужие дела лезть, потому что будешь знать, где вмешаться, а где и промолчать. А пока нос не дорос – сиди и слушай, чему старшие учат.

Варенька разрыдалась. Пролетела мимо меня, едва не сбив с ног, и исчезла на лестнице.

Да когда же этот дурдом закончится?

Успокаивать ее я не собиралась. Честно говоря, мне до сих пор хотелось схватить графиню за грудки и трясти, пока мозги на место не встанут. Сопровождая все это увещеваниями, совершенно не подходящими для девичьих ушей. Но Марья Алексеевна справится с воспитанием юной барышни куда лучше меня.

А мне надо бы проветриться. Обычно пристроенные на толстых древесных ветвях ловушки для пчел в моих лесах обследовали деревенские мальчишки. Я платила им ползмейки в день и пятак за каждую найденную заселенную ловушку, так что они старались. Но сегодня, наверное, стоит сделать это самой. Я велела оседлать свою лошадку, которой так и не придумала имя, влезла в найденные в кладовой штаны, на мальчика-подростка, судя по размерам.

И выругалась про себя, увидев маячащего у конюшни исправника. Если сейчас он начнет воспитывать меня за непристойно выставленные на всеобщее обозрение ноги…

– Глафира Андреевна, вам не следует выезжать из дома одной.

Я вздохнула. Как бы не надеть ему на голову ведро с опилками, что стояло неподалеку?

– Кирилл Аркадьевич, а вам не следует разгуливать без дела, пока не раскрыто убийство моей тетушки.

И неважно, что я остаюсь главной подозреваемой.

А что, если он принял это за попытку подкупа? При этой мысли меня замутило, но я заставила себя вежливо улыбнуться.

– У нас, – где-то внутри меня передернуло от этого «нас», однако улыбка осталась на лице, – обоих есть обязанности. Мои – следить за порядком в усадьбе, ваши – следить за соблюдением закона и ловить разбойников с контрабандистами. Поскольку поездка по окрестностям никаких законов не нарушает, давайте не будем мешать друг другу работать.

Кажется, его тоже передернуло, или это просто ветка качнулась и бросила тень на его лицо. В следующий миг статуя командора вернулась.

– Мои обязанности включают защиту от опасностей жителей уезда. Даже тех, кто сам ищет неприятностей. Пока в уезде, как вы справедливо напомнили, орудуют разбойники и контрабандисты, вам не следует выезжать из дома одной.

– И что с меня взять разбойникам? Старые штаны? – Я демонстративно оттянула их на бедре. – Девичью…

Я осеклась. Нет. Разревусь. Не время сейчас иронизировать о девичьей чести.

– Гусар с предложением руки и сердца или купец с долговыми расписками – вот все, что мне угрожает сейчас. И с тем и с другим я как-нибудь справлюсь.

– Я настаиваю.

– Управляющий знает, где я. Со мной Полкан.

Полкан, сидящий поодаль, гавкнул.

– Пса могут пристрелить.

– Пса могут пристрелить, лошадь может сломать ногу, я могу оступиться на лестнице и свернуть шею или, как Савелий, разбить голову на собственной пасеке, – огрызнулась я, теряя терпение. Подвела лошадь к пню, служившему приступкой, взгромоздилась в седло, делая вид, будто не замечаю попытки Стрельцова подставить мне руки. – И если вы закончили свои поучения, всего доброго.

Я пустила лошадь рысью, но не прошло и получаса, как за спиной послышался галоп. Я обернулась. Метрах в трехстах от меня по дороге двигался серый конь с всадником, которого я узнала сразу же.

Да чтоб его! Я подавила желание дать лошади шенкелей. Все равно он легко догонит мою старушку. Охота таскаться следом – пусть таскается. Лишь бы близко не подходил.

Он и таскался от ловушки к ловушке. Сегодня, как на грех, все оставались пустыми.

Не подошел.

Что расстроило меня еще сильнее.

Я надеялась, что, наездившись и уходившись за день, усну. Но сон не шел. Я ворочалась с боку на бок, то скидывая покрывало, оттого что жарко, то укутываясь в него, потому что холодно. Подходила к окну, чтобы раскрыть его, и через пять минут – чтобы закрыть.

Когда я в очередной раз сражалась с оконной рамой, внизу стукнула дверь. Шаги на крыльце я узнала – и сердце сжалось. Да что это за издевательство, я его по шагам узнаю, хотя надо бы выкинуть из головы.

– Что, пес, не спится? – сказал Стрельцов.

Полкан заскулил.

Мне не надо было смотреть, чтобы представить, как мой пес – предатель! – кладет голову ему на колени и позволяет трепать за ушами.

– И мне не спится.

Снова короткий скулеж.

– Все-таки я свалял редкостного дурака.

«Гав», – ответил Полкан.

– Что, говоришь, не в первый раз?

«Гав!»

Повисла тишина. Открылась и закрылась дверь. Я вздохнула и направилась к постели.

За стеной раздались решительные шаги. Я метнулась к двери, чтобы заложить ручку хотя бы кочергой, но было поздно. Стрельцов шагнул в спальню, притворил за собой дверь.

– Глафира Андреевна, я должен…

– Кирилл Аркадьевич, если вы еще раз попытаетесь извиниться за то, что произошло ночью… утром… неважно. В общем, еще одно слово, и дворянскому совету придется срочно выбирать нового исправника. Потому что прежний не сможет исполнять свои обязанности по причине телесных повреждений, несовместимых с жизнью!

– Я не намерен извиняться. – Он резко выдохнул, будто собираясь сигать в прорубь. – Глафира Андреевна, будьте моей женой.

Глава 2

2.1

– Вы с ума сошли, – вырвалось у меня.

Наверное, надо было радоваться. Да любая нормальная женщина на моем месте обрадовалась бы.

Значит, я ненормальная.

– Да, – ответил он так спокойно, будто соглашался, что за окном ночь. – Я – исправник, который влюблен в подозреваемую в убийстве. Я – дворянин, который соблазнил барышню. Я мужчина, который оскорбил любимую женщину, но вместо того, чтобы на коленях умолять о прощении, просит ее стать своей навсегда. Это безумие. Но это честное безумие.

Я сглотнула вставший в горле ком.

– И что будет, когда разум вернется к вам? – Голос все же подвел, пришлось шептать.

Он не ответил. Только смотрел. Смотрел так, будто в моей власти было убить его одним словом.

И все же мне придется произнести это слово.

– Страсть проходит. Вы знаете это куда лучше меня – вы старше, и вы мужчина.

Как трудно было выговаривать это «вы» после всего, что было совсем недавно.

– И когда она пройдет – вы возненавидите меня за то, что я согласилась. Поэтому…

– Глаша, – перебил он меня. – Я не знаю, что будет потом. Я знаю, что сейчас возненавидел бы себя за трусость, если бы не сделал тебе предложение. Не торопись с ответом. Пожалуйста.

Я обхватила себя руками, чтобы согреться, хотя в комнате было тепло.

– Ты предлагаешь рубить собаке хвост по частям. Я не буду говорить о том, что твоя семья никогда не примет опозоренную девицу, что такой брак погубит твою карьеру. Ты знаешь это сам. – Слова царапали горло, сухие и колючие. – Все куда хуже. Я не могу согласиться. Не потому, что не хочу. Ты – живое воплощение законности и порядка. Даже не в силу должности. Ты так устроен. Долг и правила – вот то, что по-настоящему важно.

– Не только, – сказал он.

Я выставила вперед ладонь, словно эта жалкая преграда действительно могла его оттолкнуть.

Словно это могло что-то изменить.

– Я – ходячее нарушение всех правил. Мне никогда не быть образцовой женой… Даже если я буду очень стараться. И рано или поздно ты устанешь от моей неправильности. Захочешь меня исправить, как уже пытался не раз. Я начну беситься и делать тебе назло. Мы слишком разные и почти не понимаем друг друга. – Я криво улыбнулась. – Совсем недавно мы оба в этом убедились. Когда страсть схлынет… мы превратим жизнь друг друга в ад.

И если в моем мире можно было просто разбежаться и забыть о существовании второго, то здесь это навсегда. Даже если мы разъедемся в разные концы страны, все равно останемся связанными. Брак – это не только любовь. Это дети и деньги.

При мысли о детях внутри что-то заныло. Нет. Ребенок усложнит все еще сильнее – хотя бы потому, что здесь дети остаются с отцом.

Кирилл не спорил. Потому что он тоже все понимал.

– Я слишком тебя… – Я сглотнула. – …уважаю, чтобы обречь нас обоих на это. До конца жизни.

В голове снова промелькнула картинка – я потрясаю клюкой с воплем «Я тебе покажу “разврат!”», только сейчас от нее хотелось выть, а не смеяться.

– Ад? – переспросил он, и я едва различала его слова сквозь звон в ушах. – Я был в аду и выжил. Но женский язык язвит больнее горской сабли.

– Прости. – Слово вырвалось само, хотя мне не за что было извиняться.

– За правду не извиняются. – Он помолчал. – Долг. Правила. Уважение. Такие важные и правильные слова. Но в них нет места любви.

Я открыла рот, но он перебил меня.

– Я тебя выслушал. Теперь послушай и ты меня. – Он покачал головой. – Это неправильно. Ты – женщина, живешь чувствами, я мужчина, который должен руководствоваться голосом разума, а сейчас получается наоборот. Но с тобой все неправильно. И все же – если быть вместе с тобой, или тебе со мной, глядеть друг на друга трезво – это ад, то что сейчас? Что мы сейчас делаем друг с другом?

Я всхлипнула.

