Порочные. Я – твой грех

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

В книге присутствуют сцены сексуального характера, ненормативная лексика, употребление алкоголя и табачных изделий. Затрагиваются темы зависимости, психологических травм, эмоционального и физического насилия, а также нарушенных моральных границ.

Не рекомендуется для лиц младше 18 лет. Все персонажи вымышлены. Автор не поощряет описанное поведение.

Плейлист

«Hope I Get To See» – Mr. Herms, Joznez, LoOF

«Born To Lose» – BB Cooper, Kaphy, SØR

«Reserve» – Egzod, Leo The Kind

«Black Warrior» – Von Hemingway, William Riddims, Luciano Ugo Rossi

«L*** Is a Bad Word» — Kiiara

«Bury Me Face Down» — grandson

«I've Had Enough» – Night Arcade, RIVVRS

«Breaking My Bones» – Friday Pilots Club

«Ready for This» – Hidden Citizens, Sam Tinnesz

«Dysmorphia» – Kyler Slater

«Gotta Have It» – MF Graves

«Last One Standing» – Philip Peter Dudley Panton, Oliver Wilde, Tom Barnes, Philip Peter Dudley Panton, Oliver Wilde, Tom Barnes

Сканируйте QR-код, чтобы открыть плейлист, или переходите по ссылке:

https://music.yandex.kz/playlists/14272396-9dee-e182-ae09-9ed7103a1bc9?utm_source=web&utm_medium=copy_link

Глава 1

– Вот ты и вернулся, – протягивает руку Филипп в знак приветствия, когда Лэндон выходит из частного самолёта с небольшой сумкой в руках и подходит ближе. – Рад тебя видеть.

Белоснежная рубашка, дорогие часы, идеальная стрижка, спокойная поза —всё в отце безупречно, как всегда.

Несколько секунд Лэндон только пристально смотрит на него исподлобья. В лицо, в глаза, на выглаженный костюм. Замечает, что за год отец ничуть не изменился.

– Взаимно, – произносит наконец.

Без улыбки. Без протянутой руки в ответ. Он проходит мимо, открывает заднюю дверь и садится в машину. Филипп задерживается на месте ещё на секунду, затем обходит авто и садится рядом.

В салоне прохладно, пахнет кожей, чуть уловимым сандалом и чем-то дорогим, что не назвать словами, но сразу чувствуется в каждой мелочи. Мягкие сиденья подстраиваются под спину. Никаких резких углов, лишних кнопок, только плавные линии и дорогое дерево на панели.

Лэндон устраивается в кресле и на миг чувствует – тело не сопротивляется. Ему удобно. Чересчур удобно. Настолько, что он ловит себя на мысли, что отвык от этого. От мягкости, от запахов, от ощущения, что для тебя всё организовано.

Когда-то это было нормой. Теперь ощущается чужим.

Для Лэндона стало неожиданностью, что отец приехал лично. Но он слишком хорошо знает Филиппа, чтобы искать в этом жесте тепло. Тот никогда не делал ничего просто так – только если видел в этом выгоду. И Лэндон сразу понимает, что прав, как только отец открывает рот.

– Мы едем в дом, – раздаётся грубый голос Филиппа. – Пора поговорить. Разобраться с делами.

Он делает паузу, поворачиваясь к сыну. Не получив никаких возражений, довольно прищуривается и продолжает:

– У тебя был перерыв. Теперь пришло время показать, чему ты научился. Что готов двигаться дальше. Что ты мужчина, наконец.

Лэндон оборачивается.

– То есть, пора снова слушаться?

Филипп слегка наклоняет голову, будто одобряет, что сын всё ещё способен дерзить. В уголках губ мелькает то ли усмешка, то ли предупреждение.

– Пора делать то, что нужно.

– А кто решает, что нужно?

– Я.

Несколько секунд они смотрят друг на друга, словно играют в игру, кто первый прогнётся. Лэндон был уверен: когда увидит отца, внутри снова всё вспыхнет. Злость, обида, отвращение – всё, что сдерживал весь этот чёртов год. Думал, хватит одного взгляда на Филиппа, чтобы ему снова захотелось кричать, возражать, доказывать. Но на удивление не чувствует ничего. Только опустошение. Будто всё давно перегорело, оставив после себя лишь пепел прошлой жизни.

Лэндон отворачивается, давая понять, что не собирается спорить, и смотрит в окно. На миг в отражении видит знакомый профиль отца – всё тот же человек, который год назад выслал его хрен знает куда.

– Ты называешь это «показать, чему я научился»? – интересуется Лэндон. – После того, как запер меня в пустыне на год среди психов и бесчеловечных надзирателей?

Филипп не поворачивает головы.

– Это была подготовка ко взрослой жизни. Ты сам не понимал, насколько стал слабым. Тебе это было нужно.

– Ты убил моего друга у меня на глазах.

– Это было необходимостью. Он бы всё равно рано или поздно плохо кончил. А ты выжил. Значит, всё сработало.

– Ты называешь это заботой?

– Я называю это инвестицией.

Телефон Филиппа начинает вибрировать, и он отвечает на звонок, перестав обращать внимание на сына. Начинает что-то обсуждать, давать очередные указания, но Лэндон не слушает. Он слышит не голос, а гул шин, слышит своё дыхание и ощущает, как медленно, незаметно для собеседника, погружается внутрь себя.

Вспоминает тот день, когда его привезли в воспитательный лагерь для трудных детей элиты.

Металлические ворота, охрана с мёртвыми глазами, табличка с пафосным названием: «Академия подготовки лидерства». Ни одного упоминания о военной дисциплине, о казармах, о том, что ты здесь никто.

– Назови свою фамилию, – приказал мужчина в форме на входе.

– Торнвел.

– Здесь ты тридцать восьмой. Говоришь – по разрешению. Двигаешься – по команде. Привыкай.

Барак был низкий, с облупленными стенами и запахом сырости, который не выветривался даже под палящим солнцем. Крыша протекала – каждый раз во время дождей приходилось подставлять вёдра. А если кто-то случайно спотыкался об одно из них и проливал содержимое, потом отрабатывал «за неаккуратность».

Окна – узкие, мутные прямоугольники под самым потолком. Решётки – ржавые, но надёжно приваренные. Света сквозь них почти не проникало – день сейчас или вечер, понять было сложно. Да и следить за солнцем не имело смысла. Гораздо важнее были огромные металлические часы над входом. Опоздаешь хоть на секунду, и готовься к последствиям за нарушение порядка.

Спальных помещений было три. В каждом по пятнадцать кроватей. Узкие, со скрипучими металлическими спинками. Матрасы тонкие, как ободранные тряпки, сложенные в несколько раз. Подушек вовсе не было. Тонкие дырявые одеяла пахли потом, железом и чем-то кислым. Меняли их раз в месяц, и то, если повезёт.

Не было ни шкафов, ни полок. Немногочисленные личные вещи хранились в ящике под кроватью, запираемом на замок. Но даже их всё время проверяли. Инструкторы рылись в вещах, выворачивали наружу, иногда просто выбрасывали, якобы «учили избавляться от привязанностей».

Только вот у Лэндона отбирать было нечего – одна футболка, спортивные брюки и сменное брендовое белье. Всё, что Филипп дал ему с собой, провожая на «перевоспитание».

От тусклого, вечно мерцающего света постоянно болела голова. Но хуже была сирена. Она срабатывала каждый день в 4:45 утра. Беспощадный вой, от которого барабанные перепонки каждый раз грозились лопнуть.

Туалет и душ были общими. Без дверей, без перегородок. Вода – ледяная. Иногда отключалась вовсе. Жаловаться было нельзя – «это тебе не уютный дом под крылом слишком нежной мамаши».

И запах. Смесь пота, старой одежды, пыли, сырости, дешёвого мыла и чего-то тухлого с кухни, где всегда жарили одно и то же. Всё впитывалось в кожу.

Это было не просто место. Это был отдельный клочок земли, созданный не для жизни, а для подавления. Ничего лишнего. Ничего живого. Только беспощадность, контроль, и тишина, которая казалась громче крика.

Первую ночь ему даже не дали поспать.

Выгнали на плац. Охранники стояли с фонарями и дубинками. Инструкторы выстраивали в линию. Кричали. Давили. Унижали. К утру один из новоприбывших, худощавый парень лет двадцати, просто сел на землю, закрыл уши и истошно завопил. Лэндон даже не знал его имени, не запомнил номер, который ему дали. А уже на следующий день его не оказалось на месте. Кто-то небрежно бросил, что новенький уехал. Лэндон хотел узнать, куда его могли отправить – обратно домой или в место похуже этой дыры, если такое вообще существует. Но разговаривать никто не решался.

Позже он узнал, что «уехал» – значит, что тот лежит в медблоке, весь в ссадинах и с переломанной ногой. А когда через несколько недель пострадавший вернулся, никто больше не слышал, чтобы он говорил.

Давление было постоянным. Просыпаешься – с криком. Ешь – за считанные минуты, и, если не успел – голодаешь до вечера. Наказания вводились за малейшее отступление от правил. За то, что повернул голову, пошевелился, не тем тоном ответил.

Поначалу Лэндон не мог сдерживаться. Он не хотел той же участи, что была у новенького, но не мог промолчать. Кричал на главных в ответ. Угрожал. Один раз, не выдержав, бросился на инструктора. Наказали всех. Двое суток без сна. Физические нагрузки до рвоты.

Ярость на происходящее настолько застилала глаза, что его даже не удивляло, почему после всех выходок наказывали всех, а не только его. Да и новых ссадин на его теле не появлялось. Пока однажды не услышал в свой адрес:

«Если бы твой отец не отваливал такую кучу бабок, тебя бы давно тут уничтожили».

И только тогда он понял – здесь нет справедливости. Как и свободы. Даже находясь в стольких километрах от этого злополучного места, Филипп не перестаёт контролировать жизнь сына.

Сначала у Лэндона было дикое желание устроить ещё больше проблем отцу своим поведением, но он не смог. Потому что понимал – страдать в итоге будет не он, а остальные парни.

Уже через месяц он научился отключаться. Смотреть в точку, пока кто-то орёт прямо в лицо. Не слышать оскорблений. Не реагировать, когда кого-то рядом бьют.

Однажды сын одного крупного политика под номером шестнадцать, попытался сбежать. Его поймали, притащили обратно. Неделю тот сидел в карцере – бетонная коробка без окон и матраса. Потом вернулся. Вздрагивал от каждого звука. Сгибался и закрывал лицо, если кто-то поднимал руку. Он больше не был человеком. Он был тенью.

Лэндон, наверное, никогда не забудет его взгляда. Пустого. Призрачного. Как у человека, который однажды решил не жить, но продолжает ходить и дышать, потому что так приказано.

И тогда дал себе слово: таким он не станет. Ни за что.

Со временем он стал незаметным. Идеальным снаружи. Справлялся со всем, что говорили и никогда не жаловался.

Мысленно вёл счёт. Кто, когда, что сказал, где проявил слабость. Он начал думать, как они. Не чтобы стать ими, а чтобы выжить среди них. Притворяться, учиться, становиться сильнее. Только бы не ломаться.

Он научился драться – не по правилам, а чтобы вырубить с первого удара. Научился договариваться с охраной. Узнал, кому можно подбросить слух, а кто сдаст с потрохами. Стал молчаливым лидером – к нему тянулись за защитой и поддержкой, но он не подпускал никого близко.

Ближе к концу курса инструкторы начали его уважать. Один из них – седой бывший военный, сказал ему на прощание:

«Ты не как остальные. Ты наблюдаешь и анализируешь. Не подчиняешься, а подстраиваешься. Значит, справишься.»

Это был единственный «комплимент» за весь год. И он его запомнил.

Внезапный скрип створок возвращает Лэндона в реальность. Он моргает, всматриваясь в окно. Массивные ворота медленно разъезжаются в стороны. За ними открывается идеально выстриженный газон, широкая подъездная аллея и знакомый фасад. Дом отца. Всё тот же – безупречный снаружи и гнилой внутри.

Глава 2

В доме всё так же слишком чисто, слишком выверено. Словно здесь никто не живёт.

Лэндон ступает на мраморный пол и еле сдерживает гримасу. Сразу вспоминает, как в детстве за это место отвечала домработница по имени Эмма. Женщина, которая из уборщицы в миг превратилась в обеспеченную даму, потому что успешно спала с Филиппом, когда тот был еще женат на матери Лэндона.

