Медь и серебро

В настороженной тишине, перебиваемой едва слышным многоголосым шёпотом, похожим на шелест сухой листвы, неожиданно раздался мелодичный звон. Все пятнадцать человек семьи Елагиных, присутствующие на похоронах старейшины клана, дружно, будто китайские болванчики, повернулись на этот необычный для кладбища звук. К толпе, стоящей у развёрстой могилы, медленно приближалась молодая симпатичная девушка, одетая в чёрные кожаные брюки и такого же цвета куртку, наряд плотно облегал её изящную, стройную фигуру. Звон издавали маленькие колокольчики, висящие на тонких запястьях рук, вокруг шеи поверх воротника-стойки, а также на щиколотках ног, обутых в узкие ботинки на небольшом каблуке. Одной рукой незнакомка что-то собирала в воздухе, затем это незримое перекладывала в другую руку, которую сжимала в кулак так крепко, что пальцы побелели от напряжения. От каждого её движения колокольчики издавали красивый, нежный звук, от него на душе у присутствующих людей стало тепло, спокойно и умиротворяющее. Поглядев на лицо неожиданной гостьи, Денис вздрогнул. Он не сразу узнал свою одноклассницу, но по мере узнавания его словно водопадом окатило чувствами стыда, сожаления и вины. И хотя с момента их последней встречи прошло больше семи лет эти эмоции по-прежнему остро-болезненные. Ему казалось, он исцелился от них, загнал в глубину памяти случившееся в школе. Сумел убедить себя: это вовсе не предательство, а просто глупая ошибка юности. Однако при одном только взгляде на Ольгу вся его тщательно выстроенная защита мгновенно рухнула. Как от малейшего камешка, сдвинутого с места, начинается камнепад, так и его ум мгновенно очистился от шелухи прошедших лет. Сердце сначала замерло, а потом забилось в горле, не позволяя нормально дышать. Кровь отхлынула от лица, превратив его в белую болезненную маску. Не шелохнувшись, Денис молча наблюдал, как Ольга, не обращая внимания на его родственников, остолбеневших от удивления, стала кружить возле них, собирая что-то невидимое, но явно знакомое ей в пучок. Обойдя всех присутствующих на погребении, она приблизилась к гробу, бросила быстрый взгляд на лицо покойницы. Удовлетворенно кивнув, протянула руку, быстрым движением схватила это что-то, добавила к уже находившемуся в другой руке. Тело Ольги внезапно дёрнулось, ноги на пару секунд оторвались от земли и зависли над примятой пожухлой травой. Это походило на то, как если бы её кулак сжимал большую связку гелиевых шариков, и они неожиданно подняли тело девушки в воздух. Только вот никаких шариков не было видно, но все движения Ольги подразумевали, они всё-таки имелись. Денис не верил своим глазам, бывшая одноклассница прилагала титанические усилия, удерживая странные «шарики», тащившие её тело вверх и в сторону. Несмотря на прохладную погоду, короткие светлые волосы на висках Ольги намокли, на прямом аккуратном носу и высоком лбу выступили капли пота. С нижней губы, закушенной до крови, на подбородок упали несколько алых капель, глаза бывшей одноклассницы цвета чернослива ещё сильнее потемнели от напряжения. Проходя мимо двоюродной бабушки Дениса Киры Тимофеевны, Ольга вдруг наклонилась к ней и что-то быстро прошептала старушке на ухо. Лицо восьмидесятилетней женщины помертвело и стало похожим на лик её столетней свекрови, лежащей в помпезном дорогом гробу. Ольга миновала родственников Дениса и, двигаясь странной дёргающей походкой меж памятников и крестов, скрылась из вида. Скованность, оцепенение и некоторое потрясение от присутствия необычной и кажется, немного сумасшедшей незнакомки покинули Елагиных, и они, перебивая друг друга, заговорили. Дмитрий Иванович сухонький, согбенный старичок поправил очки на крючковатом носу и, не обращаясь ни к кому конкретно, поинтересовался:

– Кто-нибудь знает эту даму? Может объяснить мне, что сейчас здесь происходило?

К огромному удивлению Дениса ответ дала его мать. Тряхнув осветлёнными кудрями, немного скрывающими пухлощёкое лицо с гладкой кожей, она заявила:

– Это я её пригласила.

Дмитрий Иванович поднял седые кустистые брови, открыл рот для следующего вопроса, но ничего произнести не успел, перебил его брат.

Александр Иванович, будучи младше на два года, удивительным образом, словно близнец, сильно походил на старшего брата. Он поднял трость, указывая на гроб.

– Потом разберёмся с тем, кто и зачем позвал сюда эту чудаковатую девицу. Разве сейчас не важнее проводить нашу маму в последний путь?

Родной дед Дениса Фёдор Иванович шумно вздохнул, нехотя приблизился к гробу, поцеловал икону, стоящую возле деревянного бортика, потом осторожно приложился губами к бумажному венчику на лбу покойницы.

– Мама, простите меня за все обиды, вольно или невольно нанесённые вам. И я прощаю вам всё, в чём виновны вы.

Его действия и слова, немного изменяя, повторили и остальные родственники, затем с явным облегчением отступили в сторону, давая возможность кладбищенским рабочим опустить гроб, а затем засыпать яму.

Денис с усилием сказал положенные слова, но поцеловать венчик на лбу прабабки заставить себя не смог. Впрочем, и два его двоюродных брата тоже этого не сделали. Серафима Пантелеевна до своего столетия не дожила ровно месяц. В детстве эта маленькая, худенькая старушка напоминала Денису Кащея Бессмертного. Когда он родился, ей исполнилось семьдесят шесть, она уже тогда выглядела древней. Ему казалось: прабабка совершенно не меняется, разве что кожа на лице, покрываясь новыми морщинами, съёживается сильнее. Будучи деятельной особой Серафима Пантелеевна в отличие от своих сыновей и невесток всегда двигалась шустро, поэтому на своих нерасторопных членов семьи часто покрикивала, а главное, не верила ни в какие болезни и собиралась прожить больше века. Здоровье у неугомонной старушки резко ухудшилось лишь в последние месяцы перед её именинами, но и тогда она не сдалась, стала бороться с недомоганием всеми силами. Тело Серафимы Пантелеевны превратилась в высохший скелет, в котором громким и пронзительным оставался лишь голос. И этот голос девяносто дней не давал покоя ни её детям, ни внукам, ни правнукам. Серафима Пантелеевна так ухитрилась довести своих родных, что не осталось ни одного человека, который мысленно бы не пожелал старушке: поскорее заткнуться навсегда. Были и другие причины, по которым никто не скорбел о смерти прародительницы. Три года назад Серафима Пантелеевна созвала семейный совет, чтобы провозгласить последнюю волю.

– Мне девяносто шесть. Я не молодею. – Услышав смешки правнуков, старуха грозно оглядела молодых шалопаев. – Да не молодею. Пора подумать о наследстве. Но раз оно моё, то я решаю, как с ним поступить. Хочу выбрать достойного наследника, который продолжит моё дело.

Дмитрий Иванович как школьник робко поднял руку.

Серафима Пантелеевна бросила взгляд на старшего сына, выглядевшего одного с ней возраста, впрочем, и средний семидесятивосьмилетний Александр смотрелся не лучше. Не дети, а дряхлые старички, будто ровесники ей. Только третий сын Фёдор радовал глаз моложавостью, высоким ростом и крепкой фигурой и не скажешь, что ему семьдесят пять.

– Ну, говори уже. Чего ты там мнёшься, – буркнула она.