– Поэтому нам…

Он шагнул ко мне, взяв мои ледяные ладони в свои руки – горячие и сильные, несмотря ни на что. Вот только голос у него тоже срывался.

– Я не Варенька, которая считает, будто чувства главнее всего и любовь побеждает любые преграды. Будет сложно. Очень. Ты права, я – человек правил. Но ты – единственное исключение. Что, если я скажу, что влюбился в твою неправильность? В твою смелость быть не такой, как все? Что я не хочу идеальную жену?

– Что это безумие, – прошептала я.

Он улыбнулся.

– Я не боюсь ада, Глаша. Если он и научил меня чему – смерть приходит, когда ты сдаешься. Не когда кончаются силы, а когда заканчивается воля. Знать, что потерял тебя навсегда просто потому, что ты решила, будто знаешь меня лучше, чем я сам знаю себя… – Он склонился к моим рукам. Надо было отдернуть их, но пальцы дрожали и мышцы не слушались. Он коснулся моих пальцев губами. – Это куда хуже, чем ад.

Он на миг ткнулся лбом в мои руки, а когда выпрямился, передо мной снова был исправник. Спокойный и уверенный.

– Я уеду утром. Должен уехать: дела. Но когда это расследование закончится, мы закончим и этот разговор. Доброй ночи, Глаша.

Я не смогла выдавить ни слова. Только смотрела, как тихо закрывается за ним дверь. Пока не осела прямо на пол, когда ноги перестали меня держать.

2.2

Не знаю, как я пережила это утро. Завтрак под бесконечные байки Марьи Алексеевны, демонстративное молчание графини, вежливую улыбку Стрельцова. Бросала ничего не значащие слова, играла роль хорошей хозяйки, снова провожающей гостя. Я надеялась, что Варенька, разобидевшись, уедет вместе с кузеном, но она даже не заикнулась об этом, как и он.

Наконец стук копыт стих.

– Мужчины – как погода, то солнце, то гроза, – задумчиво заметила генеральша, глядя в окно. – Главное, чтобы дом крепкий был да крыша цела, и тогда все равно, что там на улице.

– Вот насчет крыши я как раз и не уверена, – хмыкнула я.

Генеральша со вздохом отошла от окна, обняла меня, и я едва удержалась, чтобы не ткнуться ей в плечо – теплое, материнское – и не разреветься.

– Милая, крыша в доме – это душа хозяйки. Ежели в ней разлад, то и весь дом прохудится. Скажи мне как на духу – он тебя обидел али ты его?

– Какая разница? – Я мягко высвободилась из ее объятий. – Когда два упрямых барана сходятся на узком мосту, неважно, кто кого первым боднул. Оба свалятся в реку.

– Да уж, упрямства вам обоим не занимать. Ну ничего. Лучшее средство от душевных мук – мозоли на руках.

И верно. Я мысленно перебрала список дел и, отринув все – подождут полдня, – направилась к дворнику.

– Герасим, научи меня ульи ладить.

Дворник на миг замер с поднятым молотком. Бывший староста Воробьева, работавший с ним рядом, перестал пилить, озадаченно глядя на меня. Герасим постучал указательным пальцем по лбу, тыкнул в меня, извлек из кармана церу, с которой теперь не расставался, но вместо того, чтобы писать, стал водить по ней пальцем, будто читая.

– Да я не о том, – отмахнулась я. – Я тебя научила теории. В смысле, какими должны быть ульи. Научи меня руками работать.

Вроде и невелика премудрость сколотить деревянный ящик с крышками. Однако и в этом хватало своих тонкостей. А главное – непривычная работа занимала не только руки, но и голову, не пуская в нее лишних и совсем ненужных мыслей. Там меня и нашел Нелидов с бумагами. Я была благодарна ему за это, как и за то, что он деликатно не замечал красных пятен на моем лице и опухших век.

Слава богу, у меня было слишком много дел и слишком мало времени для бесполезных страданий.

За обедом Варенька выглядела так, будто это была не скромная трапеза в деревне, а как минимум как прием у самой императрицы. Спина прямая, движения отточенные, вот только на лице застыло выражение странной решимости, а в глазах появился тот стальной блеск, что и у ее кузена.

Что эта девица опять надумала?

Марья Алексеевна тоже все замечала, но не торопилась расспрашивать, явно давая Вареньке самой начать разговор. Нелидов, чувствуя назревающее напряжение, так старательно смотрел в свою тарелку, словно впервые в жизни ел гречневую кашу. Я от души ему посочувствовала: мало ему хозяйственных забот, так еще и вокруг сплошная драма.

Когда подали десерт, графиня решилась.

– Марья Алексеевна, Глафира Андреевна, – начала она, и голос ее прозвучал на удивление твердо, почти официально. – Я хотела бы уведомить вас, что воспользовалась оказией и отправила письмо моему другу, Алексею Ивановичу. Я пригласила его посетить нас в Липках с дружеским визитом.

Она замолчала, обводя нас вызывающим взглядом. В наступившей тишине было слышно, как жужжит пчела, запутавшаяся в кисее занавески.

– Ты прекрасно знаешь, что твой кузен будет категорически против, – медленно произнесла Марья Алексеевна, не отрывая от нее взгляда.

– Именно поэтому я и пригласила Алексея Ивановича, – отчеканила Варенька. – Вы все – и Кир, и вы, и даже ты, Глаша, – судите о человеке, которого никогда не видели. Вы считаете меня глупым ребенком, неспособным отличить истинные чувства от фальшивых. Я хочу, чтобы вы увидели Алексея Ивановича своими глазами. Чтобы вы сами убедились, насколько он благороден, умен и как сильно вы все были несправедливы. К нему. И ко мне.

Значит, графиня разобиделась на вчерашнюю выволочку от Марьи Алексеевны и решила доказать, что нос у нее вполне дорос и она взрослая, умная дама, которая прекрасно разбирается в людях. И чувствах.

– Марья Алексеевна, а вы знакомы с Алексеем Ивановичем? – поинтересовалась я.

– Наслышана. Игрок и жуир.

Нелидов стиснул чайную ложечку так, что побелели пальцы.

– Вы несправедливы! – вспыхнула Варенька. – Вы тоже судите по мнению света, а свет никогда не способен оценить по-настоящему выдающуюся личность! Свет любит ординарных – покорных и посредственных, тех, кто не смеет ни выделяться, ни иметь собственного суждения!

– И к какой из этих категорий ты относишь своего кузена и князя Северского? – вкрадчиво спросила я. – Их обоих выбрало на должность дворянское собрание.

– Дворянское собрание – деревенские помещики! Они… – Она осеклась.

– Недостойны называться светом, – все так же вкрадчиво закончила за нее я.

– Я не то хотела сказать!

– Если спросишь моего мнения, Глаша, пусть приезжает, – добродушно улыбнулась Марья Алексеевна. – Нечасто в нашу глушь заглядывают столичные блестящие кавалеры. Один вон уехал… – Она подмигнула оторопевшей Вареньке.

Щеки зарделись.

– Пусть приезжает, – согласилась я.

Пусть Варенька посмотрит на него не посреди блеска столичного света, а в мирке, который стал ей привычен и понятен, среди людей, которых она все же любит и ценит, – иначе бы не старалась так доказать, что она права.

И мы посмотрим.

2.3

Лешенька не показался ни в ближайшие дни, ни на этой неделе. Мне было все равно. Потому что в назначенный день не явился и Медведев. Вместо него мальчишка, сын станционного смотрителя, привез письмо. Написанное корявым почерком с орфографическими ошибками. Но на ошибки мне было наплевать. А вот на содержание…

«Ваше благородие, Глафира Андреевна! Пишу Вам в великом смятении. Дорога на Липки, которая выглядела для меня путем радостным и прибыльным, нонеча стала непроезжей. Завелся на наших торговых путях не зверь лесной, а прямо Кот Баюн из старых сказок. Сидит высоко, речи сладкие ведет, да всякому, кто заслушается, сулит он погибель верную. Говорят, когти у него железные, и кто ему поперек дороги встанет, тому несдобровать. Я человек простой, сказкам тем не верю, да только и проверять на своей шкуре, правду ли бают, охоты нет. А потому сижу тихо и жду, пока найдется на того Кота удалец, что сможет его с высокого столба согнать.

Уповаю на Ваше благоразумие и прощаюсь в надежде на скорую встречу, когда дороги снова станут безопасны.

Нижайше вам кланяюсь, купец Медведев».

Я молча вручила письмо Нелидову. Внутри все клокотало от ярости. Этот… Кошкин, так его и разэтак, пытается перекрыть мне кислород. Чтобы у меня не осталось никакой возможности, кроме как пойти к нему на поклон. С его деньгами он может надавить на любого купца уезда.

Только ли купца?

Не может ли быть, что мое прошение «потерялось» в губернском суде не просто так? Помнится, Марья Алексеевна доходчиво объясняла мне механизм «подмазывания» правосудия. Не обязательно подкупать судью. Чиновники из низов, через которых проходит вся черновая работа с документами, получают жалование, недостаточное даже для нищенствования. А у них дети. И даже ничего особо незаконного делать не надо. Потерять прошение. Недоложить нужный документ. Перенести срок заседания суда.

Чтобы я без бумажки оставалась лишь смотрительницей при своем же добре. Без вводного листа я не смогу продать ни пяди своей земли. И хотя я не собиралась этого делать, сама мысль о том, что я не могу распорядиться собственным имуществом, бесила почти так же, как мысль о том, что какой-то зарвавшийся нувориш считает, будто может купить все.

Или я демонизирую Кошкина и потерявшееся прошение – всего лишь следствие обычной человеческой безалаберности?