Незнакомая женщина в белоснежном фартуке подбегает к нему с подносом в руках и предлагает чашку свежезаваренного зелёного чая. Он всматривается в её лицо, но она ему незнакома. Видимо, прошлая работница оказалась неудобной. Или, как и Эмма, теперь потягивает коктейли где-нибудь на островах, наслаждаясь своим новым статусом.

Он оглядывается: пара новых картин, какие-то дизайнерские кресла. Но в остальном – всё по-прежнему. Никаких лишних мелочей, которые делают дом домом.

– Лэндон. – Голос отца звучит из коридора. Чёткий, без напряжения, как команда, не требующая повторения.

Он разворачивается. Смотрит на хозяина дома, как на постороннего человека. Это место давно стало Лэндону чужим, но сейчас всё кажется просто незнакомым.

Филипп ждёт у лестницы. Руки за спиной, лицо без намёка на эмоции. Кивает в сторону кабинета:

– Пора обсудить, чем ты займёшься теперь. У меня много планов.

Лэндон не отвечает. Просто следует за ним по коридору. Каждое их совместное движение напоминает сцены из прошлого – отец впереди, он сзади, роли давно распределены. Только теперь Лэндон не мальчик. Но всё равно ему приходится продолжать играть по чужим правилам.

Кабинет пахнет кожей, деревом и властью. Комната помпезна до тошноты. Вычурная, обставленная с таким упорством, будто Филипп пытался доказать всему миру, что у него есть вкус. Хотя на деле – безвкусное нагромождение дорогих бессмысленных предметов. Позолоченные элементы, мраморный камин, массивные шторы в пол с кистями. На стенах старые картины, явно купленные не ради искусства, а ради ценника. Каждый предмет мебели кричит о деньгах, но ни один – о тепле или уюте… Но одна деталь особенно привлекает внимание Лэндона – толстая папка на письменном столе. Внутри – бумаги. Документы. Дела Филиппа. Или, возможно, теперь его.

Лэндон не подходит к отцу сразу. Вместо этого встаёт у окна, с которого видно сад. Ровный газон. Симметричные клумбы. Ни единого сорняка.

Он долго смотрит вдаль, вспоминая, как когда-то именно в этом саду стоял с синяком под глазом и слушал лекцию о том, что «слабость – это выбор».

Теперь он не слабый. Но и человеком себя почти не чувствует.

Филипп садится за стол.

– Устраивайся поудобнее. – указывает на место напротив.

Не спеша подойдя к столу, он опускается в кресло, откидывается назад и смотрит в глаза отцу.

– Я слушаю.

– Хочешь чего-нибудь выпить? Или сигару? – Филипп берёт в руки графин с виски, будто между делом, но следит за реакцией сына.

– Нет, – коротко отвечает Лэндон, даже не глядя на янтарную жидкость. – У меня больше нет этих привычек.

– Интересно. – Филипп ставит графин обратно, откидывается в кресле, складывает пальцы в замок. – Тогда сразу к делу. Я хочу, чтобы ты начал работать в компании. С завтрашнего дня.

Лэндон приподнимает бровь.

– Вот так сразу? Неужели ты доверишь мне что-то важное?

Филипп усмехается уголком губ.

– Торопишь события, – говорит он спокойно. – Доверие не появляется из воздуха. Особенно у тех, кто его уже однажды разрушил.

– Значит, это очередная проверка? – Лэндон чуть склоняет голову, с лёгкой усмешкой. – И я должен… заслужить прощение?

– Это шанс, – отрезает Филипп. – Я даю тебе возможность проявить себя. Доказать, что ты достоин. Что можешь контролировать себя. И быть полезным.

Лэндон не может сдержать смеха от его слов. Только вот в глазах веселья совсем нет.

– Как трогательно. Почти похоже на заботу.

Филипп не реагирует. Только чуть прищуривается.

– Я согласен, – вдруг произносит Лэндон, от чего отец напрягается. – Но сразу предупреждаю: я не собираюсь быть покорным. Я не тот, кем был раньше.

Тишина тянется несколько секунд, прежде чем Филипп кивает.

– Рад слышать. Значит, ты наконец-то начал обретать характер. Посмотрим, во что он выльется.

Лэндон смотрит в глаза отцу холодно, внимательно.

– Начну с понедельника, – спокойно продолжает Лэндон, откинувшись в кресле. – Мне нужно время… прийти в себя. Привести себя в порядок.

Он ожидает возражений, жёсткого взгляда, очередной колкой фразы про дисциплину и неуместные поблажки. Но Филипп, к его удивлению, лишь коротко кивает.

– Разумно. – Он открывает ящик, достаёт связку ключей и кладёт на край стола. – Твоя квартира. Всё как раньше.

Лэндон на секунду теряется. Квартира. Та самая.

«Всё, как раньше» – звучит почти как угроза.

Он неуверенно берёт ключи, чувствуя их знакомую тяжесть в ладони. Хотел бы отказаться. Не возвращаться туда. Не видеть эти стены, в которых слишком много воспоминаний, от которых не отмыться. Но у него нет выбора. Все вещи там. Денег на новое жильё – ноль. А просить у отца – всё равно что собственноручно вынести себе приговор.

– Машина ждёт у входа, – говорит Филипп, уже переключаясь на какие-то бумаги. – Водитель отвезёт.

Лэндон молча поднимается. В голове – тишина. На языке – горечь. И вопрос, который он не хочет озвучивать. Он уходит, не оборачиваясь.

Черный седан с затонированными окнами мягко катит по улицам города, и чем ближе машина подъезжает к квартире, тем сильнее внутри у Лэндона всё стягивает в ком. Он не был там больше года. А теперь возвращается – не как хозяин, а как человек, которому некуда больше идти.

Дверь открывается с лёгким щелчком. Лэндон заходит внутрь, затаив дыхание, будто переступает порог не собственной квартиры, а прошлого. Внутри царит полумрак. Шторы плотно задернуты, воздух неподвижен. Но чисто. Чересчур. Пахнет средствами для уборки и пустотой. Кто-то недавно всё отмыл. Протёр пыль, вымыл пол, даже зеркала блестят. Очередной знак: отец вновь рассчитал каждый шаг.

Он медленно идёт по комнатам. Знакомые стены, знакомый светильник в прихожей, вмятина на деревянной раме – всё на месте. В памяти всплывают сцены, как вспышки: смех, ругань, секс, одиночество, алкоголь, тишина.

Много было жизни в этих стенах. А в сердце – пусто. Ни боли, ни радости. Только странное онемение.

На кухне взгляд скользит по поверхности стола. Внимание цепляется за новую хрустальную пепельницу, которой раньше не было. В остальном всё вроде по-старому. Но кое-чего не хватает.

Нет миски Бруно.

Пёс, которого он когда-то спас с улицы, который спал у его ног и встречал у двери. Бруно остался в загородном доме, когда всё привычное разрушилось.
 Что стало с четвероногим другом Лэндон не знает. Никто не сообщил. А спрашивать отца смысла нет.

Он отворачивается, сжимая челюсти, и идёт в гостевую ванную. В главную заходить не хочется.

Сбрасывает одежду, которая, кажется уже срослась с его кожей, встаёт под горячую струю душа. И стоит. Долго. Вода обжигает, но он не двигается. Никаких мыслей. Ни тревоги, ни злости. Просто тишина внутри. Опускается на холодный кафель, поджимает колени к груди. Горячие струи стекают по спине, будто смывают не просто грязь, а целый год боли, унижения, молчаливой злости. Всё, что липло к нему слоями, наконец-то смывается в сток.

Спустя почти час он выходит из душа. Вытирается мягким махровым полотенцем, не спеша бреется. Отходит чуть назад от зеркала и бросает взгляд на своё отражение.

Тело изменилось. Мышцы стали рельефнее, кожа – темнее, загорелая от безжалостного солнца. Не гладкая, как раньше, а грубее, словно обветренная. Местами шероховатая, с лёгким налётом сухости. Каждая линия – след труда, выносливости, голода, усталости.

В лагере не было тренажёров или персональных тренеров – там были только плац, перекладины, мешки с песком и неумолимый распорядок.

Сейчас это тело кажется ему бронёй. Результатом выживания. Раньше он с удовольствием демонстрировал фигуру – обтягивающие футболки, расстёгнутые рубашки, лёгкая небрежность, привлекающая взгляды. Он знал, как произвести впечатление, и умело этим пользовался.

Теперь же хочется закрыться до горла. Каждый след на коже, каждый жёсткий изгиб напоминает не о силе, а о том, через что пришлось пройти. Это тело больше не кажется поводом для гордости.

Желая поскорее прикрыться, осматривается по сторонам и обречённо вздыхает. Вся одежда в гардеробной. А гардеробная – в спальне. В той самой.

Он тянет паузу, но в конце концов идёт.

Открывает дверь. Всё застелено. Идеально ровное покрывало, натянутое под линейку. Чистые простыни, как в отеле. Ни следа хаоса, который он оставил после себя.

Он смотрит на кровать и вспоминает женщину, которая лежала здесь обнажённая в его объятиях. Та, что притворялась настоящей. Та, что предала.

Что с ней стало теперь он не знает. И знать не хочет. Если б не её игры, этот дурацкий план…

Быстрым шагом направляется в гардеробную, стараясь не смотреть вокруг и не погружаться в тяжёлые воспоминания. Берёт толстовку и спортивные брюки. Одевается быстро, почти машинально. В квартире душно, но переодеваться во что-то легче не хочется. Открытая одежда теперь ощущается как уязвимость.

Он просто тянется к пульту и включает кондиционер, позволяя холоду сделать за него то, чего он не готов сделать сам.

Возвращается на кухню, открывает холодильник и замирает.

Всё уже готово. Свежая еда, аккуратно разложенная по подписанным контейнерам. Запасы продуктов, всевозможные напитки.

И тут отец оставил свой след, который душит, как петля на шее.

Лэндон захлопывает холодильник и долго смотрит в пол.

Он вернулся. Но ничего по-настоящему не изменилось. Разве что теперь он стал другим. Только не сильнее, как хотел отец. А просто безразличным и пустым.

Глава 3

На следующее утро Лэндон резко открывает глаза и подскакивает на кровати. Дыхание рванное, сердце колотится где-то в горле. Машинально бросает взгляд влево – туда, где в лагере всегда висели часы. Но стена пуста.

Холод пробегает по спине. Он оглядывается, ошарашенно выдыхая. Никакой цементной сырости. Ни строевого шума. Только тишина. Только спальня.

Он в своей квартире.

Губы сжимаются в тонкую линию. Лэндон проводит ладонями по лицу, стирая остатки сна. Или кошмара.

В полумраке осматривает комнату. Одеяло и подушки сброшены на пол и лежат у края кровати бесформенной грудой. Он даже не помнит, как скинул их. Видимо, тело всё ещё живёт по привычкам лагеря.

Он нехотя наклоняется, поднимает всё с пола. Расправляет их на кровати, ложится, опуская голову на мягкую подушку. Но попытка расслабиться оборачивается раздражением – всё в ней не так. Слишком мягкая, слишком тёплая, слишком правильная.

Он ворочается, меняет позу, сильнее натягивает одеяло. Бесполезно. Тело будто не верит, что можно просто лежать и спать. Сон не приходит. Только навязчивое напряжение, будто в любую секунду кто-то крикнет его номер и потребует построения.

Бросив все попытки уснуть, Лэндон босиком идёт на кухню, зевая и почесывая затылок. Тело ломит после беспокойной ночи и требует кофе. Он подходит к кофемашине, склоняется над ней и на секунду застывает. Пальцы зависают над панелью – какая из этих кнопок?

Память подводит, как сбитая настройка, но через мгновение с трудом выдает нужную комбинацию. Щёлкает. Машина оживает и начинает шумно бурчать.

Налив кофе в большую кружку, Лэндон садится за стол у окна. Снаружи город еще не проснулся: пустые улицы, редкие огни в окнах, заторможенный ритм большого мира.

В квартире глухо. Только назойливое тиканье часов из гостиной режет слух и бьёт по нервам. Секунда. Другая. Ещё.