– Мама, вы уж извините, что перебиваю. Нас трое братьев, у каждого своя семья, не лучше ли наследство разделить по справедливости тоже на три части. А там уж каждый из нас решит, такую долю выделить своим родным.

Серафима Пантелеевна фыркнула.

– Я пробовала по справедливости, но вы чуть не угробили семейное дело. Едва успела спасти от разорения гостевые дома. Или забыли, что натворили? И деток таких же непутёвых произвели на свет. Ладно бы родили по несколько штук, было бы из кого выбирать, а так тьфу, – она сердито сплюнула. – По одному только сыну и расстарались. И эти, – Серафима Пантелеевна ткнула пальцем во внуков, – по вашим следам пошли. Тоже по одному сыну родили. Почти за сто лет семья Елагиных увеличилась лишь на пятнадцать человек. Курам на смех. А эти, – она уставилась на трёх правнуков, – здоровые лбы, двум уже под тридцать, но жениться не собираются. Ладно, Дениске всего двадцать четыре, я его не тороплю, но остальные… Если и дальше так пойдёт, род Елагиных вымрет. В общем, сама выберу, кому оставить наследство. Я должна понаблюдать за вашими семейками. Вы давно живёте отдельно от меня, я уж и позабыла, какие вы. Поэтому каждый сын с семьёй на год переедет ко мне в дом, а по истечении трёх лет решу, кому оставить денежки и семейное дело.

Александр Иванович хмыкнул.

– Мама, вы сами сказали, что не молодеете. А если умрёте раньше трёх лет? Что тогда? Не лучше ли составить завещание заранее?

Серафима Пантелеевна сморщила нос. Едва сдерживая раздражение, язвительно произнесла:

– За это, сынок, не беспокойся. Я собираюсь жить долго. Значит так, на следующей неделе ты и твоё потомство, – она сделала паузу, – все без исключения: и семья внука, и правнучек перебираетесь ко мне.

Михаил возмутился:

– Бабуль, а я-то тебе зачем нужен? Давно отдельно от родителей живу.

– А вдруг я тебя выберу? – усмехнулась Серафима Пантелеевна. – Отказ переехать – автоматически означает отказ от наследства. Твоё право: можешь не появляться на моём пороге.

С того достопамятного дня и начались мучения Елагиных. Стиснув зубы, все терпели капризы, упрёки, поучения, а иногда и откровенные издевательства Серафимы Пантелеевны. Старушка будто нарочно, впрочем, так оно и было, третировала пожилых сыновей, великовозрастных внуков и немаленьких правнуков. Испытывая их терпение, проверяла характеры на прочность. Неизвестно чего она хотела, но добилась одного: члены её семьи перессорились между собой и отдалились друг от друга. Одна ветвь семьи Елагиных подозревала другую в нечестной игре за наследство и лишь себя считала достойной награды за год пыток в родовом доме. Видя, что старая женщина наслаждается моральными мучениями близких, почему-то никому не пришло в голову проверить её у психиатра. Всех словно заворожило будущее богатство. А делить было что. На счету у Серафимы Пантелеевны имелось немало денег и недвижимости. Один трёхэтажный дом неподалёку от моря на тихой пешеходной улице курортной Анапы чего стоил. А ещё были три больших гостевых дома на Пионерском проспекте, там, где располагалось большинство санаториев города. Они ежегодно приносили хорошую прибыль. На четвёртый год семье Дмитрия Ивановича снова пришлось заступить на вахту в проклятом всеми доме. Серафима Пантелеевна, как и обещала, собиралась жить долго, но к огромной радости клана Елагиных спустя три месяца скончалась.

Прибывшие на похороны родственники успели поскандалить в первый же день. Напряжение между членами семьи, можно было, как сливочное масло, резать ножом. Александр Иванович подозревал, что брат перед смертью матери мог уговорить её переписать всё на него. Дмитрий Иванович обижался и уверял, что не делал ничего дурного. Фёдор Иванович, пытаясь утихомирить братьев, получил лишь порцию упрёков и от одного, и от другого. Повздорили между собой и женщины. Только правнуки заранее не стали делить шкуру неубитого медведя, молча слушали перебранку старших.

На кладбище искры недоброжелательства и отголоски ругани так и витали в воздухе, гася торжественность прощания с покойницей. Появление чудной девушки удивительным образом очистило их головы от тяжёлых, мрачных, злых мыслей, и немного облагородило души, настроив на нужных лад. Они не связали изменение настроения с незнакомкой, но все ощутили себя так, будто на них внезапно снизошло просветление.

Возвращались Елагины с кладбища умиротворённые, спокойные, рассаживались в машины неспешно и солидно, как и полагается немолодым людям.

Денис, прежде чем сесть за руль своей «Лады», огляделся по сторонам.

– Высматриваешь чокнутую девчонку? – поинтересовался у него двоюродный брат Кирилл. – Не туда смотришь. Байкерша вон там. – Он показал себе за спину.

Денис глянул поверх плеча брата. Надев шлем, Ольга щёлкнула массивной подножкой, ловко уселась на мотоцикл, завела его и через минуту проехала мимо них.

– Нет, она не байкерша. Просто ездок. «Бизон» моцик недорогой, лёгкий, простенький, скорость развивает лишь до семидесяти километров, моторчик «Honda», проверенный, надёжный, а ещё у него автоматическая коробка передач, но особых навыков управления не требуется. В общем, машинка для девочек, – поделился своими познаниями Михаил, большой любитель мотоциклов. Почти всё, что он зарабатывал, тратил на тюнинг и новые детали для своих любимых двухколёсных агрегатов.

Молодые Елагины хоть и были двоюродными, имели общие черты: чёрные густые брови, блестящие карие глаза и крупные носы. Мужественную внешность парней смягчала глубокая ямочка над верхней губой, из-за чего рисунок губ становился выразительным и чётким, тем самым добавляя рту привлекательность. Каким-то образом одинаковые черты распределялись у ребят так, что они выглядели совершенно по-разному. Этому способствовали и причёски. Денис носил короткую стрижку, у Кирилла была средняя длина волос, Михаил длинные ниже плеч волосы завязывал в хвост.

– Необычная девочка, – задумчиво проговорил, глядя вслед уехавшей Ольге Кирилл. – Кто-нибудь понял, что она делала на кладбище? А что ещё важнее, кто она вообще такая?

Михаил усмехнулся. Он был самый наблюдательный из братьев и сразу заметил, как на незнакомую девушку смотрел Денис.

– Уверен, Дэн знает кто она, хотя… и для него её появление неожиданность. Ладно, садитесь в машину, предки уже укатили. Не хочется пропустить самое интересное – оглашение завещания. Баба Кира несильно заморачивалась – уже пригласила нотариуса.

Денис не стал отвечать брату. Появление одноклассницы взбудоражило, всколыхнуло полузабытые ощущения – больше содержания завещания он жаждал узнать у матери, где она встретила Ольгу? И что о ней знает?

Денис сел за руль, братья забрались на заднее сиденье. Через полчаса «Лада» остановилась у большого дома, больше похожего на графскую усадьбу. Особняк, расположенный неподалёку от городского универмага, окружали высокие роскошные пихты, поднявшие свои макушки выше крыши. В открытые ворота виднелись авто на которых приехали родственники и родители парней. У самого забора сиротливо прислонился мотоцикл.

– Ни фига себе! – воскликнул Кирилл. – Девчонка и сюда прибыла. Как думаете зачем? А вдруг она чья-то незаконнорожденная дочка? Так сказать новый наследник Серафимы Пантелеевны, а значит, наш конкурент. Вот это был бы сюрприз!

– Тогда я ей не завидую, – ухмыльнулся Михаил. – Наши милые родичи быстро прикопают девочку под пихтами.