Нелидов отложил лист. Лицо его было спокойным, и мне стало стыдно за собственную злость. В конце концов, один зарвавшийся купчина – еще не весь мир.

– Вы хотите выслушать мои мысли по этому поводу или сперва изложите свои? – сдержанно поинтересовался мой управляющий.

– Да у меня особо и мыслей-то нет. – Я пожала плечами. – Самое простое решение – договориться с соседями и продавать свои товары через них. Естественно, за процент от дохода. Не может же Кошкин заблокировать торговлю во всей провинции?

– Не может. Но почему-то мне кажется, что вам не нравится это самое простое решение.

– Не нравится. Как не нравится любая зависимость. Я надеялась на самый простой вариант – договоренности с Медведевым, и вот расплата за то, что не позаботилась о других возможностях.

– Согласен. Это ставит вас в прямую зависимость от доброй воли соседей и их деловых интересов. Это вариант на ближайшее время – чтобы получить хоть какой-то доход здесь и сейчас, но как долгосрочная стратегия…

– Чтобы получить хоть какой-то доход здесь и сейчас, я могу сама поехать в Большие Комары, пройтись по тамошним лавкам и поговорить с хозяевами напрямую. Свечи нужны всем, как и мед. А еще лучше придумать что-нибудь с более высокой добавленной стоимостью.

– Добавленной стоимостью?

– Товар ценится дороже, чем сырье. Свечи дороже воска, сласти на меду дороже самого меда…

– Понял, о чем вы, – кивнул Нелидов. – Однако Кошкин может точно так же надавить на мелких лавочников, как уже надавил на купцов нашего уезда.

Я проглотила ругательство.

– Но есть ярмарка в Великом Торжище, куда большая, чем в столице. И там Кошкин бессилен. Это далеко и дорого, поэтому я бы предложил поговорить с соседями. Анастасия Павловна со своей копченой рыбой и сухим вареньем помогла местным купцам нажить неплохой барыш, но, думаю, она не откажется попробовать продать свой товар и в других местах. Если кто-то возьмется за организацию: у нее своих хлопот хватает. Копченые сыры Белозерской. Шерсть Соколовых. Зерно – почти у каждого, кто здесь есть. Если мы создадим товарищество, можем собрать хороший обоз и нанять охрану. Надежную охрану, возможно, даже из отставных боевых магов.

Звучало как план. Но работы с этим…

– Это уже не просто управление поместьем, – медленно произнесла я. – Это биз… в смысле, самостоятельное дело. Вы справитесь с этим параллельно вашим задачам управляющего?

Нелидов улыбнулся.

– Я хотел показать себя – вот и возможность. Придется справиться.

Но семнадцать отрубов в месяц – это смешно. Я колебалась недолго.

– Сергей Семенович, возможность показать себя – это отлично, однако хорошая работа заслуживает достойной оплаты. Я предлагаю вам войти в долю. Скажем, пятнадцать процентов от прибыли.

Если я что-то знала о бизнесе из прошлой жизни – так это то, что на хорошем управленце нельзя экономить.

Глава 3

3.1

У управляющего отвисла челюсть. Он открыл рот, снова закрыл. Достал из кармана платок и отер лоб.

– Глафира Андреевна. Это огромная честь для меня. Однако вам известно, что у меня нет капитала, чтобы вложить его в дело. А заем в моем положении – верный путь в долговую яму.

– То есть в принципе вы согласны? Вопрос только в капитале? – уточнила я.

– Если бы у меня были свободные средства, я согласился бы с радостью.

– Значит, соглашайтесь. У меня есть ресурсы. Мои земли, моя пасека, связи, пусть небольшие.

– Я бы не назвал дружбу первых лиц уезда небольшими связями, – улыбнулся он.

– Тем более. Однако капитал – это не только деньги. У меня нет того, что есть у вас. Глубоких познаний экономики в целом и местного рынка в частности… под рынком я, как вы понимаете, имею в виду не базар Больших Комаров.

Нелидов кивнул. Лицо его пошло красными и белыми пятнами.

– Понимания света. Память отказывается ко мне возвращаться, и то, что очевидно для вас, для меня – хатайская грамота.

Нелидов сочувственно кивнул.

– И… – Я лукаво улыбнулась. – Мужского пола. Который позволяет разъезжать по округе без сопровождающих, говорить с другими мужчинами тет-а-тет и обсуждать некоторые вопросы, скажем, в курительной комнате или за картами, куда дамы не допускаются. Это – ваш капитал. И он стоит тех пятнадцати процентов прибыли, которые я вам предлагаю. К тому же я рискую только деньгами. Вы – репутацией и будущим. Если вам нужно время подумать, я не стану торопить с ответом.

Он глубоко, прерывисто вздохнул.

– Мне не нужно время, Глафира Андреевна. – Нелидов прочистил горло. – Я… Я принимаю ваше предложение. И, клянусь честью, я сделаю все, чтобы вы никогда не пожалели об этом дне.

– Я рада. – Составьте договор, я изучу, и подпишем. Еще вам понадобится помощник – заниматься моим хозяйством.

Снова траты, будь они неладны! И это когда я уже начала рассчитывать на доход. С другой стороны, возможно, когда-нибудь я буду признательна несостоявшемуся жениху за возможность, которую я бы не увидела, не попытайся он загнать меня в угол.

– Я постараюсь справиться со всем сам, – вернул меня в реальность Нелидов. – Если пойму, что мне действительно нужен помощник, я вам скажу.

Не стоит обнадеживаться раньше времени. Пока мы обсуждаем планы. Которые еще десять раз могут сорваться: Кошкин не станет сидеть сложа руки.

– Хорошо. Теперь о добавленной стоимости…

Я все же высеяла подаренные Стрельцовым семена. Решилась на это не сразу, но Марья Алексеевна, с которой я поделилась сомнениями, потрепала меня по плечу.

– Мужчины дарят дамам цветы, чтобы те их радовали, – заявила генеральша. – Граф так и сказал, между прочим. А как они будут тебя радовать: во дворе, в теплице или целым полем на следующий год – это уж не его дело.

Но в моем плане на козинаки и халву был один здоровый изъян. От посадки до вызревания подсолнечника проходит сто двадцать дней, если дело не касается скороспелых сортов, которые тут явно еще не вывели. Сейчас оптимальная температура для того, чтобы их посадить и быстро вырастить, но осенью понадобится защита от заморозков. Теплица. Причем такая, в которую можно будет вставить стекла только по осени, потому что слишком высокая температура точно так же останавливает рост, как и чересчур низкая. Стекло дорого.

За советом я поехала к Насте – к кому же еще. В этот раз нам наконец удалось наговориться вдоволь. Но, как это обычно и бывает, разговор очень быстро перетек на темы, которые волнуют по-настоящему. Нет, обсуждали мы не мужчин. Работу.

Мы сумели договориться так, чтобы обе не остались внакладе. Мои – земля и пчелы, без которых семян просто не будет. Ее – работники и стекло. Моя доля урожая пойдет на козинаки и халву. Ее – на подсолнечное масло, которое здесь пока не знали. Оно прогоркает не так быстро, как льняное, и получить проще, чем самое распространенное здесь конопляное.

Так что сейчас недалеко от моей пасеки стоял каркас будущей теплицы, в который оставалось лишь вставить стекла, а под ним проклюнулись сквозь землю ростки.

Но халва и козинаки появятся не раньше следующего года, а придумать какой-то новый товар, с которым у меня не будет конкурентов, следовало сейчас.

Стоп. А почему я зацикливаюсь на подсолнечном семени? Халву можно сделать и из конопляного. Надо попробовать, что выйдет, и если выйдет хорошо – вот и необычный продукт, который можно продать задорого. Козинаки скопируют сразу, а халву можно и запатентовать, ее рецепт неочевиден. Правда, я до сих пор не получила ответ на свой запрос о привилегии на ульи, но и отправляя его, я знала, что дело это долгое и хлопотное.

А ближе к осени в лесах пойдет лещина, и я смогу убить сразу двух зайцев. Добыть сырье и дать крестьянам возможность дополнительного заработка на сборе орехов.

Нелидов, выслушав меня, кивнул.

– Я бы предложил еще вот что. Ваши товары должны выглядеть чисто и аппетитно. По-господски, чтобы не стыдно было преподнести их, скажем, барышне как диковинку. Тогда, даже если к осени партии будут относительно небольшими, они дадут ту самую добавленную стоимость, о которой вы говорили.

Когда мы закончили с планами на относительно отдаленное будущее, пришлось вернуться к настоящему. Веники точно не стоили того, чтобы тратить время и развозить их по лавкам, проще распродать их на рынке. Да и свечи тоже наверняка скупят на базаре. Брать ли с собой творог? Коровы доились исправно, Матрена не уставала восхищаться тем, сколько молока они дают. Наверное, тоже помогало благословение, но я была этому только рада. В леднике выстраивались аккуратные ряды горшочков, закрытых промасленной бумагой. Попытаться найти сбыт сейчас или подкопить товар для осенней ярмарки? Пожалуй, стоит прощупать почву здесь – не вездесущий же Кошкин! Почтовые станции, другие места, где много проезжающих, которым пригодится еда в дорогу.

Значит, нужно приказать Нелидову подготовить все, чтобы как можно быстрее распродать запасы на рынке Больших Комаров.

– Завтра никак, – огорошил меня он. – Вам понадобится свидетельство на право торговли на рынке. Разрешение от управы благочиния для торговли собственным товаром собственными силами. Ни то, ни другое не получить без вводного листа. И придется нанять продавца – а такого, чтобы обманывал в меру, еще поискать.