Резко подскочив со стула, он задевает локтем кружку с недопитым кофе, и жидкость растекается по столу тёмным пятном, капая на пол. Лэндон коротко ругается, бросает взгляд на лужу, но не вытирает.

Идёт широким шагом в гостиную. Подходит к стене, где висят эти чёртовы часы. Снимает. Механизм продолжает тикать прямо в руках.

Он открывает дверцу тумбы под телевизором, решительно запихивает часы внутрь и захлопывает.

Тишина. Наконец-то.

Тут же морщится от неожиданного звонка в дверь. Кажется, покоя ему больше не видать. Решает не открывать, надеясь, что незваный гость уйдёт. Но назойливый звук не стихает, как будто человек с той стороны уверен, что ему точно откроют.

Лэндон недовольно идёт по прохладному полу и открывает дверь.

На пороге стоит рыжеволосый мужчина, примерно его ровесник, в чёрном костюме и серьёзным лицом.

– Доброе утро, мистер Торнвел. Меня зовут Генри, – представляется гость.

Лэндон чуть наклоняет голову, не отвечая.

– Ваш отец велел обеспечить вам всё необходимое для комфортного возвращения, – продолжает тот, вытаскивая из портфеля конверт. – Тут ваш новый телефон и банковская карта. На ней стартовый баланс и доступ к личному счёту. Одежда, еда, техника – всё, что вам понадобится.

Лэндон берёт конверт, вскрывает и рассматривает содержимое, не вытаскивая.

– Телефон, конечно, со встроенной прослушкой? Или сразу спутниковое слежение?

– Такой информации у меня нет, – вежливо отвечает Генри.

Новый смартфон включается с лёгкой вибрацией. На экране тут же загорается уведомление. Сообщение от отца.

>> Начни изучать материалы. Папка с текущими делами у помощника. В понедельник в офисе. Не смей опаздывать.

– Вот, – Генри подаёт тонкую папку с чёрной гравировкой логотипа компании.

– Ладно. Ты свободен. – Лэндон берёт её, хлопает по обложке, понимая, что ему ничего не остаётся, кроме как принять правила игры.

– Боюсь, нет. – Генри спокойно улыбается. – Мне поручено находиться рядом с вами ежедневно с семи утра до восьми вечера. Помощь в делах, логистика, решение возникающих вопросов. Так же, вы можете звонить в любое время, даже ночью. Мой номер уже есть в контактах вашего телефона. И ещё мне велено составлять ежедневный отчёт.

Лэндон застывает.

– Отчёт?

– Да, для вашего отца. Список всего, чем вы занимались в течении дня.

– А если я тебя выгоню? – Лэндон вскидывает бровь, прожигая взглядом нового надзирателя.

– Боюсь, это невозможно, – терпеливо поясняет тот, всё так же вежливо.

Нервно усмехнувшись, Лэндон разворачивается и идёт вглубь квартиры.

– Проходи уже. Только не лезь лишний раз.

Генри заходит. Молча встаёт в углу гостиной, как робот: руки за спиной, лицо без единой эмоции. Становится ясно: у него нет привычки спорить. Он не навязчивый. Он – системный. И это бесит ещё больше.

Лэндон небрежно бросает папку с документами на журнальный столик. Возвращается в кухню, встаёт у раковины, опершись руками о край столешницы. Краем глаза наблюдает за Генри. Тот всё ещё стоит в углу, как часть интерьера.

Присмотревшись внимательнее, он понимает, почему именно этого парня выбрал Филипп. Худощавый, с осунувшимися чертами, в костюме, который давно потерял вид. Даже пиджак говорит за него: одна пуговица меньше остальных, другого цвета – дешёвая замена, будто символ того, что у человека нет возможности позволить себе новое. Люди в таком положении слишком хорошо знают цену любому шансу. Они слабы не по природе, а по обстоятельствам. И потому удобны. Манипулировать такими легко: стоит лишь протянуть руку и дать крошку надежды, и они будут хвататься за неё.

От одной мысли, что за каждым шагом Лэндона ведётся слежка, хочется выгнать этого парнишку, избавиться от пристального наблюдения. Но он понимает – толку не будет. Этот парень служит не ему. А Филипп не терпит ослушания. И если Генри нарушит приказ, будет наказан.

А Лэндон больше не хочет, чтобы кто-то страдал из-за его непокорности.

Смирившись, он разминает плечи, чтобы сбросить напряжение, берёт тряпку, разворачивается и идёт к столу. Лужа от кофе уже начала засыхать на плитке. Лэндон присаживается и тянется к пятну на полу, но тут Генри негромко откашливается, привлекая внимание.

– Не стоит беспокоиться о таких мелочах, – говорит он. – Персонал по уборке прибудет в течение часа. Всё будет приведено в порядок.

Лэндон поднимается и откладывает тряпку в сторону, садится на стул, прижимая ладонью висок.

– Хватит вести себя так… безукоризненно, – устало говорит он, не глядя. – Можешь сесть, если хочешь. Не стой столбом.

Генри не шевелится, только внимательно смотрит на хозяина квартиры, будто анализирует команду.

– И холодильник тоже не под охраной. Если хочешь, бери еду, напитки. Всё, что найдёшь, – добавляет Лэндон, чуть громче, чем собирался. – Телек тоже в твоём распоряжении.

Генри без слов подходит к креслу и садится. Он по-прежнему собран, но в его движениях появляется что-то… человеческое. Лэндон молча наблюдает, как тот кладёт руки на колени и делает короткий вдох.

– Спасибо, – спокойно говорит Генри.

Лэндон кивает. Злится, что кто-то вторгается в его личное пространство вот так, без спроса. Но парень не виноват, что его втянули в такое дерьмо. Поэтому, стараясь откинуть все раздражающие мысли, Лэндон спокойно встаёт и подходит к нему.

– Раз уж ты тут, чтобы помогать, вот тебе первое указание. Все контакты с людьми будут проходить только через тебя. Я говорю, ты передаёшь. И начни с этого: уволь весь обслуживающий персонал. Не хочу, чтобы тут шныряли толпы. Найди одного, чтобы приходил три раза в неделю, делал простые заготовки еды и лёгкую уборку.

– Мне нужно будет согласовать это с вашим отцом…

– Не нужно, – обрывает его Лэндон. – Можешь упомянуть это в своём отчёте, но сделай, как я сказал.

– Хорошо, мистер Торнвел, – неуверенно соглашается Генри.

– Я буду в спальне, нужно просмотреть документы.

Не дожидаясь ответа, Лэндон хватает со столика чёрную папку и скрывается из виду Генри.

Захлопнув за собой дверь, он стоит с отстранённым видом. Проходит вглубь комнаты, одной рукой раздвигает штору, открывая панорамное окно и запуская в комнату утренний свет. Садится в удобное кресло, кладёт папку на колени и сосредотачивает взгляд на выгравированном логотипе компании.

Сидя неподвижно, его пальцы сжимают край папки так, что костяшки белеют. Открыть её – значит сделать первый шаг. Признать, что его втянули в эту систему. Что всё, через что он прошёл, не освободило, а только отсрочило неизбежное.

Лэндон откидывается в кресле, закидывает голову назад, закрывает глаза. В груди глухо ноет. Он вспоминает лагерь. Не конкретные сцены, а ощущения. Жёсткую кровать. Постоянную нехватку воздуха. Пустоту, которая росла внутри день за днём. И твердое убеждение, что после освобождения он станет другим. Начнёт с нуля.

Но теперь… Всё повторяется. Тот же плен, только в более комфортных условиях, которые не приносят радости.

Он снова смотрит на папку. Будто надеется, что если будет смотреть достаточно долго, то она исчезнет. Растворится, как плохой сон. Но та, увы, по-прежнему лежит на коленях тяжёлым, ощутимым грузом.

Он поднимает руки, проводит по лицу, сжимает глаза ладонями. А потом выдыхает. Глубоко. Тяжело. Почти со злостью.

«Ну давай. Покажи мне в очередной раз, что ты за дерьмо.»

Открывает папку, пролистывает страницу за страницей. Схемы, отчеты, имена, данные. Всё, как он и ожидал: выверено, структурировано, бездушно. Таблицы, прогнозы, указания.

Глаза скользят по бумагам. Он не хочет вникать. Но невольно взгляд останавливается на деталях. Имя знакомого поставщика. График движения средств по счёту, через который когда-то уходили деньги на неофициальные нужды отца.

Он читает. Дольше, чем собирался. И чем глубже он погружается, тем холоднее становится внутри.

«Что за хрень?!»

– Мистер Торнвел, мне уже пора. – Голос ассистента вырывает Лэндона из мыслей.

Он растерянно оглядывается по сторонам. Не сразу понимает, как оказался сидящим на полу посреди хаоса из разбросанных документов.

– Ваше поручение выполнено. Завтра буду ровно в семь. Также, по указанию вашего отца, вы должны отдать мне ключи от квартиры, – продолжает Генри.

От последней фразы Лэндон в миг приходит в себя.

– Что значит отдать? Какого чёрта? – он буквально выкрикивает свой вопрос.

Лэндон вскакивает на ноги и подходит к парню, не сводя в него яростного взгляда.

– Простите… но мне… так приказано, – испуганно запинается Генри и опускает глаза в пол, как провинившийся ребёнок.

Прикрыв глаза и сделав глубокий вдох, Лэндон пытается потушить внутренний гнев, в очередной раз напоминая себе, что парень не виноват.

– Ключи на столике у входа. – Он старается говорить спокойным тоном, чтобы не пугать ассистента. – Жду завтра в семь. Иди.

Генри, зачем-то сделав быстрый поклон головой, спешно покидает спальню, оставляя Лэндона одного. Едва слышное шуршание в коридоре, щелчок закрывшейся двери.

Если раньше его внутренний бунтарь бы взрывался от ярости, выкрикивал ругательства и обязательно что-нибудь сломал, то сейчас он просто стоит как вкопанный.

То, что отец запер его в клетке, кажется ничтожным, по сравнению с тем, что он только что узнал из бумаг. Финансовые махинации, подставы, нелегальный сделки и… заказные убийства, множество. И Филипп хочет, чтобы сын стал частью этой гнили.

Лэндон мечется по комнате, как запертый зверь. Кажется, стоит его выпустить, и он разорвёт всё на своём пути. Он был уверен, что утратил способность чувствовать, что лагерь выжег из него последние искры чего-то живого. Но, видимо, ненависть к Филиппу – это то, что будет жить в нём вечно.

На каком-то необъяснимом импульсе Лэндон врывается в гардеробную и с остервенением начинает переворачивать свои вещи. Куртки, толстовки, брюки – всё летит на пол с вывернутыми карманами.

«Блядь, да где?!» – он теряет терпение.

И тут что-то звонко падает на пол. Лэндон опускает голову с облегчением вздыхает, когда видит запасную связку ключей. Он хватает их и выбегает из комнаты. Наспех обувается, пальцы не слушаются, ключ дрожит в руке и никак не попадает в замок. Наконец щелчок. Он распахивает дверь, выскакивает наружу и, не глядя назад, несётся вниз по лестнице, оставив дверь открытой.

Он мчится, перепрыгивая через две ступени. Где-то на пролёте его словно окатывает холодным душем – ключей от машины или мотоцикла нет. Даже не знает, остались ли они у него вообще. И есть ли в гараже хоть что-то из прежней жизни.

Не теряя времени на раздумья, вылетает на улицу. Срывается на бег в ненавистное место – дом отца. Ноги гудят, лёгкие горят от нехватки воздуха, но он не останавливается. Никаких остановок на передышку. Только дорога и ярость, прожигающая грудную клетку.

Он должен добраться. Должен увидеть этого человека. Сейчас. Того, кто убил его мать.

Глава 4

В груди жжёт, в висках пульсирует боль, ноги гудят. Он не помнит, как пересёк полгорода. Уже думает сделать остановку, чтобы отдышаться, но тело само движется только вперёд.

Добежав до тех самых ворот в выгравированной фамилией, Лэндон с размаху бьёт по кнопке домофона.

– Кто?

– Лэндон. Открывай немедленно.

Пауза. Щелчок.

Он врывается на территорию, пересекает идеально постриженную лужайку, вбегает в дом, хлопает дверью, будто пытается разрушить этим грохотом весь фальшивый, картонный фасад.