Длинные пряди волос, обрамляя лицо, выбились из его прически. Это смотрелось весьма забавно. Глядя на брата, Денис ухмыльнулся, ему невольно вспомнилась смешная реклама шампуня, в которой крутой рокер девичьим жестом отбрасывал на спину, хорошо вымытую пышную гриву.

– Это вряд ли, – однако, сомнение сквозило в его голосе. – У неё нет ни одной черты Елагиных. Она светловолосая и белокожая, а мы все смуглые.

– Точно ничего общего с нами, – подтвердили Михаил. – И глаза у неё ненашенские. Прямо как тёмные омуты. – Он поёжился. – Б-р-р-р. Глянешь и рухнешь по самую макушку в неизвестную жуткую глубину.

– Ты и глаза успел разглядеть? – изумился Кирилл.

– Одного взгляда достаточно, чтобы мороз по коже пробежал. Они у неё не просто тёмные, фиолетовым отсвечивают.

Денис вспомнил, что в школе из-за неразборчивых связей матери Ольги, о которых судачила половина станицы Анапской, её обзывали дочкой путаны. Что если мамаша Ольги на самом деле ухитрилась соблазнить кого-то из старших Елагиных?

– Вы чего там застряли? – крикнул парням Дмитрий Иванович, стоя на ступеньках помпезного широкого крыльца, колоннами похожего на ротонду. – Только вас и ждём.

Денис вздохнул.

– Пошли. Главное, пацаны, чтобы наши предки не поубивали друг друга. Попридержите своих отцов.

В гостиной на первом этаже вокруг большого обеденного стола расселись все Елагины. На почётном месте восседал толстый массивный, будто шкаф из дорогого дерева, седовласый нотариус, одетый в тёмно-бордовый костюм. Поглядев на вошедших парней поверх очков с толстыми стёклами, кивнул им и, дождавшись, когда они опустятся на стулья, торжественно произнёс:

– Оглашаю последнюю волю Серафимы Пантелеевны Елагиной. – Нотариус кашлянул. Потом неторопливо глотнул воды из высокого тонкостенного стакана. Наслаждаясь своей значимостью, он отлично нагнетал напряжения, держа театральную паузу.

Елагины затаили дыхание.

Денис ощутил раздражение. Невооружённым глазом было видно, нотариус упивается пусть и кратковременной, но властью над ними.

– Все денежные средства, а также гостевые дома делятся поровну между сыновьями Серафимы Пантелеевны, – продолжил нотариус, делая новую паузу. – Родовой дом достанется тому из правнуков, у которого первым появятся двое детей любого пола. А до этого времени дом будет общим. Свою волю объявляю при твёрдой памяти и светлом уме.

– Вот это прабабка даёт! – первым опомнился Михаил. – Таким способом собирается повысить рождаемость в семейке Елагиных. Дом конечно отличный, только вот жениться я не собираюсь. Так что пацаны соревноваться будете вдвоём. Я пас.

Кирилл улыбнулся.

– Какое уж тут соревнование. Я на шаг впереди. У Дениса и девушки-то нет, а моя беременная.

После его слов у родителей Кирилла округлились глаза. Анастасия Петровна ахнула.

– Всё-таки на той злюке собрался жениться?

– Почему бы и нет, – махнул рукой Кирилл. – Так что мой первый ребёнок на подходе.

Дмитрий Иванович бросил сердитый взгляд на внука.

– А ты, Мишка, чего тупишь? Всю жизнь гулять собрался?

– Во всяком случае, только ради дома вешать себе ярмо на шею не стану. Ты бы дед лучше порадовался тому, что Серафима Пантелеевна хоть и грозилась, но, в конце концов, поступила правильно, только с домом учудила, а в остальном прабабка молодец.

Последние его слова заглушил уже знакомый звон колокольчиков, показавшийся слишком громким и чуть резковатым, в этом звоне прослушивалась какая-то мелодия, сердца всех членов семейства Елагиных отозвались усиленным стуком на эти странные звуки.

Денис уставился на лестницу. Ольга спускалась по ней, держа руки также как на кладбище, будто собирала потусторонние шарики на нитях в кулак. Она по-прежнему не обращала внимания на людей, словно они её совершенно не интересовали. Обойдя комнату по кругу, направилась к входной двери.

– Девушка, у меня к вам приватный разговор. Подождите меня во дворе, – обратилась к ней Кира Тимофеевна.

Ольга обернулась, пола расстёгнутой куртки распахнулась. Денис заметил висящие у неё на груди, на толстой стальной цепочке, три красновато-золотистых колокольчика размером с маленькую рюмку. Именно эти колокольчики издавали резкий звук. От движения девушки колокольчики зазвенели громче, звон поплыл по комнате, заставляя людей морщиться.

– Сейчас я занята, но через пять минут освобожусь. Буду ждать вас у ворот, – ледяным тоном произнесла Ольга и шагнула за порог.

Денис отметил, что голос бывшей одноклассницы изменился, стал на тон ниже и глуше, будто она, переболев ангиной, охрипла.

– Маша, кажется, ты собиралась объяснить, зачем позвала сначала на кладбище, а теперь и в наш дом эту чудаковатую девицу, – потребовал Дмитрий Иванович.

Нотариус поднялся.

– Если не возражаете, я покину вас. Когда снова понадоблюсь, позвоните. Мой телефон есть у всех.

Едва за ним закрылась дверь, Александр Иванович тоже поднялся. Посмотрев на часы, напомнил родственникам, что пора отправляться в кафе на поминальный обед.

– Тогда я после обеда и расскажу, – предложила Мария Сергеевна. – Никто ведь не против?

Кира Тимофеевна буркнула:

– Нашла шарлатанку какую-то, веришь во всякую ерунду, а она тебя обманывает. Не жалко деньги тратить?

Покосившись на двоюродную бабку, Мария усмехнулась.

– На неё не жалко. Гаранина не шарлатанка, она нам всем сильно помогла. Просто вы ещё об этом не знаете. Хотя… я уверена, вы, баба Кира, уже в курсе её умений. Поэтому и поговорить с ней хотите?

Дениса удивила смертельная бледность и выражение испуга, появившееся на лице пожилой родственницы.

Кира Тимофеевна растерянно заморгала подслеповатыми глазами.

– Не знаю о чём ты. Я лишь хочу задать девочке пару вопросов.

Дмитрий Иванович покачал головой.

– Ладно Маша всегда во всякую мистику верила, но ты, Кира, несуеверный и практичный человек, зачем тебе разговаривать со всякой шелупонью.

– Просто интересно, – отмахнулась от мужа Кира Тимофеевна. – Побудьте немного в доме, я поговорю с ней, и отправимся в кафе.

Выйдя из дома, она поспешила к воротам, где её поджидала Ольга.

Кира Тимофеевна заметила, что девушка уже не держит нечто незримое, а стоит, сложив руки на груди, и смотрит на неё весьма недобрым взглядом.

– Кажется, я всё сказала вам на кладбище. Что ещё вы хотите услышать?

Голос Киры Тимофеевны дрогнул.

– Мне не понравилось, что ты голословно и необоснованно меня оклеветала.

Ольга смотрела в ухоженное лицо старушки. Как ни старалась женщина, скрыть свой почтенный возраст получалось плохо. Выдавала сухая пергаментная кожа, покрытая тонкими морщинками, которые не убрать никакими косметическими процедурами и уколами. Но главное, старыми и усталыми были глаза.

– Я сказала: вы убийца. Теперь вам до конца жизни придётся нести крест вины и сожаления за содеянное. Прето-лок никогда не оставит вас. Это и будет вашим наказанием.