Вот же зараза, и тут мне Кошкин подгадил!

– И что, нет никаких вариантов?

– Были бы вы крестьянкой, могли бы торговать на рынке с утра до обеда. Без всяких свидетельств, и даже без платы за место, если со своей телеги.

– Так это же отлично! С утра продадим то, что продастся на рынке, а после обеда проедусь по лавкам. Только надо придумать, где оставить телегу, не на ней же по городу разъезжать.

– Да, но кого вы пошлете? Ваши работники никогда не покидали деревни. Герасим достаточно сообразителен, но он немой.

– Значит, надену сарафан и поеду сама.

Нелидов хватанул ртом воздух.

– Глафира Андреевна! Это невозможно!

3.2

– Почему? – вытаращилась на него я.

Он помолчал, явно подбирая слова. Покачал головой.

– Иной раз вы ставите меня в тупик. Проще объяснить, почему небо синее. Однако попробуйте это оспорить и…

– Легко, – пожала плечами я. – На закате оно красное. Ночью – фиолетовое. И существующие законы физики вполне позволяют это объяснить. Так объясните же, какие законы запрещают мне надеть сарафан и поставить телегу с товаром на рынке?

Думается мне, Стрельцов бы тут же привел пяток цитат из устава благочиния. Я заставила себя не вспоминать о нем. Не сейчас.

– Кирилл Аркадьевич на моем месте сказал бы, что это попытка вести торг без уплаты установленных пошлин и сборов, присвоив себе права крестьянского сословия, к которому вы не принадлежите. – Нелидов словно читал мои мысли.

– То есть работать как крестьянка я могу. А торговать как крестьянка – нет? – Я сложила руки на груди, в упор глядя на него. – Где здесь логика, Сергей Семенович?

– Работа – это ваше личное дело. Честный труд почетен для любого сословия. Однако вы пытаетесь обойти закон.

Я не выдержала.

– Я никого не убиваю и не обкрадываю! Я готова заплатить и пошлину, и сбор за место, и любой налог, который требуется! Но кто мне это позволит? Вы же сами сказали, что я не могу получить ни один документ без вводного листа. Сколько я буду его ждать? Год? Десять? Суды неторопливы, вы знаете это куда лучше меня.

– Да, но…

Я не унималась.

– Что толку в благоволении первых лиц уезда, если Кошкин просто подкупит пяток мелких чиновников и суд каждый раз будет откладываться на неопределенное время из-за очередной проволочки? Не будет же председатель дворянского собрания или исправник контролировать каждого клерка! А мне все это время голодать в полном соответствии с законом? В конце концов, я могу пожертвовать суммы, равные необходимым пошлинам, дворянской опеке. Пошлины пополняют казну, казна тратится на благо государства. Пусть мои деньги помогут вдовам и сиротам, в этом тоже есть благо государства. Пока ситуация с вводным листом не разрешится, будем соблюдать дух, а не букву закона.

– Вы меня с ума сведете, – проворчал Нелидов, и на миг мне почудились интонации Стрельцова.

Нет, не тот страстный шепот в темноте спальни, а начало очередной нотации о том, как подобает или не подобает себя вести барышне.

Оказывается, не почудились.

– Торговля противна существу дворянства, писал в своем наказе государь еще четверть века назад. Дворянин живет доходом со своей земли и с государевой службы. Торговать… это даже хуже, чем наняться к кому-нибудь работать.

– Но вы нанялись работать.

– Мне нужно содержать мать и сестру. И мы говорим не обо мне лично, Глафира Андреевна. Мы говорим о мнении света. Том мнении, о котором вы, как вы сами признались, имеете довольно смутное представление. Да, жалованная грамота дворянству позже отменила запрет на торговлю, позволив дворянам иметь на своей земле фабрики и продавать оптом все, что произвели на своей земле. Но у нас, в провинции, до сих пор живы старые мнения.

Я ошалело моргнула.

– Погодите. Дворянин живет доходом со своей земли. Но он не может продавать то, что произвел на своей земле. Воля ваша, Сергей Семенович, но звучит не слишком последовательно.

– Может, но оптом. Не зазорно продать то, что выросло на вашей земле, заезжему купцу. Или создав товарищество, как мы с вами собирались, – в таком случае вы не торговка, а держатель пая. Дворянка, торгующая с телеги, в розницу, одетая крестьянкой… Когда вас узнают, скандал будет чудовищный.

– Если узнают.

– Когда узнают. Прошу прощения, что напоминаю о вашей репутации, но… В уезде будут говорить только об одном. Что дворянка Глафира Верховская опустилась до торгашки. Это унизит не только вас, но и дворян всего уезда.

– Господи, какой же бред, – выдохнула я. – Какой непроходимый, идиотский бред!

Нелидов выпрямился.

– Вы называете бредом дворянскую честь?

О боже! Смогу ли я когда-нибудь по-настоящему понять этих людей?

– Дворянская честь состоит в том, что мы пользуемся привилегиями и не можем быть подвергнуты телесным наказаниям, так?

Нелидов кивнул.

– Закон позволяет мне торговать. Жалованная грамота дворянству от самого императора это разрешает. Почему же соблюдение закона государева унижает честь? Да, я помню про разницу между тем, чтобы договориться с купцом, и тем, чтобы самой встать за прилавок. Но торговля – это тоже работа. Такая же честная работа, как, скажем, сколачивать ульи, или вываривать воск, или приколачивать ступеньку, если уж на то пошло. Так почему честная работа должна оскорбить мою честь?

Нелидов вздохнул – который раз за этот недолгий разговор.

– Формально… формально вы правы, Глафира Андреевна. Закон на вашей стороне. Жалованная грамота действительно дает вам возможность торговать. – Он опять вздохнул. – Но есть закон писаный, а есть закон обычая, закон света. И он, увы, часто оказывается сильнее. Закон не запрещает графу самому чистить сапоги, но если он это сделает, его сочтут чудаком. А если дворянка встанет за прилавок… Свет решит, что она либо сошла с ума, либо окончательно пала. Закон защитит ваше имущество, но он не защитит вашу репутацию. А для дворянки репутация – это все. Вы уже столько сделали, чтобы ее восстановить, и хотите разрушить все одним днем.

– Но мне некого послать. Вы – дворянин, значит, тоже не встанете за прилавок. Все остальные слишком молоды или слишком простодушны. Герасим немой. Хорошо, свечи полежат до осени, пока вы оформите товарищество. Творог из ледника тоже никуда не денется – хотя ледник не бесконечен, вы можете поехать в город и пообщаться с лавочниками… если к тому времени Кошкин не надавит и на них, как надавил на купцов нашего уезда. – Я фыркнула. – Удивительно, сколько хлопот из-за одной несговорчивой барышни. Но веники… Воз веников не повесишь на чердаке. Нам нужно большое, сухое и проветриваемое помещение. У нас его нет. Значит, мы рискуем к осени получить вместо веников гниль или труху. А за них уже заплачено крестьянам.

Он открыл рот, я перебила его.

– Вы скажете, лучше потерять деньги, чем честь, и я соглашусь с вами. Но Савелий, будь он неладен, обеспечивал крестьян постоянным приработком. Да, незаконным. Однако крестьяне вряд ли об этом знали: барин нанял – они выполнили. К тому же, когда дети голодают и каждая змейка – сокровище, никто не будет вспоминать о законе. Значит, мне нужно думать о приработке для крестьян на моих землях. Чтобы они не взбунтовались. Чтобы доверяли мне. Чтобы не отправляли своих детей в город с рядчиком, который продает их как бесправную скотину. Вот в этом – настоящее бесчестье.

3.3

Нелидов молчал. Долго. Но по лицу его было видно, что он по-прежнему не согласен со мной. Я была уже уверена, что он просто запретит мне ехать в лучших традициях исправника, когда он сказал:

– Я не могу вас переспорить. На каждый мой аргумент вы находите два. Но если вы поступите по-своему, это будет катастрофа, и… Все наши планы, все, что мы обсудили с вами, рухнет. Никакого товарищества. Никакой ярмарки. И соседи вряд ли захотят иметь с вами дело. Потому что люди не любят, когда кто-то бросает вызов обычаям. Даже Северские, хоть оба большие оригиналы и на многое готовы смотреть сквозь пальцы, не смогут и не захотят вас защитить.

– Да кто меня узнает? Я ни разу в жизни не была в Больших Комарах! Я же не… – Чуть не брякнула «селебрити». – …Государыня императрица, чей портрет на каждой монете!

– Глафира Андреевна, как вы с вашим умом можете быть наивней ребенка! Вас видели обе ваши деревни. Стоит кому-то из крестьян встретить вас на рынке, через четверть часа будет знать весь уезд. Я не говорю о людях Северских, у которых вы гостили. О людях Белозерской. Да даже если никто из знакомых не попадется. Вы – дворянка, и в вас узнают дворянку. Все в вас говорит об этом. Ваша белая кожа, ваши руки…

Я невольно бросила взгляд на сломанный ноготь, который я не успела подпилить. Нелидов покачал головой.

– Посмотрите на руки хотя бы Матрены.

В этом он был прав, но не так-то просто оказалось отказаться от идеи, которая выглядела такой перспективной.

– Я могу выкрасить лицо и руки луковой шелухой. Прополоть пару грядок перед отъездом.

– Надеть старые лапти и сарафан, сгорбиться и имитировать крестьянский говор. Но взгляд вас выдаст. Прямой и внимательный взгляд, а не робкий и подобострастный. Стоит вам отвлечься, вы выпрямитесь. Вы будете выглядеть ряженой, Глафира Андреевна, и привлечете еще больше внимания. Скандал неизбежен. Я не способен вас отговорить, не могу вам запретить. Но я не стану вам помогать. – Он глубоко вздохнул. – Можете уволить меня, если хотите.