На лестнице уже стоит Филипп. Словно знал, что ждёт гостей. На нём белая рубашка без единой складки, в руке бокал с чем-то янтарным. Его взгляд скользит по сыну – вспотевшему, растрёпанному, ввалившемуся к нему как буря.

– Что-то случилось? – холодно спрашивает он.

Лэндон приближается. Медленно. Молча.

– Ты… – голос срывается. – Ты убил маму…

Сказать что-то ещё сил нет. Его трясёт. Руки сжимаются в кулаки.

Филипп делает глоток. Поворачивается к столику, ставит бокал.

– Ты прочёл папку. Быстрее, чем я думал.

Тело Лэндона дрожит, но внутри всё цепенеет от того, как легко отец реагирует на происходящее. Голова идёт кругом, слова застревают на языке. Филипп стряхивает пылинку с рукава, и от этого небрежного жеста, зверь внутри Лэндона вырывается наружу.

– Что всё это значит?! – орёт он. – Там написано, что это ты подстроил ту аварию, чтобы потом свалить вину на другого! Ты убил её, убил меня, убил всё человеческое во мне. А теперь хочешь, чтобы я стал частью твоей машины?!

– Успокойся.

– Да пошёл ты на хрен!

– Ну и что ты собираешься делать с этой информацией? – равнодушно интересуется отец. – Сдашь меня?

Лэндон пошатывается от неожиданного вопроса. Всё внутри замирает: и сердце, и дыхание, и даже мысли. В глазах пустота, в голове гул. Каждой новой фразой отец словно всё сильнее выбивает почву у него из-под ног. Он не может сдвинуться с места, не может вымолвить ни слова. Тело отказывается слушаться.

Подойдя к лестнице, Лэндон тяжело дышит и сжимает кулаки. Прожигает взглядом отца – тот всё такой же невозмутимый, холодный. На долю секунды в груди вспыхивает ярость, рука готовится нанести удар. Но вместо того, чтобы броситься на него, Лэндон вдруг оседает на ступеньку. Опускает голову, прикрывая глаза. Плечи вздрагивают, как под тяжестью груза, накопленного годами.

– А есть ли смысл сдавать тебя? – устало спрашивает он хриплым голосом. – Ты ведь всё равно найдёшь способ всё скрыть.

– Может хочешь узнать всю правду? – интересуется Филипп, нависая над измотанным сыном.

– Надо же, ты вдруг стал спрашивать, чего я хочу… – не поднимая головы, бросает Лэндон. – Ну говори. Ещё ниже в моих глазах ты уже не упадёшь.

– Всё в той папке – ложь, – бросает отец с усмешкой.

Лэндон чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. Он хочет вскочить, но в глазах темнеет. Открывает рот, чтобы что-то сказать, но голоса нет.

Филипп, заметив растерянность сына, продолжает:

– Это была проверка. Надавил на самое больное, чтобы узнать, как ты поступишь. Ты не побежал сдавать меня конкурентам ради мести, это обнадёживает. Но до сих пор не научился до конца держать эмоции под контролем. Над этим придётся ещё поработать.

Становится страшно от того, как буднично он это говорит. Собрав остатки самообладания, Лэндон всё же поднимается с места, разворачивается к отцу и встречается с ним взглядом.

– Я тебе не крыса для экспериментов. И не собираюсь больше развлекать тебя, – цедит он сквозь зубы.

– Именно это мне и нужно. Чтобы ты стал серьёзнее и понял, наконец, – эмоции в нашем мире наказуемы.

Лэндон молчит. На смену ярости приходит обречённость и отчётливое осознание: он проиграл. Снова.

Он опускает глаза, делает медленный вдох. Первый осознанный за всё это время. Заставляет себя выпрямиться.

– Что ж, – глухо произносит он. – Если ты так хотел проверить меня… поздравляю.

Филипп одобрительно кивает.

– Сейчас водитель отвезёт тебя домой. Поспи, приди в себя, а завтра приезжай на разговор без эмоций. Начну вводить тебя в курс дела. – Филипп слегка подталкивает сына к выходу.

– Я же сказал, что в понеде… – начинает Лэндон, но отец его перебивает.

– Я передумал.

– Кстати, ты допустил промах, – язвительно говорит Лэндон, оборачиваясь и надеясь одержать победу хотя бы в такой незначительной битве за контроль. – Упустил тот факт, что у меня были запасные ключи от квартиры.

– Это была ошибка тех, кого я нанял. Но не переживай, сын, они будут наказаны. Может, хочешь сам решить, каким способом?

Лэндон морщится от отвратительного предложения и оставляет вопрос без ответа. Филипп, проводив парня до машины, хлопает его по плечу на прощание. Он с отвращением отдёргивается, садится в салон и захлопывает дверь, не сказав ни слова.

Всю дорогу до дома в его голове крутятся одни и те же мысли. Он должен был сказать что-то, не дать отцу снова взять верх. Но всё вышло, как всегда: Филипп снова оказался на шаг впереди. А Лэндон снова проиграл, даже не начав настоящей борьбы.

Он устал. Ему надоело сражаться с тем, что не сокрушить. Или, может, лагерь просто отучил его от сопротивления вместе с другими остатками чего-то живого внутри. Там не оставляли права быть собой. Там ломали, пока не станешь удобным.

Он заходит в квартиру, не включая свет. Волочит ноги в ванную, на ходу стягивает одежду. Вода льётся ледяным потоком, но он не шевелится. Стоит под ней, будто под ливнем, пытаясь смыть не пот, а мысли.

Потом идёт в спальню. Швыряет подушки на пол, сдёргивает одеяло, ложится на простыни. Смотрит в потолок. На лице – ни тени эмоций.

Просто человек, которому предназначено всю жизнь выполнять чужие приказы.

Ровно в семь утра, ни минутой позже, дверь в квартиру открывается. Генри входит, такой же собранный, как вчера: тот же костюм, безупречно уложенные волосы, спокойствие на лице, будто с ним не способно произойти ничего непредвиденного.

– Доброе утро, – обращается он вежливо. – Внизу вас ждёт машина, чтобы отвезти в офис мистера Торнвела.

Лэндон сидит в кресле в рубашке и тёмных джинсах. Не смотрит на гостя, взгляд прикован к одной точке на стене. Будто не услышал сказанного. Но спустя пару секунд медленно встаёт. Каждое движение даётся без внутреннего сопротивления. Он уже в этом месте, уже одет, уже принял ситуацию. Просил дать время до понедельника, думал, что несколько дней могут что-то изменить. Не изменили.

Он не произносит ни слова. Проходит мимо Генри, будто тот пустое место. Открывает дверь. Идёт.

На улице утро – свежее, солнечное, как насмешка. В салоне машины тихо. Генри садится рядом, молчит. Водитель кивает в зеркало, Лэндон не реагирует. Машина трогается, а он всё так же смотрит вперёд, даже не замечая, что вокруг просыпается город. Ему всё равно.

Войдя в стеклянный небоскрёб, Генри без слов направляется к лифту и нажимает кнопку. Кабина быстро поднимает их на двадцать пятый этаж. Когда двери распахиваются, их уже ждёт Филипп.

«Сиди тут и жди», – высокомерно указывает ассистенту и обращается к Лэндону: «А ты, иди за мной. И без глупостей.»

Они идут по коридору молча. Только щёлканье каблуков Филиппа да тяжёлые шаги Лэндона нарушают напряжённую тишину. Ни один не оборачивается, ни один не бросает взгляд.

В кабинете прохладно. Всё здесь выверено до миллиметра – полки с бумагами, кожаные кресла, тяжёлый дубовый стол. Всё дышит властью. Очередное хищное логово, где тебя заставят подчиниться, хочешь ты того или нет.

Филипп занимает своё место за столом, как законный трон. Указывает Лэндону на стул напротив. Тот послушно садится.

– Итак, – начинает Филипп, раскрывая папку, – это структура нашей дочерней компании. Запоминай. Скоро ты будешь общаться с этими людьми от моего имени.

Он говорит чётко, сухо, без пауз, как преподаватель, читающий лекцию, которую знает наизусть. Листает бумаги, показывает диаграммы, называет имена и проценты, обозначает риски и возможные ходы.

Лэндон слышит, но не вслушивается. Не перебивает, не кивает, не задаёт вопросов. Все эти цифры и фамилии проходят мимо его внимания. Он просто сидит. Смотрит. И принимает свою участь. Принимает, что теперь он – часть этого механизма. Шестерёнка, которая будет крутиться, пока Филипп не решит, что её пора заменить. Больше не бунтует, не сопротивляется. Смирение приходит от осознания, что выхода нет.

Снаружи всё спокойно. Внутри – тихая, едва заметная трещина. Но она будет расти, пока не разорвёт на части и не оставит после себя ничего.

Филипп замечает это выражение безжизненной покорности, усмехается почти незаметно.

– Вот и хорошо, – тихо говорит он. – Вижу, ты всё понял.

Лэндон оставляет колкий комментарий без ответа.

Да, он понял. Но не то, что думает отец. А то, что бороться больше не за что.

Через пару часов, когда бесконечный монолог Филиппа о структуре компании, её партнёрах, оборотах и перспективах наконец затихает, в кабинете на секунду воцаряется тишина. Лэндон сидит всё так же – откинувшись на спинку кресла, с пустым взглядом и сложенными в замок руками.

Филипп открывает ящик стола, достаёт белый конверт и протягивает его сыну.

– За твоё послушание, – говорит он с наигранной улыбкой. – Подарок.

В голове Лэндона вдруг всплывает другой «подарок» отца. Тот, который он сделал перед тем, как отправить сына в воспитательный лагерь. Ладони в миг становятся влажными, желудок сжимается в тугой ком. Он неуверенно берёт конверт. Несколько секунд просто держит его в руках, не решаясь вскрыть. Стараясь отогнать тяжёлые воспоминания, аккуратно расправляет край, достаёт изнутри два брелка с ключами – один от машины, другой от мотоцикла.

– Стоят в подземном паркинге твоей квартиры, – добавляет Филипп, будто не замечает состояние сына.

Лэндон молча опускает взгляд на ключи, затем кладёт их в карман. Ни благодарности, ни удивления, ни даже дерзкого ответа.

Молчание повисает в воздухе, и чтобы не сидеть без движения, Лэндон машинально тянется к ближайшему предмету на столе – тяжёлой серебристой рамке. Берёт её, разворачивает к себе.

На фото – отец, и он держит на руках… крошечную девочку в лиловом платье.

Его глаза округляются. Он всматривается в фотографию, пытаясь понять увиденное.

– Кто это? – глухо спрашивает он, не поднимая взгляда.

– Моя дочь, – буднично отвечает Филипп. – Моя и Вивиан.

Сердце Лэндона пропускает удар.

– Д…дочь? – запинается он. – Почему я ничего не знал?

Филипп бросает взгляд на наручные часы, потом поднимается со стула.

– У меня срочная встреча. Нет времени на бессмысленные разговоры. – Он направляется к выходу, но в последний момент оборачивается: – Завтра приедешь ко мне домой на обед, обсудим твой первый рабочий день. Заодно, познакомишься с младшей сестрой.

Глава 5

Лэндон едет молча. Ливень за окном размазывает пейзаж до неузнаваемости, будто нарочно, чтобы не мешать ему думать. Он смотрит вперёд, но почти не замечает дороги. Руки на руле двигаются автоматически, как будто кто-то другой ведёт машину, а он сам просто… присутствует.

В голове снова всплывает та фотография. Девочка в лиловом платье. Ребёнок, о котором он даже не задумывался. На фото не было видно её лица, но Филипп сказал, что это его дочь. Дочь Вивиан.

Лэндон не может уложить новость в голове. Всё это время он был уверен, что отец избавился от неверной жены, как избавляется от всего лишнего. А теперь оказывается, что не только не уничтожил её, но и оставил рядом. Зачем? И почему Лэндон не видел их, когда приезжал в дом?

Он пытается выбросить вопросы из головы. Но не получается. Мысли сами лезут, сбивая с толку. Боится даже думать, от кого родилась эта девочка. Кто отец: кто-то незнакомый или… Ноа?

Вчера он был уверен, что не поедет к отцу. Что не выдержит правды. Но с утра просто сел в машину и поехал. Потому что не может жить, не получив ответы. Не может держать всё это в себе, делая вид, что ему всё равно.