Бледное лицо Киры Тимофеевны обесцветилось сильнее, так выглядит свежевыпавший снег, ещё не припорошенный пылью и грязью.

– Кто тебе сказал, что я убийца. Зачем наговариваешь на меня?

Ольга криво улыбнулась. Ничего нового: ни один душегуб не признавался сразу. Во всяком случае, ей такие не встречались. Люди предпочитали отпираться до последнего, обеляя себя под градом неопровержимых доказательств.

– Вы ведь знаете, что я говорю правду. Мне даже неинтересно, каким способом вы отправили на тот свет свою свекровь. Не жалко было старушку?

– Не жалко. Она монстр. Всю кровь у нас выпила, – вырвалось у Киры Тимофеевны. – Это не значит, что я сократила ей жизнь, она сама умерла.

– Не сознаётесь, значит. Ну и ладно. – Ольга наклонилась к самому лицу собеседницы. – Не мне вас судить, вы сами обрекли себя на страдания. Вы волнуетесь не о том, – догадливо добавила она, – на обыденном уровне мне не доказать, что укокошили свекровь, да это и не требуется. Учтите: ни одно убийство не остаётся безнаказанным, и считается убийством, как бы вы его не оправдывали. Поверьте: обязательно за это расплатитесь.

– Донесёте в полицию?

Ольга хмыкнула.

– Зачем мне это делать. Уверена, вы всё подчистили. Вряд ли улики оставили. Вы злы в той мере, в какой несчастны. Я вам не завидую: будете жить как в аду.

Кира Тимофеевна вздрогнула, ей показалось, тёмно-фиолетовые глаза девушки зловеще сверкнули.

Ведьма!

– Что ты имеешь в виду?

– Своим преступлением вы привлекли голодного духа или по-иному прето-лока, теперь он всегда будет с вами. Именно по прете, связавшему вас и покойницу, я определила убийцу и жертву. У остальных членов семьи потусторонних существ я забрала и уничтожила, а вашего оставила для искупления.

– Вот оно что, – протянула Кира Тимофеевна. – Я чуть было не поверила тебе. Господи, какой бред ты несёшь. Какие духи, какие прето-локи – это всё выдумки шарлатанов и доморощенных ведьм.

– Пусть будет по-вашему. Не собираюсь ни в чём вас убеждать. Вы явно считаете себя спасительницей семьи. А знаете, тот, кто выдаёт себя за спасителя, рискует быть распятым.

Ольга застегнула куртку. Подойдя к мотоциклу, взялась за руль.

– Я тебе не верю, – истерично крикнула ей вслед старушка.

Помахав рукой, Ольга вывела мотоцикл за ворота. Рёв мотора заглушил последние слова Киры Тимофеевны.

Вышедшие из дома Елагины застали пожилую родственницу в растрёпанных чувствах.

– Что она тебе сделала? – встревожился Дмитрий Иванович. Жена отличалась спокойным, флегматичным характером, казалось ничто не способно вывести её из себя, но сейчас она выглядела взволнованной. – Зачем вообще общалась с этой девушкой? Что такое она сказала? Из-за чего ты расстроилась?

Кира Тимофеевна пригладила ладонями и так гладкую причёску. Ни один седой волосок не выбился из тугой гульки. Неприязненно посмотрев на двоюродную невестку Марию, процедила:

– Не стоило приглашать в наш дом эту хамоватую девицу. Она нагрубила, а нервы у меня не железные, поэтому я и расклеилась, Сегодня печальный день для нашей семьи, незачем было превращать его в балаган.

– Действительно, Маша, – с упрёком произнёс Дмитрий Иванович, – прежде чем кого-то звать могла бы и посоветоваться. На самом деле, что за цирк ты устроила?

Денис с любопытством смотрел на Киру Тимофеевну, прежде он не замечал сильных эмоций на спокойном лице старушки, недаром в семье за глаза её называли истуканом, но сейчас она явно находилась не в своей тарелке. Что такого сообщила ей Ольга, из-за чего бабка взбесилась, хотя пытается изображать расстройство. Он повернулся к матери, слушающей упрёки с невозмутимым видом.

– Никакого цирка или балагана, – усмехнулась Мария Сергеевна. – Отношения в нашей семье достигли точки кипения. Вы не хотите признавать, но вместо родственной теплоты, между нами прочно поселились жадность, ненависть и подозрение. Нужно было что-то делать, пока не дошло до драк или чего похуже. Я ещё раньше слышала о девушке, умеющей чистить дома, пространство, а также людей от чёрных негативных эмоций. После её обрядов почти все чувствовали себя обновлёнными, отношения налаживались, всем отлично спалось, в домах становилось легче дышать. Отбросьте свои предубеждения и вспомните, что ощущали до того, как Ольга появилась на кладбище, и что почувствовали после её ухода? Злость куда-то исчезла, ненависть испарилась, на душе стало хорошо и спокойно. Я, например, снова поверила: мы семья, а не только конкуренты за наследство. И атмосферу в доме она изменила – сделала гармоничной.

Родной дед Дениса Фёдор Иванович согласился с невесткой.

– Маша права. Я заметил перемены в собственных ощущениях и чувствах, мне стало уютно и комфортно. Не подумал, что это заслуга той девушки. Хороший дар ей достался.

Денис улыбнулся. Дед редко вмешивался в семейные разборки, в отличие от братьев был высоким и кряжистым, будто столетний дуб и не слишком неразговорчивым, но если решал что-то сказать, его слово всегда оказывалось весомым.

– Я тоже испытал те же чувства, – поддержал он деда. – Меня словно омыли потоком чистой энергии.

Заправив за ухо непослушный локон, Михаил кивнул.

– Похоже объяснил. Соглашусь. По-научному девчонка гармонизировала и нас, и пространство. Интересно надолго это? Тёть Маш, вы в курсе насколько хватит её чистки?

Мария Сергеевна вздохнула. На её розовощёком полном лице появилось выражение глубокой задумчивости.

– Моя знакомая с работы, которая и порекомендовала Ольгу Гаранину, уверяла, что больше полугода у них в семье был мир и согласие. А насколько чистки хватит у нас, понятия не имею.

Михаил фыркнул.

– А она гарантии не даёт? И кем эта девушка себя величает: ведьмой, экстрасеншей, пророчицей или ещё каким-то чудом-юдом.

– Ольга сказала мне, что может удалить голодных духов лишь на время, пока наши пагубные страсти снова не притянут их к нам. Но если люди меняются… – Мария Сергеевна потёрла висок, пытаясь вспомнить, – забыла, как ещё она этих духов называла, то они исчезнут навсегда.

– Хотите сказать, что в свой кулачок она собирала духов в пучок, – засмеялся Кирилл. – И куда она их потом дела? Ой, тёть Маш, по-моему, девчонка развела вас по полной. Признайтесь, сколько вы ей бабла отвалили?

Мария Сергеевна покраснела от возмущения, голубые глаза засверкали от гнева.

– Не хочешь – не верь. Не твои деньги тратила. Я ей доверяю. Если тебе не дано видеть этих духов, то это не значит, что их нет. Она никого не заставляет ей верить и не навязывает свои услуги, люди сами просят помочь. А если Ольга отказывает, то её никакими деньгами не соблазнишь.

Денис удивился.

– Бывает и такое? Чем она мотивирует свой отказ?

– Сынок, я почём знаю. Я обратилась к ней по рекомендации знакомой, объяснила ситуацию, попросила помощи. Ответ она дала через день, тогда же за свою услугу и плату назначила. Ольга не очень общительная, рассказала мало. Получается, я тоже знаю немного.