Теперь пришла моя очередь долго молчать.

– Хорошо, я вас поняла. Тогда давайте подумаем, можем ли мы поступить как-то по-другому?

Нелидов медленно выдохнул.

– Я думал…

– Что я прикажу вам заткнуться и исполнять приказы? Или уволю? Я, конечно, бываю самодура. – Я хмыкнула. – Но не настолько, чтобы не понять: если вы готовы отказаться от перспективы, которую вам посулили, значит, дело серьезное. Маскарад отменяется. Однако проблема остается: веники сами себя не продадут. А еще у меня в планах были ягоды и грибы, когда они пойдут. Итак, если я не могу торговать лично и не могу кого-то нанять, что нам остается, кроме как идти на поклон к соседям? У которых, как вы верно заметили, хватает собственных забот.

Снова повисло молчание. Я не торопила Нелидова, хотя у самой фантазия иссякла полностью.

Наконец, он перестал рисовать на листе бумаги абстрактные фигуры и поднял голову.

– Вы поедете не как торговка. Вы поедете как хозяйка. Как вы и планировали, наносить визиты. Хозяевам лучших гостиниц, при которых есть бани. Владельцу лучшей банной конторы. Аптекарям, которым нужен воск. Держателям трактиров неподалеку от почтовых станций – только упаси вас господь зайти в сам трактир.

– Полагаете, слухи о том, что Кошкин не желает, чтобы со мной торговали, еще не разошлись?

– Разошлись, – подтвердил он. – Поэтому вы сегодня же напишете вашей подруге, княгине Северской, что хотели бы наладить поставки в город, но сталкиваетесь с «некоторыми трудностями». Княгиня – женщина умная, как и ее супруг. О том, что вы пользуетесь их покровительством, уже услышали все. Теперь услышат и об их недовольстве новым положением дел.

– Князь не будет рисковать своими делами ради меня.

– Он и не будет рисковать, – сказал Нелидов. – Он будет защищать вас. Точнее, даже не вас. Существующий порядок. Князь – председатель дворянского собрания. Его обязанность – заботиться о членах этого собрания, особенно о тех, кто оказался в беде. А ваша ситуация – это прямой вызов всему дворянству уезда. Купец пытается диктовать свою волю дворянке, разорить ее, принудить к браку. Если председатель дворянского собрания позволит этому случиться, что решат другие? Что любой богатый мужик может вертеть дворянами, как ему вздумается? Это удар по репутации не только его, но и всего сословия. Защищая вас, он защищает честь мундира. Своего и всех остальных.

– А купцы окажутся между молотом и наковальней.

– Окажутся, – кивнул управляющий. – Именно поэтому вы не будете требовать от них невозможного. Вы будете предлагать купить несколько вязанок свечей для собственных нужд. Вы будете задавать вопросы. Вы, дворянка, хозяйка поместья, скажете владельцу лавки: «Милейший, до меня дошли слухи, будто купец Кошкин запрещает вам покупать воск на моей пасеке. Надеюсь, это лишь досужие сплетни? Ведь вы же – вольный человек и сами решаете, с кем вести дела, не так ли?» Кто-то откажет. Кто-то не посмеет отказать и купит немного, а потом будет ждать…

– Кто кого заборет, – хмыкнула я.

Нелидов улыбнулся.

– Поэтому я не возлагаю все надежды на ваши визиты. На рынке вы тоже выставите свой товар. Как вы и планировали, на крестьянской телеге с крестьянами-торговцами. Пусть на рынке торгует Герасим, а Матрена будет его языком. А я… – Он улыбнулся. – Буду тем, кто я есть. Недавно вернувшимся из Готтинбурга молодым человеком, увлекшимся заморскими теориями. Я буду проводить полевое исследование. Изучать спрос на сельскохозяйственные товары среди крестьян, чтобы потом написать еще один заумный трактат, который никто не станет читать. Это позволит мне быть неподалеку, наблюдать за процессом и вмешаться, если что.

Глава 4

4.1

Когда повозка, миновав городскую заставу, въехала на мощенную булыжником улицу, я невольно подалась вперед.

Большие Комары не пытались казаться столицей, но и захудалым городишкой не выглядели. Видимо, сказывалось влияние императорского двора, проводившего здесь лето. Мощеные улицы. Кое-где, правда, мостовая оставляла желать лучшего, и было очевидно, что в слякотную пору в этих местах бывает грязно. Ровные ряды домов: когда мы миновали окраину, не осталось ни одного вросшего в землю или покосившегося. Двухэтажные каменные особняки – богатых купцов и зажиточных дворян, как пояснил мне Нелидов – сияли свежей желтой и нежно-голубой краской. Деревянные дома людей попроще были выкрашены в неброские серые и кофейные тона, на которых выделялись белоснежные наличники и резные карнизы. Перед многими домами были разбиты палисадники, и сейчас в них буйно цвели пионы, ирисы и ранние розы.

Мы не стали заезжать на сам рынок. Остановились на краю площади. Чуть дальше виднелись аккуратные навесы, за ними каменные строения, напомнившие мне гостиный двор. Но здесь теснились крестьянские телеги, а кто-то и вовсе торговал с расстеленной на земле холстины.

Герасим втиснул нашу телегу между возом, груженным глиняными горшками, и телегой, с которой бойкая баба предлагала «холстины беленые». Где-то кудахтали куры и хрюкали поросята.

Матрена пристроила на край телеги доску, застелила полотном, начала аккуратными рядами выкладывать веники. Руки у нее дрожали. Герасим покачал головой. Тронул Матрену за локоть. Взял веник и с улыбкой шагнул к проходящей мимо даме в летах, не так чтобы заступить дорогу, но чтобы его заметили. Та смерила Герасима взглядом с ног до головы. Посмотрела на веник.

– И почем?

Герасим все с той же улыбкой растопырил пятерню. Кивнул на Матрену. Та пискнула:

– По пятаку, матушка. Хорошие веники, свежие, пышные, душистые.

Герасим кивнул ей почти с гордостью.

Женщина взяла веник, встряхнула. Придирчиво оглядела.

– Да за пятак я у Сидоркина три возьму. Давай по три змейки, и я сразу десяток заберу.

Матрена побледнела. Растерянно посмотрела на меня. Вспомнив, что ей велели спрашивать Герасима, а не барыню, ойкнула и повернулась к дворнику. Тот едва заметно качнул головой.

– Не могу, барыня. – Видно было, что эти простые слова дались Матрене с трудом.

– Мужика своего, значит, слушаешь, – кивнула женщина. – Суров, поди, мужик, с таким не забалуешь.

Матрена, красная как маков цвет, опустила глаза. Герасим кхекнул в бороду.

– По четыре отдашь, и по рукам, – обернулась покупательница к Герасиму. – Десяток за сорок змеек – хорошая цена.

Дворник кивнул и подставил ладонь. Медленно пересчитал монеты и широким жестом указал на телегу – выбирай, мол.

Наконец покупательница ушла. Герасим улыбнулся Матрене. Та снова зарделась. Решившись, набрала в грудь воздуха и крикнула:

– Венички… кому венички!

– Думаю, они справятся, – сказал Нелидов. – Пойдемте, кликну вам извозчика.

День закрутился в пестром калейдоскопе улиц, вывесок, лиц и запахов.

Тощий пожилой тевтонец обнюхал кусочек воска – не знаю, что он пытался понять сквозь густой аромат камфары – пожевал его. Разломил, долго и пристально изучал излом. Растер воск в руках, а потом растопил в фарфоровом тигле и пропустил через сито прозрачную жидкость – как будто и так не было ясно, что примесей в воске нет.

– Гут, фройляйн. Ошень гут!

Я приготовилась к долгому торгу, но аптекарь согласился сразу. То ли я продешевила, то ли «иноземец» еще не привык к местным торговым обычаям.

Я просто не смогла проехать мимо булочной от которой на всю улицу разносился теплый запах свежей выпечки и корицы. Купила себе калач – выехали затемно, и я успела проголодаться – по медовому прянику для своих домашних и диковинку – сахарный петушок на палочке для Катюшки.

Хозяин бани торговался долго и с удовольствием, словно компенсируя быстрое согласие аптекаря. На мой осторожный намек о Кошкине лишь хохотнул: «Ко мне в баню придворные ходить не гнушаются, а один раз сама императрица-матушка пожаловала» – и пустился в пространный рассказ о том, как ради высочайшего визита пришлось на целый день закрыть баню для посещений. Он даже велел принести резную шкатулку, в которой хранился злотник – монета, подаренная самой императрицей.

Я поняла намек и мимолетно упомянула в разговоре чету Северских. Купец разулыбался, но торговаться стал еще азартнее, будто это было проявлением особого уважения. Мы договорились, что я привезу ему еще березовых веников, а как березовый лист станет слишком жестким и грубым – дубовых. И, самое главное – липовых, нежных, целебных, которые заготавливают лишь пару недель перед цветением. Не зря же мое имение называется Липки.

Не обошлось и без отказов. Кого-то для меня не было дома, у кого-то внезапно не нашлось средств, а кто-то уже давно и прочно работал с «другими уважаемыми господами». Может, и правда работал – в конце концов, я не на пустое место приехала.

Как бы то ни было, я возвращалась на рынок уставшая от тряски по мостовой и разговоров, но довольная. Да, это были не многомиллионные контракты. Все же лиха беда начало.