С каждой минутой становится тяжелее. Он крепче сжимает руль. Голова гудит. Всё кажется неправильным. Если Филипп действительно оставил её при себе, значит, она ему зачем-то нужна. Значит, у этого есть причина. Но какая?

Лэндон сворачивает на нужную улицу. Всё выглядит спокойно. Слишком спокойно. Только дом. Только фасад.

Резко тормозит у ворот. Сидит неподвижно. Сердце бьётся неровно. Он не знает, что его ждёт внутри. Но понимает: назад уже не повернуть. Ему нужны ответы. Даже если от них станет хуже.

Проезжая через ворота, пальцы немеют, а тело становится ватным. Момент встречи приближается, и в желудке снова всё сжимается. Он паркуется у крыльца и глушит двигатель, но не торопится выходить. Сидит, вцепившись в руль, пока дождь барабанит по крыше, будто время отбивает счёт.

Вдох. Выдох. Он заставляет себя открыть дверь. Шаг за шагом приближается к входной двери.

Заходит внутрь и на секунду замирает в прихожей. Не может понять, чего боится больше: столкнуться с правдой или сбежать от неё, изводя себя догадками.

Он идёт по коридору, как по чужому дому. Всё знакомо, но не вызывает ничего, кроме глубокой неприязни. Двери, лестница, картины на стенах. Все эти детали, в которых не осталось ничего уютного.

Он находит Филиппа в столовой. Тот сидит за столом с чашкой кофе и спокойно поднимает взгляд.

– Доброе утро. Присоединишься?

– Где ребёнок? – Вопрос звучит слишком прямо, но он не может иначе.

Филипп отпивает из чашки и тянет с ответом, нарочно испытывая терпение сына.

– Спит, – наконец отвечает он.

Лэндон подходит ближе и, не отводя глаз от отца, решительно садится напротив. Ему не нужны долгие разговоры. Лишь чёткие ответы. Но он понимает, что с Филиппом придётся играть по его правилам.

– Как это вообще получилось? – Слова даются с трудом. – Ты ведь был уверен, что она изменяла. С… с Ноа.

Он почти задыхается, когда произносит имя друга. В памяти вспыхивает его бледное, избитое лицо. Потом – мёртвое тело.

Филипп издаёт смешок.

– И не сомневаюсь в этом до сих пор. Собирался превратить её жизнь в кошмар, за то, что посмела играть со мной. А потом узнал про беременность. И решил: дождусь, пока родит. И отниму ребёнка. Отправлю это существо куда подальше, чтобы она не могла его найти. А её добью. Медленно. Без права на прощение.

Сердце Лэндона начинает биться сильнее. Он не может поверить в то, что слышит. Всё тело словно начинает сводить судорогой от напряжения, от злости, от страха. Он чувствует, как в животе всё скручивается. Хочется встать и сжечь это место дотла, но он остаётся на месте.

– А потом? – выдавливает он. – Что изменилось?

Филипп ставит чашку на стол, скрещивает пальцы в замок.

– После родов я пришёл, чтобы отобрать младенца. Но когда увидел новорождённую, сомнений, что она Торнвел, больше не было. Эта шлюха родила мою копию.

Тело Лэндона будто проваливается в бездну. Эта фраза – «моя копия» – звучит как приговор. Он не знает, что хуже: то, что отец планировал уничтожить Вивиан и отдать младенца как товар… или то, что передумал, потому что увидел в ребёнке свою внешность. Словно девочка получила право на жизнь не потому, что она человек. А потому что она его кровь.

Лэндон подаётся вперёд, опирается локтями о стол. Смотрит на отца, пытается понять, как он вообще может говорить об этом вслух так равнодушно.

– А где Вивиан? – интересуется Лэндон.

– Там, где и должна быть. То, что она родила от меня, не значит, что я её простил. Я поступил, как и планировал: отобрал у неё ребёнка. Она живёт в другой квартире. Под охраной, без права выходить за порог без моего указа.

Лэндон хмурится.

– Ты держишь её в… клетке?

– Можешь называть это как хочешь. – Филипп пожимает плечами, делает глоток кофе.

Сильнее вжавшись в спинку стула, он чувствует, как между лопатками выступает холодный пот. С каждым ответом вопросов становится только больше.

– Почему ты вообще оставил её рядом? Почему просто не… – он запинается. – Ты же собирался…

– Избавиться? – спокойно уточняет Филипп. – Да, собирался. Но потом просчитал риски.

Он расправляет плечи и выглядит так, словно ведёт важные переговоры, а не просто общается с сыном.

– Развод сразу после рождения ребёнка ударил бы по моей репутации среди высшего общества. Особенно если бы кто-то заинтересовался подробностями. Люди любят трагедии. Любят «пострадавших» женщин. Мне это было невыгодно.

Лэндон смотрит на него, как на монстра. Во рту пересохло. Но не от шока, а от отвращения.

– Значит, ты держишь её рядом… просто чтобы… играть очередной спектакль?

Филипп кивает, как будто речь идёт о логичном бизнес-решении.

– Да. На официальных приёмах, в прессе, на фотографиях – она рядом. Улыбается. Играет роль счастливой жены. Согласись, смотрится красиво: успешный мужчина, преданная жена, ребёнок. Трогательная история. Люди это любят.

Он произносит это почти с гордостью.

Лэндону хочется встать и уйти. Или ударить. Он сжимает пальцы в кулаки, ногти впиваются в ладони.

– А зачем тебе вообще этот ребёнок? – спрашивает он резко. – Почему просто не скрыл сам факт рождения? Почему не избавился от неё, как от всего, что тебе мешает?

– Она родилась, когда ты был в лагере, – спокойно отвечает Филипп. – И я не был уверен, что ты справишься. Учитывая твой… эмоциональный фон. Поэтому решил, что лишним запасным вариантом не помешает обзавестись. Конечно, лучше бы это был сын. Но… дочь тоже подойдёт.

Лэндону становится тяжело дышать. Он буквально ощущает гнилой запах от этих слов. Его передёргивает. Хочется сорвать с себя кожу, сбросить всё, что связывает его с этим человеком.

– Ты даже не называешь свою дочь по имени, – говорит он сквозь зубы. – Как её зовут?

Филипп смотрит в чашку. На секунду будто задумывается. Потом нехотя произносит:

– Лилиана Торнвел.

И, будто спохватившись, добавляет с ледяной усмешкой:

– Лилиана Грейс Торнвел.

По коже пробегает ток, парализуя всё тело.

Филипп замечает его реакцию и поясняет, будто рассказывает забавный факт:

– Вивиан настояла на этом втором имени. Сказала, что это тронет прессу. Что публика умилится, если я назову дочь в честь своей покойной жены. В честь твоей матери.

Он криво усмехается.

– Я решил, что это довольно разумный шаг. Так и записали. Грейс.

Лэндон запрокидывает голову, смотрит в потолок. Чувствует, как под кожей всё ноет, как будто кто-то изнутри издевательски ломает его кости. Имя матери на языке Филиппа – как осквернение. Как плевок в лицо.

Переведя взгляд на отца, Лэндон протягивает руку.

– Дай сигарету.

Филипп удивлённо вскидывает брови.

– Я думал, ты бросил.

– Бросил, – соглашается Лэндон. – Но теперь снова начал.

Филипп качает головой с надменной ухмылкой, словно всё идёт именно так, как он и рассчитывал. Будто ожидал, что рано или поздно безнадёжный сын сломается, вернётся к старым привычкам. Он достаёт пачку и зажигалку из кармана, протягивает сыну. Стул с грохотом отъезжает назад, когда Лэндон вскакивает на ноги. Он выхватывает из рук отца то, что ему нужно, поворачивается и уходит через стеклянные двери на задний двор.

Тупо идёт по выложенной дорожке, пока не упирается в какой-то куст. Одежда липнет к телу, промокая от дождя. Он закуривает, но пламя зажигалки трепещет на ветру, и сигарета почти сразу гаснет, размокая под каплями с неба. Лэндон с раздражением сминает её в кулаке, затем разрывает на мелкие куски. Доходит до ближайшего дерева и, встав под плотную листву, закуривает вторую. Сигарета дрожит в пальцах. Первая затяжка кажется обжигающей. Он начинает кашлять, будто лёгкие забыли, как это – вдыхать яд.

Делает вторую попытку и не выдыхает сразу, задерживая отравляющий дым в лёгких.

Филипп сказал, что девочка – его копия. Но ведь…

Если Вивиан не солгала, Филипп не может иметь детей. Значит…

Лэндон цепенеет. Кажется, только сейчас до него медленно доходит смысл услышанного.

Голова резко откидывается назад, мир начинает кружиться. Сердце проваливается куда-то в живот и отбивает там бешеный ритм. В ушах шум. В горле сухо.

Значит, это его дочь.

Его.

Но… если Вивиан снова соврала? Если это очередная манипуляция?

Он не знает. Уже ничего не понимает. Мысли крутятся, как сорвавшаяся с петель дверь в ураган. Как она посмела назвать ребёнка именем его матери?

Грейс. Имя, которое для него значит всё. Имя, которое теперь звучит как осквернение её памяти.

Он не замечает, как сигарета дотлевает до фильтра. Вздрагивает только когда та уже обжигает пальцы. Нервно швыряет окурок в ближайшую урну и возвращается в дом.

Он нерешительно ступает по коридору, оставляя за собой мокрые следы. До тех пор, пока не слышит… Детский лепет.

Лэндон останавливается как вкопанный. Ноги отказываются идти дальше. Всё тело сопротивляется. Он боится. Боится посмотреть. Боится увидеть. Боится знать.

Но собирает себя по кускам и делает шаг. Потом ещё. Заходит в гостиную.

У окна, на фоне серого неба, стоит женщина. На руках у неё ребёнок. В жёлтом крошечном сарафане, с взъерошенным пушком каштановых волос. Машет маленькими ручками в воздухе и что-то радостно бормочет.

Он подходит ближе, шаг за шагом, не дыша.

Девочка резко затихает и поворачивает голову. Смотрит прямо на него.

И земля уходит из-под ног.

Пухлые губы, длинные ресницы, прямые, чуть нахмуренные брови, синие глаза… Его лицо. Один в один. Даже взгляд – упрямый, с лёгким прищуром. Как будто он смотрит на своё отражение.

Лэндон перестаёт чувствовать своё тело. Всё происходит, как в замедленной съёмке. Словно он лишь наблюдает со стороны, как его рука тянется к девочке и касается её бархатной, тёплой кожи.

В один миг, плотина где-то в районе сердца, которую он выстраивал весь последний год, не выдерживает. И то, что он так усердно загонял вглубь, вырывается с новой силой, как волна, готовая снести всё на своём пути.

Он видит свою копию. Маленькую. Настоящую. Его дочь.

Глава 6

– Вижу, познакомился с младшей сестрой. – Филипп стоит в дверях, возвращая Лэндона в реальность.

«Младшей сестрой». Эти слова вонзаются в самое сердце. Лэндон вздрагивает и мгновенно отстраняется от ребёнка, рассеянно оглядываясь по сторонам и приходя в себя после шока. Девочка на руках у женщины что-то лепечет, не понимая, что её присутствие разрывает мужчину напротив изнутри.

Он отходит к стене, спиной натыкаясь на мраморную колонну. В голове шум, мысли путаются. Его дочь. Или… нет? Может она всё-таки Филиппа. Вивиан запросто могла обмануть… Но зачем? Просто, чтобы самоутвердиться в своей привлекательности, имея кучу любовников? Ведь даже если у девочки кровь Торнвелов, это не отменяет того факта, что Вивиан спала с Ноа.

В глубине души понимает, что не хочет видеть её, но ему необходимо сделать этот шаг. Спросить. Услышать. Убедиться.

Но если задаст вопрос о её местонахождении прямо – всё, конец. Филипп может насторожиться и что-то заподозрить.

«Ты наблюдаешь и анализируешь. Не подчиняешься, а подстраиваешься.»

Голос старшего инструктора из лагеря проносится шёпотом где-то внутри. Он делает глубокий вдох, собирается с силами.

– Нам нужно поговорить, – говорит Лэндон, поворачиваясь к отцу. – О будущем. О делах.