Кира Тимофеевна прервала объяснения Марии.

– Долго мы ещё будем обсуждать эту бизнесменшу, зарабатывающую на суевериях? Давно пора ехать в кафе. – Стараясь держать спину ровно, пожилая женщина направилась к автомобилю. – Миша, ты сядешь за руль.

За кланом Дмитрия Ивановича, к своим машинам потянулись семьи его братьев. Вскоре серебристая «Лада» и три белых «Тойоты» выехали из ворот на дорогу.

Глава 2

– Ага, наконец-то поймалась! Неуловимая воришка всё-таки засыпалась, – довольно хмыкнул Данила Сергеевич, крепко ухватив за плечо худенькую, но такую вертлявую, жилистую девчонку. – Прекрати вырываться, иначе будет больно.

– Отпусти, – прошипела девочка. – Не побегу, раз попалась.

– Не врёшь?

– Даю слово.

Воришка, любитель ранних груш, уже не раз обносила маленькое деревце, едва начавшее плодоносить. Если бы она покусилась на яблоки, Данила Сергеевич не заметил бы их убыли, но на исчезновение небольшого количества груш сразу обратил внимание. Пришлось целую неделю вставать на рассвете и караулить в саду, чтобы обнаружить любителя чужих фруктов. Он ожидал увидеть хулиганистого мальчишку, но воришкой оказалась ловкая девчонка лет десяти. Он с удивлением наблюдал, как она шустро подтянулась на руках, перелезла через довольно высокий забор из штакетника и, приблизившись к груше, аккуратно сняла несколько спелых плодов. Пока она укладывала груши в небольшой рюкзак, он, незаметно подкравшись, уцепил её за костлявое плечо. К его удивлению виноватое и чуть паническое выражение на узком лице воришки быстро сменилось на безразлично-скептическое. Показательно вздохнув, девчонка выложила из рюкзака груши и ногой оттолкнула от себя.

– Забирайте. Они же почти переспели, скоро гнить начнут. Я три дня ждала, что вы их сами сорвёте. После решила: они вам не нужны.

Данила Сергеевич отпустил плечо воришки, покачал головой.

– Да ты я гляжу рецидивистка. Явно не впервые наведываешься ко мне в сад. Тебе родители не говорили, что брать чужое – грех.

В больших на пол-лица тёмно-лиловых глазах девочки появилось насмешка.

– Вы точно не в курсе кто я. Иначе бы так не говорили. Я экспро-про-про-рирую то, что никому не нужно и просто пропадает. Чтобы расти, мне нужны витамины.

Данила Сергеевич ухмыльнулся, необычная воришка его забавляла.

– Правильно говорить экспроприировать. Ты хоть знаешь, что это такое? Это принудительное изъятие имущества госорганами. А ты просто воришка. Кто же тебя надоумил лазать по чужим огородам за этими самыми витаминами? Это лишь оправдание. Думается, что на самом деле тебе нравится риск? Испытываешь азарт? Только учти: поступки со временем становятся привычками, привычки – характером. А каков характер, такова и судьба. Готова в будущем в тюрьму попасть?

Девчонка вскинула подбородок и бросила на него злой взгляд.

– Мне не нравится… Но как по-другому… Тётя Ася сказала, что я должна летом копить витамины, тогда не буду дохлой и болеть перестану. А где я их возьму? На рынке жмотины тётки даже пробовать не дают, сразу прогоняют.

Данила Сергеевич поднял брови. Почесав лысую голову, задумчиво протянул:

– А знаешь что, мелкая. Давай-ка ты мне расскажешь: почему сама занялась добычей витаминов? И кто такая тётя Ася, подсказавшая обносить сады? Честно мне это очень интересно. Я тут от скуки маялся, а ты меня немного развлечёшь.

– Не буду я вас развлекать, – буркнула девочка. – Хотите в полицию сдать, сдавайте, а издеваться нечего.

Она покосилась на странного незнакомца, похожего на буддийского монаха узкими глазами, смуглой кожей и круглой лысой головой, похожей на громадный бильярдный шар.

– А если так. Пользуйся всем в этом саду в любое время и когда пожелаешь, не спрашивая меня, – Данила Сергеевич широко раскинул руки, показывая на деревья, усыпанные плодами, на кусты красной и чёрной смородины с несобранными ягодами, – а за это ты побеседуешь со мной. Видишь стол под черешней, приглашаю испить чаю и немного поболтать. Что скажешь?

– Дядь, чего тебе от меня надо? Ты маньяк или педофил? – Отступив от него на пару шагов, девочка напряглась, готовясь сорваться с места в любую секунду.

Данила Сергеевич усмехнулся.

– Молодца, что не доверяешь, кому попало. Но был бы я маньяком или, – он смущённо кашлянул, – педофилом, то не разлагольствовал бы тут с тобой. Учись малявка доверять своим инстинктам. Что они сейчас тебе подсказывают?

– От вас исходит хорошая мелодия, без скрипа, царапанья и других неприятных звуков, – брякнула девочка и тут же испуганно зажала рот руками. В её необычного цвета глазах промелькнула досада: она нечаянно проговорилась о том, что тщательно скрывала.

– Стало ещё интереснее, – обрадовался Данила Сергеевич. – Раз ты поняла, что я нормальный человек, пошли пить чай с плюшками. – Он посмотрел на груши, валяющиеся на траве. – И фрукты подними. Потом на вкус попробуем. Хотя ты и так знаешь, это я их ещё не ел.

Не оглядываясь, он направился к черешне, уселся за стол. Налив из маленького пузатого самовара в кружки кипяток, добавил заварку, подвинул одну чашку к другому краю стола.

Постояв пару минут в нерешительности, девочка подобрала груши, прижала их одной рукой к груди, другой вскинула рюкзак на плечо. Приблизившись к столу, опустила плоды на столешницу и замерла.

– Ты чего? – встревожился Данила Сергеевич.

– Какой красивый стол, – восхитилась девочка. Повесив рюкзак на спинку стула, провела ладонями по столешнице. – Как в музее.

– Приятно, что ты оценила мою работу.

– Вы его сами сотворили? – недоверчиво покосилась она на странного хозяина сада, про себя окрестив его буддийским монахом.

– Сам. И стулья тоже. Я мебель на заказ делаю. Да ты садись, пей чай. Если хочешь помыть руки, то кран там, – кивнул он себе за спину. – Полотенце на крючке висит.

Девочка быстро сбегала к крану, вымыла руки.

– Как тебя зовут? – невнятно произнёс Данила Сергеевич, жуя кусок сахарной плюшки.

– Оля Гаранина, – представилась девочка, напряжённо глядя на него, будто ожидала привычной негативной реакции на своё имя и фамилию.

В некоем уголке его памяти что-то щёлкнуло, где-то он слышал эту фамилию. Раньше на память не жаловался, но из-за сильнейшей апатии к жизни и накрывшего ко всему безразличия, мозг, как компьютер, большинство сведений отправлял в удалённое хранилище. Мысль о фамилии девочки промелькнула и растворилась, не выявив ничего на поверхность воспоминаний. Потерев висок, он произнёс:

– А меня Данила Сергеевич. Будем знакомы. Я месяцев семь как переехал из Краснодара в Анапскую. Раньше преподавал в КубГу философию. Впрочем, тебе это мало что говорит. А теперь вот заделался мебельщиком. Давно об этом мечтал. Теперь твоя очередь о себе рассказывать.

Ольга отпила глоток душистого и очень вкусного чая, зажмурилась от удовольствия.

– Зачем вам знать обо мне?