Веников на телеге почти не осталось. Матрена, разрумянившаяся и веселая, нахваливала барышне товар: «Венички легкие. Усталость как рукой снимают, кровь разгоняют, душу радуют». Я даже остановилась на миг, не сразу узнав в этой бойкой торговке забитую бабу. Герасим встретился со мной взглядом, улыбнулся так гордо, словно это он сам лишь несколько часов назад боялся поднять глаза на людей.

Я улыбнулась им в ответ, взгляд скользнул по толпе… и улыбка приклеилась к лицу, когда неподалеку я увидела Заборовского.

4.2

Он снял шляпу и поклонился, широко улыбаясь. Я стиснула зубы. Больше всего мне хотелось просто повернуться к Заборовскому спиной. Однако этикет – так его и разэтак! – требовал, чтобы отказ в приветствии был элегантным и малозаметным для третьих лиц, но абсолютно ясным для адресата. Проигнорировать поклон – все равно что в наше время обложить матом вместо «здравствуйте».

Так что пришлось едва заметно кивнуть и отвести взгляд, выискивая в толпе Нелидова. Где он там со своим «полевым наблюдением»?

Заборовский сузил глаза, поняв намек. Отвернулся, тоже выглядывая кого-то. Подошел к мужчине с медной бляхой на темно-зеленом мундире и начал ему что-то говорить.

Мелькнула и исчезла серебряная монета – а может, мне это померещилось.

Мужчина с бляхой двинулся к моей телеге, и народ расступался перед ним, кланяясь.

Улыбка сползла с лица Матрены, она опустила глаза в пол, затеребила подол сарафана. Герасим посмурнел.

Откуда-то из толпы вынырнул Нелидов, встретившись со мной взглядом, качнул головой.

Я мысленно ругнулась и пошла к телеге.

– Так-так… – протянул мужчина. Взял веник двумя пальцами, покрутил его с таким видом, будто извлек из ямы нужника. – Это что за сор?

Матрена побледнела, глядя в землю.

– Телегу и товар я конфискую. Нечего всяким деревенщинам жителям нашего славного города дрянь продавать.

– Позвольте, что тут происходит? – вмешался Нелидов. – Господин квартальный надзиратель, на каком основании вы собираетесь конфисковать товар у этих крестьян?

– Ваше благородие, я тут за порядок отвечаю. Вы пытаетесь противодействовать законной власти. – Квартальный ухмыльнулся. – Может, эти веники вовсе краденые, а вы, ваше благородие, хотите воров от правосудия уберечь?

– Батюшки, да что ж это делается-то! – всхлипнула Матрена.

Я прибавила шагу. А квартальный, кажется, уже почувствовал запах крови. Или легкой наживы.

– Я гляжу, вы, ваше благородие, больно уж печетесь об этих торговцах. Уж не в доле ли с ними? Али товар этот краденый и есть – ваш?

Нелидов побелел от ярости.

– Да как вы смеете!..

– А то как же, – не унимался смотритель, играя на публику. – Все мы знаем, как оно бывает. Иной барин, что состоянье свое проиграл, не побрезгует и мужицким промыслом поживиться. Вон, поглядите, добрые люди! Дворянин, а за воров вступается! Может, нам его самого к исправнику отвести, для дознания?

Толпа загудела. Кто-то неодобрительно, кто-то – с откровенным злорадством.

– Это мои люди, – ровно и четко произнесла я. Внутри все клокотало от злости, но голос оставался ледяным. Я запомнила урок, невольно преподанный мне мужем Матрены. – Я – Глафира Андреевна Верховская, дворянка. И я даю вам слово…

Квартальный, который поначалу осекся, опомнился.

– Барышня, не ваше это дело с властями спорить. Если у вас какие-то вопросы – идите, жалуйтесь исправнику. Он разберется.

– Кирилл Аркадьевич разберется, не сомневаюсь, – кивнула я. – Он любит гостить в нашем имении. Я обернулась. – Сергей Семенович, вас не затруднит взять извозчика и доехать до управы? Или подождите. Будьте любезны, найдите мне перо и чернила. Я напишу Кириллу Аркадьевичу, чтобы вам не пришлось долго объяснять.

– Как прикажете, Глафира Андреевна.

Квартальный нахмурился, пытаясь понять, не блефую ли я. Я улыбнулась.

– И заодно Виктору Александровичу об увиденной мною сегодня попытке нарушения порядка человеком, призванным смотреть за порядком. Похоже, кто-то должен сторожить сторожей.

И тут из толпы раздался звучный голос.

– Ах, Глафира Андреевна, какими судьбами! – Заборовский подошел ближе. – Неужели решили лично проверить, по какой цене мужики овес продают? Похвальное рвение для хозяйки. Или… – добавил он чуть тише, но так, чтобы слышали все. – Или дела имения настолько плохи, что вы вынуждены лично торговать с телеги?

– Эраст Петрович, почему я не удивлена, – пропела я. – Вы, как всегда, судите всех по себе.

Вокруг все старательно делали вид, будто заняты собственными делами. Не забывая коситься в нашу сторону. Еще бы, нечасто баре выясняют отношения.

– В отличие от ваших, мои дела идут прекрасно, – продолжала я. – Настолько, что я даже могу позволить себе благотворительность.

Я указала на Матрену и телегу.

– Вместо того чтобы, подобно вам, развлекаться охотой и картами, я приняла на себя заботу о своих крестьянах. И не поленилась лично проследить, чтобы никакой недобросовестный делец их не обобрал и каждая змейка, заработанная честным тружеником, попала в его, в смысле, ее кошель.

– Благотворительность? Браво! – Заборовский демонстративно похлопал в ладоши. – Ты как всегда щедра, душа моя. – Он понизил голос, но шепот его был слышен всей площади. – Особенно по ночам. Так что же, теперь ты раздаешь свою… благосклонность мужикам? – Он указал на Герасима.

Кто-то хихикнул.

Нелидов потянул с руки перчатку.

– Сергей Семенович. – Я не повысила голос, но Нелидов замер. – Ваша перчатка стоит дороже, чем весь господин Заборовский. Не стоит марать ее. Лучше помогите Герасиму собрать товар. Торговля на сегодня окончена.

Толпа, до сих пор гудевшая, притихла. Неужели это я вдруг обрела такую чудодейственную силу убеждения? Нет. Народ начал расступаться и кланяться.

К нам приближался исправник.

Он был еще слишком далеко, чтобы мне присесть в реверансе. Но, кажется, теперь я не одна. Я снова улыбнулась Заборовскому.

– А может, продать вам эти веники, Эраст Петрович? Сходите в баню. От вас смердит куда сильнее, чем от моего дворника после целого дня работы в хлеву.

– После вас, душа моя, после вас. Впрочем, тебе это не поможет… Тело-то можно отмыть. Но замаранное грязью имя – никогда. Твое имя давно пахнет отнюдь не розами.

Стрельцов скрестил руки на груди и замер. Сейчас на его лице не было даже того любопытства, как когда он наблюдал за моим спором с Кошкиным. Статуя.

Внутри что-то сжалось. Я сглотнула вставший в горле ком. Похоже, все оскорбленные отказом мужчины одинаковы. Зря я надеялась на его благородство. Придется рассчитывать только на себя.

4.3

Я улыбнулась.

– Знаете, Эраст Петрович, вы правы. Мое имя действительно пахнет не розами. Оно пахнет медом, воском и честным трудом.

– И нищетой, – ухмыльнулся он.

– Господь велел нам в поте лица добывать хлеб свой. Я благодарю Его за то, что избавил меня от вас. И за урок, им преподанный. Жаль только, что Он выбрал для этого урока такое никчемное существо.

– Однако вы помнили обо мне все эти годы, – самодовольно протянул Заборовский.

– Помнила. Как помнят вкус рвоты после дурной пищи. И больше не тащат в рот что попало.

В толпе загоготали. Заборовский побелел.

– Ах ты шлюха!

Кто-то ахнул, кто-то взвизгнул.

– Господин Заборовский, – раздался холодный голос.

Все стихло. Заборовский обернулся.

– А, Кирилл Аркадьевич. Вы видите, что себе позволяет эта… особа!

– Я вижу нарушение общественного порядка. – Он обвел взглядом притихшую толпу. – Вы тоже это видите, господа?

Кто-то поддакнул. Стрельцов кивнул сам себе.

– Квартальный! Почему не пресек?

– Так я, ваше благородие…

– Зайдешь в управу, я с тобой потом побеседую. – Исправник снова повернулся к Заборовскому. – Еще я вижу попытку публичной клеветы и нанесения умышленной обиды. – Его голос стал жестче. – Что, согласно Манифесту о поединках и восстановлении порядка в дворянском обществе, является тяжким преступлением, за которым следует судебное разбирательство и лишение чести.

Заборовский скрежетнул зубами.

– Это было… в порыве гнева. Глафира Андреевна, я приношу вам свои извинения.

Он широко улыбнулся исправнику.

– Извинения принесены публично. Я могу быть свободен, господин исправник?

– Не торопитесь.

В голосе Стрельцова не было ни единой эмоции. Так мог бы говорить оживший свод законов, и меня передернуло от этого тона.

– Позвольте мне как исправнику этого уезда уточнить некоторые детали. Вы, Эраст Петрович Заборовский, были осуждены за участие в дуэли с Павлом Андреевичем Верховским, разжалованы в рядовые и сосланы в Скалистый край.

– Я отбыл свое наказание и выслужил прощение, – вскинулся бывший гусар.

– Похвально. Однако вам должно быть известно, что отбытие наказания за одно преступление не искупает другие. Вы, господин Заборовский, только что, в присутствии десятков свидетелей, произнесли клевету в адрес дворянки. Согласно манифесту о поединках, это тяжкая обида в присутствии многих. Это первое.