Филипп приподнимает бровь, чуть склоняет голову. Надменная улыбка медленно расползается по лицу. Всё идёт по его сценарию, как ему кажется.

– Конечно, – произносит он и поворачивается. – Пойдём в кабинет.

Лэндон следует за ним, стараясь держать ровную спину, как его учили. Не показывай слабость. Не дай эмоциям выдать тебя раньше времени. Не здесь. Не с тем человеком, кого считаешь своим врагом.

Без особого желания Лэндон переступает порог в кабинет вслед за отцом. Филипп чуть задирает подбородок, чувствуя себя в этом пространстве хозяином и единственным, чьё слово имеет вес.

Но не сегодня. Лэндон решительно проходит дальше и уверенно садится за его стол. На его трон.

Филипп на мгновение замирает и прищуривается, не веря глазам. Он не возмущён, нет. Скорее, заинтересован. Оценивает неожиданное поведение строптивого сына. Не говорит ни слова, просто проходит к креслу напротив и спокойно опускается в него.

Лэндон выпрямляется, сжимает подлокотники кресла. Дышит медленно. Контролирует выражение лица. Голос звучит ровно:

– Я готов принять свою роль в твоей жизни.

Улыбка мелькает в уголках губ Филиппа, как знак удовольствия.

– И с чего вдруг такая внезапная решимость?

Повисает пауза. Лэндон смотрит отцу прямо в глаза, выдерживая его тяжёлый взгляд.

– Я ненавижу Вивиан. И не позволю, чтобы всё, что ты строил, досталось её дочери.

В комнате становится тихо.

– Когда я увидел эту девочку… – произносит Лэндон, но на секунду запинается, словно глотает яд, – …я понял, насколько она опасна. Какой угрозой может стать для меня.

Он замолкает. Слова отдают гнилью, что хочется вытереть рот. Но, вернув самообладание, продолжает:

– Конечно, потом её можно будет выгодно выдать замуж. Найдётся кандидат. Вернее, ты найдёшь. Но всё остальное… – он чуть повышает голос, делая акцент на словах, – …останется у меня.

Филипп сидит в расслабленной позе с равнодушным выражением лица, но Лэндон чувствует, что тот доволен.

– Рад слышать, – говорит он спокойно. – Наконец-то ты осознал своё место в жизни.

«Место». Отец никогда не будет воспринимать сына как личность. Но Лэндон только кивает. Ему нужно добраться до Вивиан. А значит, пока что он должен оставаться марионеткой в отцовской игре.

Филипп собирается что-то сказать: чуть выпрямляется в кресле, делает вдох… но Лэндон прерывает его, не давая вставить ни слова:

– Я ещё не всё сказал.

Филипп, кажется, начинает терять терпение. Небрежно машет рукой, чтобы сын продолжал.

– Я хочу, чтобы ты перестал следить за мной. Прекратил контролировать каждый мой шаг. – Лэндон говорит тем самым тоном отца, которому никто не возражает.

В кабинете снова сгущается тишина. И только за окнами дождь всё так же стучит по стеклам.

Филипп сдержанно улыбается.

– Я тебе не доверяю, – отвечает он сухо.

– И я не смогу доверять тебе, если ты будешь всё время во мне сомневаться, – жёстко парирует Лэндон. – Если ты хочешь, чтобы я стал частью твоей империи, перестань обращаться со мной как с мальчиком, которому нужно надзирательство. Я изменился.

На лице Филиппа снова появляется эта тонкая, снисходительная ухмылка. Как будто он не слушает, а взвешивает. Прикидывает, до какой степени сын способен играть по его правилам и когда попробует их нарушить.

Но на этот раз Лэндон не отводит взгляда. И в этом взгляде – не вызов, не мольба, а почти зеркальное отражение той же жёсткости, что живёт в самом Филиппе.

Филипп всё ещё молчит. А Лэндон затихает в ожидании. Он знает: именно сейчас решится, поверит ли отец в его слова. Мужчины прожигают друг друга взглядом, ни один не хочет сдаваться.

– Чего ты хочешь, Лэндон? – Отец сдаётся первым, и тот мысленно празднует маленькую победу.

– Мне нужно личное пространство, – поясняет он. – Если ты действительно хочешь увидеть, на что я способен – дай мне возможность проявить себя. Без поводка.

Он делает паузу, будто давая отцу время на осознание, а затем добавляет:

– Отзови Генри. И я сниму деньги наличкой, чтобы ты не отслеживал мои движения.

Глаза Филиппа слегка округляются от такого дерзкого поведения сына, словно он не узнаёт человека перед собой. Несколько долгих секунд просто молчит. А Лэндон знает: молчание Филиппа – всегда плохой знак. Это значит, он уже обдумывает следующий ход.

– Нет, Генри останется, – отрезает Филипп, даже не моргнув. – И это мы обсуждать не будем.

Услышав тон отца, Лэндон понимает, что дошёл до грани, которую нельзя переступать, чтобы не сделать хуже и не вызвать лишних подозрений. Поэтому едва заметно вздыхает и медленно кивает.

– Ладно. Как скажешь.

Но внутри уже складывается новый план. Если от назойливого ассистента не избавиться, то надо будет придумать, как сделать так, чтобы Генри не вставлял палки в колёса.

Филипп откидывается в кресле, сцепив пальцы перед собой.

– Но я не стану сильно давить, – вдруг произносит он после паузы. – Можешь снимать деньги наличными. Делай, как тебе удобно.

Затем его взгляд меняется, зрачки сужаются, и голос становится угрожающим:

– Только запомни: предашь – и тебе не понравится, чем это закончится.

Лэндон кивает.

– Знаю.

Он поднимается из-за стола, обходит его, подходит к отцу и протягивает руку. Взгляд Филиппа остаётся настороженным, но тот всё же отвечает. Цепляется крепко. Слишком крепко. Так пожимают, когда хотят напомнить, кто здесь старший.

Спрятав всю неприязнь от прикосновения под маской безразличия, Лэндон разворачивается, идёт к двери. Но останавливается на пороге. Филипп остаётся сидеть в кресле, провожая неожиданного покорного сына глазами.

– Где Вивиан? – бросает через плечо, избегая взгляда отца.

– Зачем она тебе?

Бороться с отвращением к собственной лжи становится всё труднее. Но нужно. Он разворачивается к отцу и без колебаний отчеканивает каждое слово.

– Хочу посмотреть ей в глаза. Лично сказать, что её ждёт. Что ни ей, ни её дочери не достанется ничего.

Он делает паузу, а потом добавляет:

– Хочу, чтобы она поняла, как глубоко ошиблась. Её впустили в этот дом, а она не ценила. Пусть поймёт раз и навсегда, что она – никто.

Филипп издаёт короткий, самодовольный смешок.

– Вот теперь ты говоришь как мужчина. Проявляешь характер, рассчитываешь логически, а не поддаешься глупым эмоциям. То, что нужно.

Филипп говорит, что Вивиан занята до обеда, и обещает скинуть адрес позже. Лэндон едва заметно кивает и выходит из комнаты.

Он идёт по коридору, будто сквозь туман, не замечая ничего вокруг. Рука толкает тяжёлую входную дверь, но в тот момент, когда делает шаг за порог, где-то сзади, из глубины дома, раздаётся звонкий смех. Детский. Лёгкий. Беззаботный.

Грудную клетку сжимает, сдавив дыхание. На миг он замирает, но тут же напрягается, как струна, и, стиснув зубы, покидает дом, захлопнув за собой дверь с глухим хлопком. Не замедляя шаг, он будто пытается убежать, пока этот жизнерадостный звук не догнал его и не вырвал из головы остатки самообладания.

Машина спускается по спирали в подземный паркинг. Лэндон паркуется, выходит, и взгляд сам собой падает на мотоцикл. Подходит ближе, проводит по железному другу ладонью.

Хочется снова рвануть в ночь, выжать скорость до предела, ощутить ветер, гул в ушах и вкус адреналина. Но… Он уверен, что байк отслеживается. А значит о свободе остаётся только мечтать.

Огорчённо вздохнув, он направляется к лифту и поднимается на свой этаж. Не успевает дойти до квартиры пару шагов, как дверь резко распахивается, и по ту сторону порога стоит Генри.

– Где вы были? Почему не брали трубку? И почему дверь была не заперта на ключ? Что-то случилось? Почему не позвонили мне? Ваш отец тоже не отвечал… – заваливает вопросами ассистент тревожным голосом.

Лэндон кидает на него быстрый взгляд, удивляясь такой панике.

– Был у отца. Телефон забыл. Можешь сам спросить у него. Заодно покажешь, какой ты преданный пёс.

Он проходит мимо обеспокоенного парня, не глядя. Заходит в спальню и, плотно закрыв за собой дверь, достаёт из кармана пачку наличных, которую снял по дороге сюда. Осматривает комнату в поисках телефона и находит его на прикроватной тумбочке. Берёт его, проводит пальцем по экрану, чтобы разблокировать. Двадцать семь пропущенных вызовов от Генри. Несколько сообщений. Всё от него же.

Он направляется в душ, но телефон берёт с собой. Кладёт на пол недалеко от себя. Моется быстро, нервно, постоянно бросая взгляд на тёмный экран. Но тот всё не загорается.

Выходит, вытирается, кидает полотенце, не глядя куда. Просто делает всё на автомате. В гардеробной натягивает чистую футболку и джинсы, надевает носки, словно хочет быть готовым сорваться в любую секунду. Ложится на кровать, не выпуская телефон из руки. Некоторое время лежит, глядя в потолок.

Но урчание в животе напоминает Лэндону, что с утра он не съел ни крошки. Не остаётся ничего, кроме как поднять тело с кровати и направиться в кухню.

Открыв холодильник, достаёт контейнер с заготовленной едой, разогревает, раскладывает по тарелкам. Садится за стол и бросает взгляд на ассистента. Тот сидит в кресле с бледным лицом. Видимо, действительно испугался не на шутку.

– Генри! – зовёт Лэндон. – Иди поешь.

– Я не голоден, спасибо, – бубнит тот осипшим голосом.

– Я, кажется, не спрашивал.

Через пару секунд Генри появляется в дверях, садится напротив. Но тарелку не трогает. Лэндон ест, переводя взгляд то на телефон, то на измученного парня.

– Расскажи что-нибудь о себе, – начинает беседу первым.

Генри мнётся.

– Да особо нечего рассказывать. Родителей нет, братьев и сестёр тоже. Только тётка. Но она уже в возрасте, часто болеет. Так что я – единственный кормилец нашей маленькой семьи.

– А как ты оказался у неё, – интересуется Лэндон, отодвинув в сторону уже пустую тарелку.

– Мать с отцом погибли, когда я только родился, так что я даже не помню их. Ну тётя Клэр и забрала меня к себе. Всегда хотела детей, только вот своих родить не получилось. Так и воспитала, как родная мать. Пахала на двух работах, чтобы поднять меня. Теперь я хочу отплатить ей тем же.

Лэндон не комментирует, но в голове делает пометку. Это – зацепка.

В этот момент телефон вибрирует, и Лэндон тут же хватает его со стола. Сообщение. Адрес.

Он, не отрывая взгляда от экрана, резко встаёт с места.

– Мне нужно ехать.

Генри тоже вскакивает.

– Я обязан поехать с вами.

– Хорошо. – Лэндон, не оборачиваясь, выходит из кухни.

Генри на секунду замирает – его явно сбило с толку то, что он не получил очередной отпор.

– Тогда… одну минуту, я возьму куртку.

– Быстрее, – бросает Лэндон, уже обуваясь у входной двери.

Совсем скоро он её увидит… Сердце бешено колотится в груди, только непонятно: от долгожданной встречи или от страха столкнуться с правдой…

Глава 7

Сидя на прохладном полу и прислонившись спиной к кровати, Вивиан бездумно смотрит в стену. Вглядывается в тонкую трещину на облупившейся краске – та тянется от плинтуса вверх, будто ищет выход. В отличии от девушки, которая давно смирилась.

Только что у неё закончилась очередная тренировка. Тело ещё подрагивает от усталости, дыхание никак не придёт в норму. Пот скатывается по спине, мышцы ноют. Силы словно покинули тело Вивиан, но не от физических упражнений, а от бессмысленности всего происходящего. Занятия проводят под наблюдением охраны в соседней квартире. По наставлению Филиппа, личный тренер приходит к ней три раза в неделю, чтобы оболочка девушки оставалась привлекательной. Только не для мужа, а для красивой картинки.