– Мне скучно, а ты сумела развлечь. Почему бы нам не подружиться для взаимного удовольствия. Тебе фрукты бесплатно, а мне общение. Я тут полгода живу, но так и не отыскал занятных собеседников.

Оля запила кусочек плюшки, пахнущей ванилью и мёдом большим глотком чая. Медленно прожевав, улыбнулась уголком рта.

– До вас я никого не интересовала, Обычно на меня орут, ругают или просто отворачиваются.

Подняв брови, Данила Сергеевич ухмыльнулся.

– Это из-за того, что узнали о твоих походах по садам и огородам? Раз витамины потребовались, значит, не только фруктами промышляешь?

– Не только, – согласилась Ольга, пару секунд помолчала, потом с некоторой гордостью продолжила: – Меня никто ни разу не поймал. А терпеть не могут из-за мамы. Особенно тётки. И старые, и молодые. Все подряд.

– Почему?

Ольга зарделась. На худенькое лицо, шею и узкие плечи словно плеснули розовую краску. Белокожая от природы девочка загорала плохо, даже жгучему южному солнцу не удалось сделать её смуглянкой. Даниле Сергеевичу показалось, что даже корни коротких светло-пепельных волос покраснели.

– Моя мама разлучница. Уводит из семей мужчин, поэтому её все ненавидят. – Ольга замялась. – Сильно плохими словами обзывают, все говорят: я стану такой же, когда вырасту. Мол, вишенка от яблоньки… – Глаза девочки сердито засверкали. – А я не стану. Никогда! Ни за что!

Хозяин сада растерялся.

– Ты поэтому, называя свою фамилию, решила, что я её уже слышал?

– Про маму наверно вся станица знает. Дети со мной не дружат, им родители не разрешают, думают, что я на них плохо повлияю. А с теми, кто мог бы со мной общаться, я сама не хочу.

– Послушай есть такое точное выражение: тот, кто способен краснеть, не имеет чёрного сердца. Я вот уверен: ты хороший человек. У тебя совсем нет друзей?

– В садике были, а теперь нет, – понурилась девочка. – Но мне и одной хорошо.

Данила Сергеевич видел: несмотря на то, что гостья хорохорилась, в её тёмных глазах стыла тоска и разочарование. У маленького человечка были совершенно взрослые глаза.

– Хочешь, я буду твоим другом?

Ольга уставилась на него с недоумением.

– Вы же старый. Разве я могу с вами дружить?

– Ну не такой уж я и древний. Мне всего сорок лет. А тебе сколько?

– Скоро одиннадцать.

– Для дружбы возраст не имеет значения. Я уверен, что ты чудная и очень необычная, – Данила Сергеевич засмеялся, – несмотря на твои воровские замашки. – Заметив, что гостья допила чай, он подлил ещё немного в кружку. – Твоя мама это одно, а ты совсем другое. Даже на одной яблоньке бывают вишенки, тьфу, яблочки разного сорта. Ты не можешь отвечать за поведение взрослого человека. Твоей вины в этом нет. Ты ответственна лишь за себя и свои поступки. Скажи-ка мне правду, почему вынуждена добывать витамины у чужих людей? И кто такая тётя Ася?

– Тётя Ася нянечка в детском саду, она сказала: раз маме на меня плевать, то я должна сама о себе заботиться. Чтобы быстрее вырасти, надо летом набираться витаминов, тогда у меня зубы не выпадут и волосы не вылезут. А как стану взрослой, уйду от мамы, смогу жить самостоятельно.

У Данилы Сергеевича вдруг кольнуло в сердце. Что же это за женщина, которой настолько безразличен её ребёнок? И как же всё достало девочку, что она мечтает сбежать от матери. Окинув взглядом щуплую фигурку гостьи, бледное лицо со впалыми щёками, волосы, торчащие на макушке ежиком, осторожно поинтересовался:

– Тебе мама не покупает фрукты? Она хотя бы тебя кормит?

– Я сама варю суп, если есть картошка. И кашу могу. Крупа у нас всегда остаётся. Мама считает мне и каши достаточно, с голоду не помру.

– Поэтому ты добываешь свои витамины, – кивнул Данила Сергеевич. Он понял, что неравнодушная нянечка в детском саду так напугала облысением и выпадением зубов впечатлительного ребёнка, что невольно толкнула на кражи.

– В детском саду нам давали фрукты, – пояснила Оля. – А потом я перестала в него ходить, взрослая стала. В школу пошла. Мама сказала, что у неё нет лишних денег… – объяснила она сбивчиво. – А у соседки тёти Гали клубника покраснела, и так пахла… Я попросила у неё немного, но она стала кричать: «Пусть твоя шлюха мать посадит клубнику и кормит тебя, а то лежит-загорает целыми днями в саду, мужиков чужих соблазняет». Тогда я предложила собрать ягоду, а за это поделиться со мной. У тёти Гали больная спина. Но она заявила: «Пусть сгниёт, но ни одной клубничины не перепадёт такому отродью как ты».

– И тогда, разозлившись, ты сама нарвала ягод у тёти Гали? – предположил Данила Сергеевич.

– Ага, – подтвердила Оля. – На рассвете перелезла через забор и набрала целое ведёрко клубники. Вечерами тётя Галя отпускала собаку с цепи, думала, что я Дуная боюсь. Она не знает: меня собаки не трогают.

– Не трогают? Все? Или только знакомые? – поразился Данила Сергеевич. Девочка не переставала его удивлять.

За свои небольшие лета Ольга ни с кем, кроме тёти Аси, не откровенничала, хотя очень хотелось о многом расспросить и посоветоваться. Узнать, почему она находит общий язык с животными? Почему фоном слышит музыку, когда общается с людьми. Отчего если она неприятная, то человек оказывается плохим, а если красивая, то хорошим. И все ли люди это слышат? После выпускного в детском саду, соскучившись по нянечке Асе, Оля попыталась с ней встретиться, но оказалось, что та уволилась. Для девочки это стало большим ударом: она потеряла единственного человека, которому доверяла. Мужчина, сидящий за столом, звучал замечательно. Его мелодия напоминала нежное, тихое пение скрипки, журчание ручья и негромкие переливы жаворонка. Монах явно относился к типу добрых людей. Ольга решилась на доверительный разговор. Желание поделиться тем, что мучило так давно, перевесило все опасения.

– Однажды возле речки меня окружили бродячие собаки. Я так испугалась, что не могла пошевелиться от страха. До сих пор помню жуткие жёлтые глаза пса, он рычал громче всех. Я заплакала и стала просить: «Не трогайте меня, я слабый щенок, маленький и невкусный». Не помню, что ещё говорила, но звери как будто всё поняли и убежали. Позже догадалась: я могу разговаривать с собаками. Они сразу начинают ластиться ко мне и не лают.

Заметив, что на тарелке закончились плюшки, Данила Сергеевич подвинул к гостье вазочку с конфетами.

– Ты просто чудо, – искренне произнёс он. – У тебя талант к общению с животными, а с птицами пробовала?

Оля потянулась за конфетой. Но потом передумала. Доев плюшку, ответила:

– Пробовала с кошками, но они меня не слушают. Как-то петуху приказала спать, он закрыл глаза и задрых без задних лап. Тётя Галя думала: он сдох. Так переживала. Только у меня это лишь один раз получилось, больше не вышло. Ещё разговаривала с вороной, она в палисаднике на сирени сидела – тоже не удалось.

– Если я правильно соображаю: ты лазала по садам и огородам у тех людей, кто плохо следил за урожаем.

– Ну да. Я замечала, у кого под деревьями валяются яблоки, груши, сохнут ягоды, желтеют огурцы и гниют помидоры, к тем и наведывалась. Брала понемногу, чтобы незаметно было. Ведь всё равно пропадало.