В толпе зашептались.

– Второе – вы заявили о неспособности Глафиры Андреевны вести хозяйство должным образом и мнимой нищете. Мало кто согласится иметь дела с плохой хозяйкой. То есть вы не только оклеветали ее, но пытались нанести почтенной помещице экономический ущерб, распространяя порочащие ее слухи.

Заборовский побелел.

– Но я лишь высказал мнение!

– Вы нанесли публичное оскорбление дворянке. Раньше вы уже были осуждены и сосланы. Теперь вы вновь совершаете преступление против чести. Повторное преступление наказывается ужесточенно.

– Вы в своем уме? – возмутился Заборовский.

Стрельцов продолжал перечислять тоном робота:

– Согласно уложению о наказаниях, вам грозит заключение в крепость на срок от восьми месяцев до полутора лет, штраф в размере от пятидесяти до пятисот отрубов. Если же уездный суд признает ваши действия особо оскорбительными для дворянского сословия, возможно лишение некоторых прав состояния и повторная ссылка на службу в удаленные гарнизоны. – Стрельцов тонко улыбнулся. – Вы, между прочим, только что поставили под сомнение и мой разум, что может быть расценено как оскорбление представителя власти при исполнении.

Заборовский открыл рот, но слова застряли у него в горле. Он посмотрел на меня, и в его глазах была уже не ярость, а откровенный страх. Я же смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме горечи. Что бы ни произошло дальше, оно не вернет ни мертвых, ни ту девочку, которая поверила в настоящую любовь.

– Однако, – сказал Стрельцов, и его тон чуть смягчился, давая Заборовскому призрачную надежду. – Закон также предполагает возможность примирения сторон. Если госпожа Верховская сочтет ваши извинения достаточными и подаст прошение о прекращении дела…

Заборовский опустился на колено.

– Глафира Андреевна, я…

Я честно попыталась найти в душе хоть каплю жалости.

– Не позорьтесь, Эраст Петрович. Я не приму ваших извинений. Никогда. Кирилл Аркадьевич, я настаиваю, чтобы этот человек ответил по всей строгости закона.

Взгляд Стрельцова на мгновение потеплел, но он тут же снова надел маску бесстрастного исправника.

– Что ж, так тому и быть. Гришин!

Из толпы вывинтился пристав.

– Арестовать господина Заборовского. Предъявленные обвинения: публичная клевета, нанесение оскорбления дворянке и… – он посмотрел на Заборовского, который инстинктивно сделал шаг назад, – …сопротивление законным требованиям представителя власти. Доставить в участок.

Заборовский дернулся, когда Гришин взял его за локоть.

– Вы пожалеете об этом!

Стрельцов остался невозмутимым.

Гришин и подскочивший квартальный повели бывшего гусара прочь. Толпа молча расступалась. Стрельцов повернулся ко мне.

– Глафира Андреевна. – Его голос звучал так же бесстрастно, но глаза улыбались. – Вам придется проехать со мной, чтобы дать официальные показания.

Глава 5

5.1

Собраться с мыслями удалось не сразу. Я знала зануду, готового воспитывать меня по поводу и без. Помнила страстного и нежного любовника в темноте спальни. Героя, готового пожертвовать собой ради остальных – там, в омшанике, когда он уже закрывал собой шипящую гранату и, если бы не магия Вареньки… меня передернуло при этой мысли. Но сейчас – точнее, пару минут назад – передо мной стоял безжалостный инквизитор. Паук в паутине, хладнокровно наблюдающий, как шершень бьется, пытается жалить, не понимая, что каждый рывок запутывает его лишь сильнее. Пока не придет время впрыснуть яд.

Такой Стрельцов пугал до озноба.

Знаю ли я этого человека на самом деле?

– Сергей Семенович, пожалуйста, присмотрите, пока Матрена и Герасим собирают товар, и можете отправляться с ними домой, – приказала я, сама удивляясь, как спокойно звучит мой голос.

– Но… Глафира Андреевна, как же будете возвращаться вы сами? Вы не можете оставаться в городе одна. Я должен вас сопровождать.

– Глафира Андреевна будет не одна, – вмешался Стрельцов. Обернулся к Матрене. – Поедешь с барыней в управу.

– За что, ваше благородие? – охнула она.

– Не «за что», а «зачем», – улыбнулся он. – Люди плохо болтают о барышнях, которые разъезжают по городу наедине с мужчиной. Даже если мужчина – исправник, а поездка связана с необходимостью правосудия.

Показалось мне или в его голосе промелькнуло что-то похожее на сожаление?

Я заколебалась. Дуэнья была нужна мне как собаке пятая нога, но…

Но как же я скучала!

И он, кажется, тоже. Потому что сейчас на меня смотрел не исправник, заботящийся о приличиях. Мужчина, во взгляде которого я видела то, в чем не хотела признаться самой себе. Если мы останемся наедине, одного прикосновения хватит, чтобы я потеряла голову. Чтобы мы оба потеряли голову.

А голова мне еще пригодится.

Но лучше бы тут не было Матрены.

– У людей языки что помело, как начнут мести – не остановишь, – согласилась она.

– Но мы уже ездили с вами к Северским.

Что я несу? Мало мне только что разразившегося скандала, надо окончательно похоронить остатки репутации? Чтобы Марья Алексеевна потом не смогла защитить очередную оступившуюся Глашу, Машу или Дашу?

– Тогда мы не ехали в одной коляске. Тогда возницей был пристав. Тогда вы направлялись в гости к княгине. Тогда, наконец, я не был… – Он стиснул челюсти, будто пытаясь остановить неосторожные слова. – Я не был вынужден останавливать господина Заборовского. Любая ваша оплошность сейчас подтвердит его слова в глазах общества. Глафира Андреевна, почему вам нужно напоминать об этом?

– Потому что я – дура, – вырвалось у меня. – Простите.

Щеки зарделись. От стыда или от его взгляда?

– Однако Матрена не поможет Глафире Андреевне вернуться в имение, – очень вовремя вмешался Нелидов.

– У меня есть выезд, и я доставлю обеих в усадьбу. Тем более что дела снова требуют моего присутствия в деревне.

Нелидов кивнул. Меня так и подмывало спросить, как продвигается расследование, но не здесь. И не сейчас.

В коляске извозчика оказалось всего два места. Матрена двинулась было к козлам, но Стрельцов жестом указал ей на коляску, а сам устроился рядом с кучером. Матрена сдвинулась в угол, сжалась, стараясь занимать как можно меньше места. Я сделала вид, что не заметила ее смущения и того, как она всю дорогу смотрит на свои стиснутые на коленях руки. Сама я пыталась разглядывать город – но дома, мимо которых я проезжала днем, не узнавались и не оставались в памяти. Взгляд то и дело возвращался к прямой спине Стрельцова. Воздух между нами словно наэлектризовался, так что дышать было тяжело.

Мимо лица промелькнуло что-то светлое. Я машинально отмахнулась. Бумажная птичка изменила направление и упала прямо в руки гимназисту. Тот озадаченно посмотрел на нее, толкнул в бок приятеля. Переглянувшись, оба шмыгнули в кондитерскую. А из окна богатого особняка, мимо которого мы проезжали, раздался пьяный смех. Со второго этажа слетела еще одна птичка, и еще. Я оглянулась. За нашими спинами начал собираться народ. Мужики, бабы, мальчишки с криком и смехом тянули руки, пытаясь поймать летящих в окно птичек.

– Останови, – велел Стрельцов извозчику. – Прошу прощения, Глафира Андреевна.

Он направился к дому. Я тоже вылезла из коляски, разглядывая сцену.

Молодой человек, стоящий в оконном проеме, выглядел ровесником Кирилла, может, чуть моложе. Золотистые кудри рассыпались по высокому лбу, черты лица правильные. Если бы не мутный, расфокусированный взгляд и алая краска, заливающая щеки, с него можно было бы писать ангела. Не пухлого херувимчика с крылышками, а падшего ангела. Молодой человек был безбожно пьян. Одной рукой он оперся о раму, второй потряс бумажкой.

В толпе одобрительно засвистели.

– Это ж деньги! – ахнула Матрена. – Муж из города привез, показывал. Ассигнации.

Она выговорила это слово старательно, будто заученное. Добавила:

– И все же медь да серебро – оно вернее будет.

Молодой человек в пару движений сложил очередной самолетик и запустил в толпу.

– Кирилл Аркадьевич! Сокол вы наш ясный! – радостно закричал он, высовываясь в окно так, что я испугалась: упадет! – Вот уж не ждал! Поднимайтесь к нам, выпейте со мной! Мне сегодня невероятно везет!

Из глубины комнаты донесся чей-то недовольный пьяный голос:

– Алексей, брось свои глупости! Вернись за стол! Я должен отыграться!

– Да погоди ты! – отмахнулся пьяный. Снова свесился через подоконник. – А где же ваша прелестная кузина? Ванька, открой!

Дверь отворилась. Через некоторое время исправник появился в окне рядом с Алексеем. Сказал что-то коротко и жестко – я не расслышала, но смеяться пьяный перестал. Окно закрылось, задернулась штора.

На улице разочарованно загудели. Исправник вышел на крыльцо.

– Разойдись.

Он говорил негромко, но услышали, кажется, все. Народ заворчал, я напряглась, однако люди начали расходиться. Стрельцов дождался, пока прохожие снова двинутся по своим делам, и только тогда вернулся к коляске.

– Вам не следовало выходить из двуколки, – сказал он, подавая мне руку. – Они могли взбунтоваться, и тогда вам пришлось бы быстро уезжать.