Филипп выкупил старый двухэтажный дом на самой окраине города. С виду – обычное облупленное здание на четыре квартиры, каких полно в этом районе. Потрескавшиеся стены, облезлая краска, старые окна, из которых задувает. Дом выглядит так, будто его давно пора снести. И именно поэтому он идеален: никто не интересуется, кто там живёт.

Две квартиры на первом этаже отданы для охраны. Они меняются посменно, наблюдают за ней круглосуточно. Туда же приходит наёмный персонал, чтобы приготовить еду, убрать, доставить необходимые вещи. Ни лишних слов, ни случайных взглядов.

Сама Вивиан живёт на втором этаже. Её новое жилище совсем крошечное. В спальне уместились лишь кровать с просевшим матрасом и покосившийся от старости комод. В нём – нижнее бельё и домашняя одежда. Остальное хранится под замком в другой квартире. В гостиной уместился лишь диван с облезшей обивкой, маленький обеденный стол и два скрипящих стула. Из окна открывается вид на задний двор, заросший сорняками. В ванной с ржавым душем с трудом поместились бы два человека.

И никаких личных вещей. Ни одного фото, ни книги, ни украшения. Забрали даже расчёску. Всё теперь выдают строго по необходимости. В соседней квартире, куда её водят по расписанию, одна комната превращена в гардероб. Там ей подбирают наряды, когда нужно сопроводить Филиппа на приёмы. Вторая комната оборудована под спортзал.

Связь с внешним миром? Её нет. Её нынешний мир – это бетонная коробка.

Иногда она просыпается среди ночи и не сразу понимает, где находится. Не потому, что путается в пространстве, а потому что внутри не осталось ничего. Никакого вчера. Никакого завтра. Только бесконечное «сейчас». И это «сейчас» – выжженное, выжатое до капли, замкнутое в четырёх стенах, где даже собственное тело кажется чужим.

Она больше не задумывается, что ждёт её впереди. Бессмысленно. Каждый день одинаковый. Говорит только по делу, почти всё свободное время смотрит на стену, разглядывает трещины в краске. Иногда мысленно продолжает их, с завистью представляя, как те вырываются наружу.

У неё теперь вообще всё строго по расписанию: спорт, душ, питание… Словно она заключённая, которая совершила страшное преступление.

Хотя, Вивиан задумывается, если бы Филипп узнал, что она сделала… Уж лучше клетка, чем то, что могло бы ждать её… и её дочь.

Услышав тяжёлые шаги из коридора, она даже не поворачивает голову. На пороге спальни появляется охранник. Он, как всегда, заходит без стука. Дверь-то давно сняли, как напоминание, что у неё нет ни личного пространства, ни права на границы.

– К вам посетитель, – говорит он.

Сердце тут же вздрагивает. Кто? Кто это может быть? Вивиан крепче обнимает колени и молча кивает.

Если это снова он… Господи, только не Филипп.

Она, пошатываясь поднимается с пола, накидывает лёгкий халат поверх майки и шорт. Ткань липнет к телу после тренировки, но ей всё равно. Всё равно на то, как она выглядит. Всё равно, что о ней подумают.

Выходит в гостиную и опускается на край стула, будто на скамью подсудимых. Гнетущая тишина ощущается почти физически. Только негромкий скрип где-то в трубах и собственный пульс в ушах.

Она не смотрит на дверь. Просто ждёт. Страх сдавливает горло, дыхание становится поверхностным, рваным. Грудную клетку будто стянуло колючей проволокой. Паника словно растекается по телу вместе с кровью. Кажется, тело вот-вот не выдержит и взорвётся изнутри от боли, которую некуда выплеснуть.

Щелчок замка. Скрип. Дверь открывается. Шаги.

– Вивиан, – раздаётся рядом до боли знакомый голос.

Тело отзывается первым – она вздрагивает, будто её ударили током. Сердце срывается с места. Воздух застревает в горле. Мир сжимается до одной точки – этого голоса.

Лэндон.

Через силу она поднимает голову и не может поверить в то, что видит. Он стоит в дверях. Живой. Реальный. Смотрит прямо на неё.

– Что ты тут делаешь? – спрашивает Вивиан с трудом.

– Мне нужны ответы, – коротко отвечает Лэндон.

Он бросает быстрый взгляд через плечо и замечает охранника, который всё ещё стоит позади, наблюдая. Это действует на нервы. Лэндон хмурится, спешно подходит к Вивиан, хватает её за руку.

– Пойдём.

– Куда? – шепчет она, но он не отвечает.

Он тащит её за собой, не оборачиваясь. Входит в спальню, тянется рукой куда-то, но замирает, обнаружив, что двери нет. Его раздражение становится ощутимым, как наэлектризованный воздух перед грозой.

«Что за хрень…» – бурчит он себе под нос, ещё крепче сжимая руку девушки.

Втаскивает её внутрь, разворачивается и грубо притягивает к себе. Его руки крепко сомкнуты на её плечах. Между их лицами почти нет расстояния. Его дыхание обжигает кожу.

Глаза Лэндона полны ярости, отчего Вивиан задерживает дыхание. Она не знает, рада ли, что он пришёл, или ей хочется спрятаться. Всё слишком запутанно.

– Чья это дочь? – выпаливает он, глядя ей прямо в глаза. Его голос пропитан ядом, будто этот вопрос сжигал его изнутри слишком долго.

Вивиан несколько секунд просто моргает, не веря, что услышала это.

– Что?.. Ты серьёзно? – шепчет она. – Это ведь очевидно.

– Очевидно? – он усмехается, но в его тоне нет ни капли веселья. – Ничего не очевидно. Особенно после того, как ты врала всем.

Она хмурится.

– В чём я врала?

– Ты спала с Ноа.

Девушка в ужасе отшатывается, её зрачки расширяются. Она не сразу находит в себе силы, чтобы снова заговорить:

– Что ты сейчас сказал?.. Нет. Нет! – Она пытается вырвать руку, но Лэндон держит крепко. – Ты с ума сошёл?

– Тогда расскажи, как ты оказалась с ним в отеле? – шипит он. – Или это совпадение? И что делала его футболка в твоих вещах, Вивиан?

Тяжело дыша, она с трудом удерживает равновесие, чтобы не упасть. Лицо бледнеет. Зажмуривается, словно от головной боли, а потом медленно выдыхает:

– Идиот… – шепчет еле слышно.

Лэндон моргает.

– Что?

– Я встретила Ноа случайно. Он был там не один, а с какой-то женщиной. Мы случайно столкнулись, он только попросил не говорить тебе, что я его видела. И всё. Я даже не знала, что он будет там! – Её голос дрожит от бессилия. – А футболку я взяла у тебя из комода. После нашей ночи… – последние слова она произносит почти беззвучно, склонившись ближе, чтобы охрана не услышала.

Лэндон резко отстраняется, будто получил удар. Его лицо каменеет, губы приоткрываются.

– Ты… – начинает он, но не может закончить.

– Если не веришь, – срывается с её губ, – спроси у Ноа. Пусть сам скажет тебе, что между нами ничего не было. Ни-че-го.

Молчание. Вивиан тяжело дышит, в уголках глаз появляются слёзы.

Лэндон отводит взгляд, стискивает челюсть. И вдруг, не глядя на неё, говорит:

– Ноа мёртв.

Мир вокруг Вивиан начинает плыть. Она словно больше ничего не слышит. Только звон в ушах и странный гул в голове.

– Что? – еле выдыхает она.

– Он мёртв, – повторяет Лэндон, уже глядя на неё. – Его убил мой отец. Прямо на моих глазах.

Вивиан отступает назад, натыкаясь на стену. Руки дрожат, ноги ватные.

– Зачем?.. Зачем он это сделал?

– Потому что думал, что вы были вместе. Потому что был зол, как зверь. И знаешь, что ещё? Он знал, что я убил того мужика возле клуба. Сказал это при Ноа, а потом убрал его, как ненужного свидетеля.

В шоковом состоянии прикрыв рот ладонью, словно её сейчас вырвет, Вивиан едва может связать пару слов.

– Господи…

– А меня, – Лэндон говорит это медленно, с каждым словом его голос становится глуше, – меня он отправил в «воспитательный лагерь» в наказание. На год. Без связи, без новостей. О беременности я узнал по дороге туда.

Он замолкает. В комнате становится слишком тихо.

Вивиан стоит, обхватив себя руками. На глазах слёзы, губы дрожат.

– Я думала… что ты просто сбежал, – шепчет она. – Что испугался и бросил меня. Я была одна. Со страхом. С этим адом. И с ребёнком… Я винила тебя каждый день.

Они смотрят друг на друга. Уставшие. Израненные. Каждый со своей правдой.

– Ты… ты уже видел её? – голос Вивиан едва слышен. Она будто боится произнести имя вслух. – Лилиану?

Лэндон кивает. Молча. Коротко. Сдержанно.

– И как она?.. – продолжает Вивиан, не отрывая взгляда. – С ней всё в порядке?

Он не отвечает. Только челюсть чуть сжимается. Напряжение между ними сгущается, как перед грозой. Он делает шаг вперёд и встаёт почти вплотную к девушке.

– А вдруг она всё-таки дочь Филиппа? – шепчет он.

– Я уже говорила, – с раздражением отвечает она. – Он не может иметь детей.

– Я не могу верить ни одному твоему слову, – отрезает Лэндон. – После всего, что случилось.

Она медленно опускается на пол вдоль стены. Спина согнута, плечи опущены. Глаза стеклянные.

– Мне… – говорит она, но задыхается, прижимая пальцы к губам. – Мне уже всё равно, веришь ты или нет.

Лэндон смотрит на неё. И вдруг произносит холодно, почти без эмоций:

– Я хочу ДНК-тест.

Вивиан резко закрывает лицо ладонями. Он думает, что она сейчас заплачет.

Но вместо этого она опускает руки. И её лицо резко меняется. Гневное. Колючее. Полное боли и ярости.

– Делай, что хочешь, – шипит она. – Хочешь тест? Прекрасно. Хочешь кровь, волосы, слюну? Бери. Думаешь я сама не задавалась этим вопросом? Не подумала о том, что результаты могли быть ошибочными? Мне нечего скрывать.

И это согласие, это внезапное, резкое «делай, что хочешь» выбивает у Лэндона почву из-под ног. Он ожидал истерики. Обороны. Но не этого.

Он смотрит на неё и впервые за всё это время начинает сомневаться в своих собственных догадках. Если бы она врала, разве так легко бы согласилась? А если она говорит правду?..

– Когда ты снова навестишь её? – тихо спрашивает Вивиан, отрывая Лэндона от размышлений.

Он пожимает плечами:

– Не знаю.

– Навести её… через три дня, пожалуйста.

Он смотрит на неё с удивлением:

– Почему именно тогда?

– Ей будет шесть месяцев, – произносит она, и в её голосе слышно странное тепло. – Это не праздник, я знаю. Просто… я не хочу, чтобы она была одна в этот день.

Лэндон замирает. Он слышит, как она говорит «ей будет шесть месяцев», и чувствует, как что-то внутри обрывается. От того, сколько нежности и тоски в этих словах. Уже прошло столько времени…

– Как часто ты сама видишь её? – спрашивает он, не глядя ей в лицо.

Вивиан опускает глаза:

– Только на мероприятиях. И только если Филипп… если я «хорошо себя веду».

Лэндон не сразу осознаёт, как сжимает кулаки. В висках стучит. Он дышит медленно, чтобы не сорваться. Не знает, верит ли ей на сто процентов, но это… это больше, чем просто жестокость. Это пытка.

Он отворачивается к окну, и вдруг его лицо меняется. Брови хмурятся, будто он считает что-то в уме.

– Подожди… Шесть месяцев? – переспрашивает задумчиво, загибая пальцы. – Меня не было год… а ещё девять месяцев беременности…

Вивиан кивает, глядя в пол:

– Я родила раньше срока. Из-за стресса. Из-за того, как он… Он часто… – она не договаривает. Но Лэндону не нужно, чтобы она продолжала. К сожалению, зная Филиппа, всё и так понятно.

Он не говорит ни слова. Просто разворачивается и идёт к двери.