Данила Сергеевич фыркнул.

– Ну… такое себе оправдание. Воровство всё равно остаётся воровством, как его не называй.

Ольга насупилась.

– Конечно, лучше пусть сгниёт.

– А почему ко мне залезла, груши ведь не пропадали?

– Я не знала, что теперь вы тут живёте. У деда Сергея сад всегда в запустении.

– Получается, ты с прошлого года сюда не заглядывала?

– А зачем. В этом саду ранние груши поспевают в конце июня, средние в начале августа, а поздние яблоки к октябрю. Ягодник дед сначала вырубил, потом снова посадил, поэтому ягоды появились только этим летом.

– Ты запомнила, что, когда и где созревает?

– Конечно. За три года экспро-ри-при. Фу, – сплюнула девочка, так и не совладав с трудным для неё словом. – Я наизусть выучила. И не всё время беру бесплатно. Некоторым старикам помогаю собрать урожай, они со мной делятся. У меня даже свои заказчики появились, – заявила она гордо.

– Я рад, что ты не совсем пропащая, – не удержался от подколки Данила Сергеевич. – Ты сказала, что от меня исходит музыка без скрипа. Что ты имела в виду?

Оля вздохнула. Немного подумав, решила поведать Монаху о том, что стоит любому человеку заговорить с ней, тотчас вместе со словами фоном идут звуки. Прямо как музыка в фильмах. У каждого человека своя мелодия, и она никогда не повторяется. Иногда она приятная и красивая, иногда как шум, а бывает просто отвратительная. По тому какая музыка можно определить, что за человек. Стоит его опасаться или нет.

– Ты эту мелодию всегда слышала? – поинтересовался Данила Сергеевич. Девочка его изумляла.

– Нет. После того как я испугалась собак, пришла домой, тогда впервые и услышала. Мама на меня орала, а вместе с её криками в уши лезли звуки рвущихся струн, скрип песка и какое-то жужжание. С тех пор стоит кому-нибудь заговорить, сразу раздаётся звучание. Так я это называю, но на музыку это не всегда похоже.

– Мне кажется, ты слышишь голос человеческих душ, – пояснил Данила Сергеевич. – Редкий и удивительный дар тебе достался. О чём-то похожем я читал в трактате древнегреческого философа Анаксимандра1. С этим даром можно определять кто друг, а кто враг, но и жить с ним сложнее. А вот возможность повелевать животными – это по-настоящему классное умение. В будущем пригодится при выборе профессии.

– Хотите сказать, что голос душ редко кто слышит? – удивилась Оля. – Я боялась об этом спрашивать. Меня и так чокнутой называют.

– Во всяком случае, я таких людей не встречал. Ты первая, – подтвердил Данила Сергеевич. – Может, на планете ещё есть, ведь в жизни много удивительного и непознанного. А ты молодец, что никому о своих способностях не говорила: большинство людей консерваторы – настороженно относятся ко всему необычному, опасаются и не принимают. Поэтому помалкивай о том, что можешь и умеешь.

– А вам я могу доверять? – В широко распахнутых глазах девочки промелькнуло опасение и отголоски страха.

«Какой же она ещё глупый и наивный ребёнок», – подумал Данила Сергеевич.

– Мне да. Я тебе не наврежу. – Он чиркнул по горлу ладонью. – Могила.

Оля посмотрела на солнце, окрасившее верхушки деревьев в жёлто-малиновый свет. Оглушающее пение птиц смолкло, словно кто-то невидимый нажал на кнопку стоп. Ароматы цветов, запахи спеющих фруктов, усиленных росой, почти рассеялись в воздухе.

– Ой! Почти шесть часов. Пора домой. Не хочу, чтобы сожитель мамы обнаружил моё отсутствие. Он меня воспитывать взялся, изображает из себя папашу… вот дурак… думает, что задержится в нашем доме. Не понимает: матери скоро надоест и она его прогонит.

– Да уж, – покачал головой Данила Сергеевич. – Нелегко тебе приходится. И много таких временных папаш?

– По три штуки в год. Бывает чаще. Обычно им на меня начхать, я для них пустое место, но попадаются и такие, кто хочет со мной подружиться. Но когда понимают, что маме на меня пофиг, быстро отстают. Спасибо за чай. Я побежала.

Нацепив рюкзак на спину, Оля потопала к забору.

– Стой! Ты куда? Есть же калитка. Зачем лезть через штакетник.

– Ой! Я по привычке.

– Жду тебя в гости в любое время. Приходи поболтать, пообщаться, выпить чаю, – крикнул Данила Сергеевич вслед.

Оля помахала рукой.

Убрав со стола, он решил чуть позже наведаться к соседям и осторожно расспросить о Гараниных. Услужливая память наконец подкинула воспоминание: эта фамилия часто звучала во время громких скандалов у Степановых. Хочешь, не хочешь, но иногда Данила оказывался невольным слушателем их бурных разборок. Что произошло, он точно не понял, но приблизительно догадался, во время ссор к имени Лидка и фамилии Гаранина, часто добавлялись эпитеты шлюха подзаборная, сука, сволочь, гнида и ведьма. Разброд и шатание в семье Степановых точно дело рук этой женщины. Ему никакого дела не было до матери Ольги, хотелось узнать о девочке и её жизни. А тут и повод подвернулся: пора отдать заказанные табуретки.

Вздохнув, Данила оглядел сад, заросший травой, и подумал, что надо бы скосить траву, покрасить забор, а то с него вся краска облезла, неплохо бы привести в порядок дорожки, вон бетон весь в ямках и выбоинах. Едва эти мысли пришли в голову, он осознал, что впервые за несколько месяцев начал что-то планировать и чем-то интересоваться. Раньше его не волновало, в каком состоянии усадьба и только работа с мебелью немного отвлекала от грустных и тяжёлых мыслей. Этот дом на улице, расположенной рядом с плавнями, после смерти отца Данилы пустовал пять месяцев. Решение переехать из большой благоустроенной квартиры в центре Краснодара в станицу, Данила принял спонтанно, ему показалось, что на природе он избавится от затяжной депрессии и быстрее придёт в себя. Однако оглушённое, болезненное состояние не проходило и здесь. Он без цели слонялся по саду и дому, и, лишь заходя в мастерскую, ненадолго отвлекался от гнетущих мыслей, мастерил из звонкой, хорошо высушенной древесины ящички для шкафа, отец не успел его доделать. В детстве и юности он часто помогал ему в столярной работе, многому научился, но такой любви к дереву, к созданию мебели, какая была у отца, не имел, чем сильно его разочаровал. Но теперь в его состоянии монотонная, механическая работа стала спасением. Соседи и старые знакомые отца подкидывали Даниле не слишком сложную работу, а он не отказывался, радуясь возможности занять себя. В юности уехав из станицы Анапской поступать в университет, в родительском доме стал гостем. После окончания учёбы, поступил в аспирантуру, а затем начал преподавать в университете. Жизнь потекла по накатанной колее: женился, родился сын, карьера пошла в гору. Сначала стал кандидатом философских наук, потом профессором, его научные статьи печатались не только в нашей стране, но и за рубежом. Данила стал известен в научных кругах, как учёный с интересным подходом к извечным вопросам жизни, смерти и устройстве мира. Его закружила общественная жизнь, на семью оставалось всё меньше времени. Жену Нину и сына Александра он любил, но как-то отстранённо. Его устраивала спокойная, без всплесков семейная рутина, главной страстью оставалась философия. Иногда он чувствовал вину перед близкими: слишком мало уделял им внимания. Каялся и обещал самому себе: вот после этой конференции обязательно вместе поедут на море, проведают родителей, и даже отправятся в путешествие. Но за одной конференцией, следовала другая, время тратилось на новые статьи, выпуск научного сборника, жена с сыном отправлялись в поездку без него. Без него посещали родственников, ходили в походы, в гости. Нина оказалась понимающей, мудрой женой, он ценил, уважал её за это и не замечал грусти и разочарования в глазах самого близкого человека. А потом в один миг её не стало. Утром Нина не проснулась, ночью остановилось сердце, а он даже не знал, что она болела. Вернувшись после похорон в опустевший дом, Данила впервые полностью понял слова отца.