Он был прав, поэтому я молча влезла в коляску.

– Еще раз прошу прощения за задержку. – Стрельцов взобрался на козлы. – Столичная золотая молодежь. Считают, что весь мир у их ног.

Повозка тронулась.

– Иногда я жалею, что полвека назад государь отменил обязательную службу для дворян, – с горькой усмешкой добавил Стрельцов. – Возможно, тогда таких вот… пустых прожигателей жизни было бы меньше.

Он помолчал, глядя перед собой, и добавил уже тише:

– А может, и больше. Тех, кто сломался бы, не выдержав.

5.2

Молчание стало еще более вязким, тягостным. Не знаю, о чем думал Стрельцов. Я – о том, не был ли этот красавчик предметом воздыханий Вареньки. Что сказала бы она, увидев его сегодня – если, конечно, я не ошибаюсь в своих догадках. Ужаснулась бы? Или объявила бы пьяный кураж щедростью и широтой души? У влюбленных барышень мозг отключается напрочь – и я тому отличный пример.

Я прекрасно понимала и страх Стрельцова за кузину, и ее отчаянное желание доказать, что она уже взрослая. Его попытки защитить – и ее право учиться на собственных ошибках, потому что не родилось еще ни в одном мире подростка, способного научиться на чужих.

Вот только плата за ошибки может быть чересчур велика. И этому я тоже отличный пример.

Стоит ли говорить Вареньке, что я, возможно, видела в городе ее идеал – в далеко не лучшем свете? Не поверит. Скажет – не он. Или решит спасать падшего ангела – ведь исключительно настоящей любви ему не хватает, чтобы осознать истинные ценности.

Стоит ли говорить Стрельцову о приглашении? Да. Однозначно – да. Я поежилась, представив его реакцию, и начала подбирать слова.

Как ребенок, честное слово.

Я так и не раскрыла рта, пока мы подъезжали к управе. Пока поднимались по трем ступенькам лестницы и шли по полутемному коридору – и Стрельцов приказывал какому-то служащему послать к нему за его выездом. Наконец мы подошли к двери кабинета.

– Посиди здесь, – велел он Матрене, указав на скамью. Жестом пропустил меня вперед.

Закрылась тяжелая дверь. Мир исчез. Остались только его руки, сжавшие мои плечи, и его лицо совсем близко.

– Я скучал, – выдохнул Кирилл.

И этот едва слышный шепот стер из памяти и Вареньку, и Кошкина, и Заборовского.

Я потянулась навстречу его губам – требовательным, настойчивым, будто он хотел наверстать все дни разлуки одним поцелуем. Не было больше хладнокровного исправника, одним словом разогнавшего толпу. Был мужчина, который целовал меня так, будто эти секунды наедине – все, что у нас есть.

И так оно и оказалось, потому что миг спустя он отстранился. Прижался лбом к моему.

– Во всем здании слуховые трубы, – шепнул он. – Я схожу с ума.

С видимым усилием он отступил. Одернул китель.

– Пожалуйста, Глафира Андреевна. – Он указал на стул.

Я помедлила: колени не держали.

– Позвольте. – Кирилл подхватил меня под руку, и пальцы едва заметно погладили мой локоть.

Я рухнула на стул, он устроился по другую сторону крытого зеленым сукном стола. Вовремя. В дверь постучали.

– Да, – сказал Стрельцов.

Слуга, или как его там, внес в кабинет поднос с чайными приборами. Я старательно уставилась в окно, делая вид, будто меня не интересуют всякие там…

Кирилл сам разлил нам чай.

– Глафира Андреевна, я должен извиниться. Вас как дворянку я должен был расспросить у вас дома, а не везти в управу. Но нужно было…

– Не стоит. – Я прокашлялась. – После той отвратительной сцены на рынке я готова была убраться хоть в камеру.

– И простите меня за медлительность. Я должен был…

Я покачала головой.

– Я поняла, почему вы не вмешались сразу. И… – Я взяла чашку и тут же поставила ее обратно, боясь расплескать. – Не буду врать, на миг мне показалось, будто вам нравится то, что вы видите. Простите. Я привыкла, что мужчины сперва бьют… швыряют перчатку, потом думают. Но вы дали Заборовскому закопать себя самому, и это… потрясает. Вы – опасный человек, Кирилл Аркадьевич.

Он отставил чашку. Потянулся через стол, накрыл мои пальцы своими и тут же снова выпрямился, будто и не было этого мимолетного прикосновения, от которого по нервам пробежал ток.

– Не для вас.

– Очень на это надеюсь. – Я улыбнулась. – Хотя, не скрою, я бы с огромным удовольствием наблюдала, как бы вы дали ему по наглой роже.

– Это было бы недостойно дворянина, – тонко улыбнулся он.

Притянул к себе лист бумаги.

– Поскольку речь идет о деликатных вещах, я сам побуду вашим писарем. Но… Я должен понимать: вы отдаете себе отчет в том, что не все будут деликатны. Я вынужден буду выпустить Заборовского под домашний арест до суда, и, как бы я ни пытался ускорить процесс, он будет затягивать его со своей стороны, и все это время ваше имя будут полоскать в гостиных.

Я криво усмехнулась.

– Как всегда: беспутная девка загубила хорошего мальчика. Даже если у мальчика уже седые муд…

Стрельцов закашлялся.

– Простите, мужественные усы, – поправилась я.

Когда он снова выпрямился, в его глазах плясали смешинки. Но они исчезли, когда он заговорил.

– К сожалению, вы правы. Если вы хотите продолжить это дело, у вас есть несколько путей. Самый простой – уехать на воды. Марья Алексеевна с удовольствием ссудит вам…

– Исключено, – перебила я. – Вы видели мои финансовые документы. А Марья Алексеевна и без того была так добра, что купила у меня совершенно ненужную ей вещь.

– Та шаль прекрасна, и ее можно передать по наследству внукам, – возразил Стрельцов. – Однако понимаю. Бегство – не в вашем характере. Значит, вы пойдете в атаку. Сегодня же, сейчас же напишете княгине Северской.

– Я не могу все время прятаться за спиной Нас… Анастасии Павловны. Только сегодня я писала ей…

Он жестом прервал меня.

– Вы не будете прятаться за ее спиной. Вы попросите ее вместе с вами и Марьей Алексеевной навести визит Крутогоровым. В присутствии обоих супруга вы выразите хозяйке сочувствие. Вы будете очень сожалеть, что ее желание помочь ближнему втянуло ее в безобразный скандал. Она приняла в своем доме вернувшегося из ссылки, представила его свету как всё осознавшего и раскаявшегося, и что? Он в шаге от повторной ссылки. Ее имя теперь будут трепать на всех углах как имя той, что привезла к вам этого господина – пусть и с благой целью примирения. А Денис Владимирович? Скандал может повредить его деловым интересам.

– Поняла, – медленно произнесла я. – Она сама растерзает Заборовского за то, что тот подставил ее под удар. Вы коварны, Кирилл Аркадьевич.

– Я практичен. Итак, давайте начнем с самого начала.

5.3

– Насколько с начала? Как я уже говорила, я не помню…

Исчез кабинет. Исчез внимательный взгляд Стрельцова. Тесная комната, пропахшая прогорклым салом: хозяин постоялого двора экономит на свечах. Заборовский… Эраст читает письмо. Я обнимаю его за плечи, прижимаясь щекой к виску. Взгляд падает на строчки, и я торопливо отвожу его: некрасиво читать чужие письма. Даже если я узнаю почерк.

– Что пишет батюшка?

Плечи Эраста каменеют. Он резко – так что я теряю равновесие и едва не падаю – встает и бросает письмо в камин.

– Ты возвращаешься домой.

– Мы едем домой? К нам? А когда ты представишь меня своей матушке?

– Никогда. Ты едешь домой, Глаша.

Я задыхаюсь от его взгляда, полного злобы.

– Но…

– Сегодня утром я получил письмо от моего друга, который был свидетелем в церкви. Венчание недействительно.

– Что?

Утром не было никакого письма? Или его привезли, когда я спала?

Этого не может быть. Просто не может.

– Священник оказался расстригой.

Слова долетают словно сквозь вату. Я слышу их, но не понимаю. Не могу понять. Губы Эраста продолжают шевелиться, но звук пропадает. Или это я пропадаю?

Пальцы немеют. Сначала кончики, потом целиком кисти. Холод поднимается вверх по рукам, и я смотрю на них – чужие, белые, не мои. Это не со мной происходит. Это сон. Дурной сон.

Ноги подкашиваются, я медленно оседаю на пол. Не падаю – просто складываюсь, как марионетка с обрезанными нитями. Юбки вздуваются вокруг, и я тупо смотрю на узор ткани. Вышитые васильки. Я сама вышивала. Неделю назад? Месяц? Год? Время потеряло смысл.

– …слышишь меня? Глафира!

Его голос где-то далеко-далеко. Я пытаюсь поднять голову, но она слишком тяжелая. Или это я слишком легкая? Пустая. Выпотрошенная, как та кукла, из которой вынули опилки.

Эраст хватает меня за плечи, встряхивает. Голова болтается как у тряпичной куклы. Я вижу его лицо – злое, чужое – но не чувствую ничего. Ни боли от его пальцев, впивающихся в плечи. Ни страха. Ни даже удивления.

Ничего.

– Глафира Андреевна! Глаша! Слышишь меня?

Резкая вонь нашатыря пробилась в сознание. Совсем близко – встревоженное лицо Стрельцова. Он склонился надо мной, одной рукой поддерживая под лопатки, другой держал у носа…