– Сынок, ты всё философствуешь, ищешь смысл жизни, бытия, но свою жизнь не наполняешь смыслом, так и профукать её недолго.

Данила оказался не первым и не последним человеком, осознавшим, что потерял, когда уже стало поздно, и ничего не исправить. Но горе у каждого своё, он впал в депрессию настолько, что больше не мог преподавать, забросил научную работу и перестал выходить из дома. Уволившись из университета, целыми днями лежал на диване, отвернувшись в стене. Глядя на угасающего отца, Александр после заслуженных упрёков заявил:

– Мама очень любила тебя и считала твою работу важной. Да ты совершил много ошибок, не находил для нас времени, но она знала, что ты нас любишь и никогда не предашь, поэтому не смей так распускаться. Ты сам говорил: сознание человека сохраняется и после смерти, а душа вечна – значит, мама не исчезла, погибло лишь её тело. Твои слова! Ты доказывал это в своих работах. Разве тебе не стыдно будет, когда встретишься с ней в вечности. Не дай мне окончательно разочароваться в тебе отец! Не можешь больше преподавать, найди другое занятие, смени обстановку.

Слова сына встряхнули Данилу, спустя два дня после этого разговора, он поехал в станицу, решил, что достаточно поработал головой, пора занять руки, вспомнить чему учил отец. Так невольно он выполнил желание отца, продолжил его дело. Приходил в себя Данила медленно, будто просыпался от тяжкого сна. Его немного взбудоражил воришка, повадившийся в сад за фруктами. И воришка же, оказавшийся необыкновенной девочкой, окончательно пробудил угасший интерес к жизни.

***

– Соседи, ау, – позвал хозяев Данила Сергеевич. Поставив табуретки на траву, отпер задвижку калитки, крикнул снова: – Миша, Поля вы дома? Я могу к вам зайти?

Из летней кухни, стоящей рядом с большим нарядным домом из белого кирпича, выглянула Полина, небольшой полноты женщина лет пятидесяти. Сдвинув на затылок ситцевый платок в чёрный горошек, прищурила голубые глаза.

– Данила, ты что ли?

– Он самый. – Приподняв над штакетником табуретки, добавил: – Вот обещанное принёс. Впустишь?

Соседка махнула рукой.

– Заходи. Мог бы и не спрашивать. Мы тебе всегда рады. – Повернув голову в сторону сада, зычно позвала: – Миша, если нарвал ягод, то иди, встречай гостя.

Данила Сергеевич ухмыльнулся: его всегда поражало, как внутри такой маленькой женщины помешался басовитый гулкий голос, совершенно не подходящий не только к фигуре, но и к миловидному лицу.

В проходе между домом и кухней появился невысокого роста лысый мужичок, одетый в широкие шорты. Его круглое, как большой арбуз пузо, нависало над резинкой шорт. В руках он держал ковшик, доверху наполненный ежевикой.

– Сергеевич, привет. Ты как раз вовремя. Поля пирожки с ежевикой затеяла. – Вручив жене ягоду, Михаил забрал у гостя табуретки. Рассмотрев работу Данилы, удовлетворённо хмыкнул: – Не хуже отца смастерил. – Погладив фигурные резные ножки табурета, провёл ладонью по гладкой наборной древесине сиденья. – Такой красоте место в музее, а не на кухне.

Довольный похвалой Данила улыбнулся.

– Скажешь тоже, но я рад, что угодил.

Поставив табуреты у стены, Михаил показал на обеденный стол под виноградной беседкой.

– Присаживайся. Позавтракай с нами. Таких пирожков, как у моей жены, ты нигде больше не попробуешь.

Даниле есть не хотелось, начаёвничался с Олей, но отказываться не стал, во время еды удобнее всего приступить к расспросам.

– Не откажусь. Давно домашней выпечки не ел. – Сев за стол, Данила оглядел уютный двор, ухоженный палисадник с цветущими розами. – Хорошая у тебя хозяйка, а дочка матери помогает?

Михаил провёл по столешнице пальцами, вздохнул.

– Сами пока справляемся и с подворьем, и с садом. Молодые работают, им некогда.

Данила не стал говорить, что и Михаил, и Поля тоже работают, вопрос задал лишь для затравки разговора.

– Ну да, ну да. Я вот хоть моложе и посвободнее вас, а подворье своё запустил. Пора бы порядок навести. Миша, ты не мог бы тример одолжить, траву хочу в саду выкосить.

Михаил погладил лысую, как у гостя, голову, в круглых карих глазах, утопающих в полных щёках, промелькнуло одобрение.

– Это хорошо, что интерес не только к столярничанью появился. С триммером умеешь обращаться?

Данила покачал головой.

– Это сложно?

– Навык нужен.

Данила задумался на пару секунд, потом, будто вспомнив, заявил:

– Послушай, а твой зять ведь нанимается косить. Я хотел бы его попросить. Это возможно? Я хорошо заплачу.

Из кухни вышла Полина, неся на блюде румяные поджаристые пирожки.

– Ему бы деньги точно не помешали. – Она явно слышала разговор мужчин в открытое настежь окно кухни, выходящее во двор. – До школы остался месяц, а близнецам ещё ничего не куплено. Мы, конечно, поможем, но и ему надо постараться.

Михаил зло прищурился, его глаза стали похожи на узкие монголоидные глаза гостя.

– Постараться! Этому козлу много стараться придётся, чтобы Катя его простила. У меня кулаки чешутся, стоит только его увидеть. Если бы не дочка и внуки прибил бы сразу.

Водрузив блюдо с пирожками на стол, Полина разлила горячий компот по эмалированным кружкам.

– Угощайся, Данила. А ты помолчи, хоть бы гостя постесняйся. Зачем ему знать о наших проблемах.

Михаил откусил кусочек пирожка, обжёгся, охнул, сердито произнёс:

– Ты думаешь сосед глухой? Три месяца назад Катин и твой ор половина улицы слышала.

– Слышала ну и что. А всё равно перед людьми стыдно.

Данила покачал головой.

– В жизни всякое бывает, незачем вам стыдится. – По наитию стараясь подвести разговор к Гараниным, продолжил: – Вы-то ни в чём невиноваты, это всё та женщина.

Полина опустилась на табурет, скрестила руки на груди.

– Понятное дело это змеюка Лидка совратила Егора, ей не впервой такое проворачивать, не он первый попался на её удочку и не последний. Но от этого не легче. Был бы умнее, ценил бы семью, не поддался бы соблазну. Дочку здорово подкосило его предательство, такое трудно простить.

Михаил с досадой крякнул.

– Простить! Я бы его так простил оглоблей по хребту. Летел бы он у меня к своей мамочке на хутор как молния. Но что я могу сделать, – он мотнул головой в сторону жены. – Четыре бабы как начали голосить, аж уши заложило. А зять и рад такой защите, в ноги Кате упал и давай клясться: «Всё осознал, только тебя и детей люблю, жить без вас не могу. Никогда больше не посмотрю в сторону другой женщины, ты для меня единственная. Прости