– Подожди. – Вивиан подскакивает с места и преграждает ему путь. – Она твоя. Сделай тест, если тебе это нужно. Только, пожалуйста… не дай Филиппу разрушить жизнь моей… нашей дочери.

Последние слова она произносит беззвучно, одними губами. Но этого достаточно, чтобы Лэндон её понял.

Не дав никакого ответа, он уходит.

Лэндон выходит из здания, и только снаружи позволяет себе один короткий выдох. Но в нём нет ни облегчения, ни ясности.

Глава 8

Выйдя из почти разваливающегося здания, Лэндон садится в машину и хлопает дверцей громче, чем нужно. Сидит, смотря куда-то вдаль и сдерживая в себе ярость, которая грозится вот-вот выплеснуться наружу. Но машина не выезжает. Он осматривается по сторонам и замечает, что Генри так и стоит возле автомобиля и не садится за руль. Лэндон приоткрывает дверь и выкрикивает:

– Поехали. Ты за рулём.

Генри, опустив голову, переминается с ноги на ногу.

– Ну чего ты ждёшь? – начинает терять последние капли терпения Лэндон.

– Я не умею водить.

Лэндон закатывает глаза. После встречи с Вивиан его бесит буквально всё: от звука своего дыхания до того, как солнечные лучи отбрасывают тени в салоне джипа. Он выходит из машины, приваливается спиной к кузову и, сунув руки в карманы, закрывает глаза.

– Дай хоть сигарету, – бросает он раздражённо.

– Я не курю.

От внутреннего напряжения, он сжимает кулак и поднимает руку, слегка потряхивая ей в воздухе. Пальцы зудят, словно ищут, по чему можно стукнуть. Через пару секунд он выдыхает и отбрасывает этот порыв:

– Ладно. Садись.

Сам обходит машину, с силой дёргает дверь, садится за руль и заводит двигатель. Генри неуверенно опускается на пассажирское сиденье, будто боится потревожить хищника. Лэндон закрывает окно и выключает радио, погружая салон в полную тишину, словно пытается отстраниться от мира снаружи. Его пальцы сжимают руль с такой силой, что кожа под ладонями начинает скрипеть. Мысли смешиваются с яростью, не давая сосредоточиться. Машина срывается с места, увозя пассажиров как можно дальше отсюда.

Следить за дорогой даётся Лэндону с трудом. Он чуть не пролетает нужный поворот и выруливает в последний момент, едва не врезаясь во встречную машину.

– Осторожно! – испуганно выкрикивает Генри в этот момент.

Лэндон хмурится, бросает короткий взгляд в сторону ассистента.

– Никакого толку от тебя, – огрызается на парня. – Ты ж у нас весь такой правильный. Не курит. Не водит. Просто сидит, указывает мне и пишет дурацкие отчёты. Не забудь пожаловаться своему хозяину, что чуть не наложил в штаны от страха!

Но тот не отвечает. А Лэндон снова вдавливает педаль, будто пытается убежать от себя.

Телефон в кармане Генри издаёт короткий сигнал. Он вытаскивает старенький аппарат с паутиной трещин на экране. Лэндон уже собирается язвительно спросить, не Филипп ли требует очередной донос, но останавливается, глядя на этот музейный экспонат.

Генри пару раз стучит ладонью по корпусу.

– Что ты делаешь? – удивлённо и уже более спокойно интересуется Лэндон.

– Глючит вечно. Надо ответить тётке, что вечером принесу ей лекарства, а сеть опять не ловит.

Лэндон фыркает.

– Так купи другой. Разве отец не платит тебе кучу денег, чтобы ты нянчился со мной?

– Не так уж и много, – без досады в голосе говорит Генри. – И лечение тёти важнее, чем новый телефон.

Вернув взгляд на дорогу, Лэндон немного сбавляет скорость. В груди неприятно тянет отголосок стыда, едва уловимый, как заноза под кожей. Он снова бросает взгляд на парня – тот опустил глаза и уткнулся в экран, будто разговор его не задел.

«У него, наверное, и правда нет выбора», – думает Лэндон, ругая себя за то, что сорвался. – «Просто делает, что может. Для той, кто его вырастила».

Впервые за всё это время он думает о нём как о человеке со своими проблемами, а не как о назначенной няньке.

И вдруг ловит себя на мысли, что уже несколько дней подряд его преследует одна и та же тема – родители и дети. Как будто мир специально тычет его носом в то, что он сам старается отбросить.

На языке крутится короткое, простое слово. «Прости». Но оно так и не срывается с губ, застревая где-то в горле.

Он не произносил это уже много лет. А ведь когда-то повторял его часто – в детстве, после каждой разбитой чашки, грубого слова или случайного взгляда не туда. Искренне верил, что извинение что-то изменит. Что отец смягчится, поймёт, простит. Но прощения не было – только наказание. А потом и за само извинение следовало новое. Потому что, как не уставал повторять Филипп, просить прощения могут только слабаки.

И Лэндон научился глотать вину, даже когда она распирает грудную клетку изнутри. Вот и сейчас – Генри ведь не сделал ничего плохого. Просто оказался единственным человеком рядом, на ком можно выместить ярость.

Но чёртово слово всё равно не срывается с языка. Так и остаётся внутри – невысказанным и тяжёлым, как камень.

Притормаживая у очередного светофора, Лэндон краем глаза замечает яркую вывеску магазина техники. Мысль всплывает внезапно: он ведь собирался купить ноутбук для работы.

– Заедем кое-куда, – говорит он, не объясняя ничего.

Джип сворачивает на нужный поворот.

Не найдя свободного парковочного места у магазина, Лэндон просто ставит машину вплотную к чужой, перекрывая ей выезд.

– Здесь запрещено стоять…, – осторожно замечает Генри, оглядываясь по сторонам.

– Вот же ты… заноза в заднице, – уже еле сдерживается Лэндон. – Ну так стой тут и сторожи, позвонишь, если надо будет отъехать.

Но Генри, кажется, его не слышит. Смотрит куда-то в сторону и резко меняет тему:

– Тут рядом аптека. Можно я быстро сбегаю?

Лэндон безразлично машет рукой:

– Да делай, что хочешь.

– Только… не говорите мистеру Торнвелу, что я оставил вас без присмотра, – добавляет тот вполголоса.

Лэндон хмыкает, уголок губ дёргается в глумливой усмешке:

– О да, я прям бегу докладывать, как это делаешь ты.

Он выходит из машины и не глядя бросает ключи Генри. Ассистент не успевает среагировать, и те падают на асфальт с глухим стуком. Парень поспешно подбирает связку и начинает лихорадочно вытирать её рукавом пиджака, смахивая пыль.

Лэндон прищуривается. Смотрит на эту нелепую сцену и не может понять, что испытывает сильнее – раздражение или удивление.

– Простите, – робко произносит тот.

Потеряв интерес к происходящему, Лэндон направляется в магазин. Не тратит время на разглядывания, сразу идёт к нужному отделу, задаёт пару вопросов продавцу, и вот уже несёт новенький ноутбук в коробке на кассу. Но, проходя мимо витрины с телефонами, резко тормозит. Глаза цепляются за какую-то модель, явно не последнюю, но всё же куда приличнее, чем то, что носит с собой Генри.

– Дайте вот этот, – бросает он продавцу, прежде чем успевает передумать.

Он уже тянется за банковской картой, мельком подумав, что скрывать от отца покупку ноутбука смысла нет. Но когда взгляд падает на коробку с телефоном, внутри всё сжимается. Вот это уже личное.

Он просит пробить покупки отдельно, улавливая удивлённый взгляд кассира. Спокойно оплачивает обе – одну картой, другую наличными. Выходит из магазина и тут же ощущает навязчивую потребность в сигарете. Рука автоматически проверяет карман – пусто.

– Чёрт, – рычит сквозь зубы и уже собирается швырнуть пакет на землю, но вовремя одумывается.

Возвращается к машине, но замирает за несколько шагов. Генри сидит за рулём. Оперевшись на руль, что-то судорожно тычет на панели. Лэндон в миг закипает. Всё внутри напрягается. Первая же мысль: снова роется в личном, разнюхивает. Ещё и за спиной. Разыграл спектакль про аптеку, только бы собрать информацию…

Он делает шаг, второй. Уже готов вытащить парня из салона за шкирку.

– Ну можно как-то побыстрее?! – отвлекает его раздражённый женский голос.

Лэндон поворачивает голову на звук. За рулём машины, чей выезд он благополучно заблокировал, сидит девушка.

И всё встаёт на свои места.

Он подходит к водительской двери и открывает её. Генри вздрагивает от неожиданности.

– Я… я пытался отъехать… я не знаю как… – бубнит парень.

Лэндон сдержанно кивает и обрывает его невнятную речь:

– Садись на пассажирское. Выезжаем.

Девушка, тем временем, вылетает из машины:

– Да вы вообще в себе? Кто так паркуется? Другие на моём месте уже давно бы вызвали копов!

Лэндон оборачивается к ней. В голове снова стучит знакомое слово. Оно застревает в горле, крутится на языке… но, как всегда, не выходит наружу.

И он просто кивает. Без слов садится за руль, швыряет покупки на приборную панель и заводит двигатель.

И тут:

– Простите! – кричит Генри, открыв окно.

В недоумении повернув к нему голову, Лэндон хмурится. Он будто впервые слышит, как это звучит – просто, честно, спокойно.

Одной рукой управляя рулём, другой Лэндон тянется к пакету. Первой достаёт коробку с ноутбуком и, не глядя, бросает её на заднее сиденье. Затем берёт пакет и протягивает Генри.

– Что это? – тот поднимает брови, заглядывая внутрь.

– Новый телефон, – только и отвечает Лэндон.

– Зачем?

Молчание. Секунда, другая… Лэндон и сам не знает. Просто какой-то внутренний толчок, странный порыв, которому он почему-то не смог сказать «нет».

– Просто возьми, – бурчит он и буквально вкладывает пакет в руки Генри. – Только отцу не говори, если не хочешь лишиться работы.

Тот замирает на пару секунд, глядя на водителя в профиль. Тяжело сглатывает и тихо, почти неслышно, говорит:

– Спасибо.

Лэндон не отвечает. Только крепче сжимает руль, будто пытается удержать в руках не управление машиной, а всё, что сейчас шевельнулось где-то глубоко внутри.

Оставшаяся дорога домой проходит молча. Зайдя в квартиру, Генри, как обычно, тихо проходит в гостиную и опускается на диван, стараясь быть незаметным. Лэндон же направляется в спальню с новой покупкой. Садится на пол, кладёт коробку на колени… но так и не открывает упаковку.

Тишина, никто не отвлекает, он снова наедине со своими мыслями. И в этой тишине к нему возвращаются её глаза. Потухшие. Пустые. Он вспоминает, как даже под халатом было видно, что Вивиан похудела. Как её плечи больше не держались прямо. Она словно не живет, а просто цепляется за жизнь, дожидаясь, когда силы окончательно закончатся.

Перед глазами всплывает другой образ – его мать. Последние годы она выглядела так же: бледная, худая, уставшая. Но она не переставала твердить, что ей было, для чего жить.

«Ты мой сын, Лэндон. Ради тебя я буду сильной», – она всегда ласково шептала эти слова, крепко обнимая мальчика.

А у Вивиан теперь нет ради кого быть сильной. Дочь у неё отобрали.

Когда он уходил из её новой обшарпанной квартиры, взгляд случайно зацепился за стену в прихожей. Там он заметил огромную доску с аккуратно выведенным расписанием – каждая минута её жизни разложена по клеточкам. Даже приём пищи был строго обозначен, как кормление в тюрьме. И тогда Лэндон почувствовал, как внутри поднимается что-то вязкое и неприятное. В лагере он тоже жил по команде. Но он отбыл своё наказание. А ей, скорее всего, придётся так существовать, пока не закончатся её дни.

Мысли возвращаются к тесту ДНК. К каждому слову, которое она сказала. Верить ей он всё ещё не может. Но задаётся вопросом: даже если Лилиана и не его дочь, разве это значит, что ребёнок заслужил такую судьбу?

Он слишком хорошо знает, что значит быть воспитанным Филиппом. И не пожелал бы такого никому. Тем более маленькой девочке, которая, возможно, всё-таки его дочь.

Он считал, что лагерь сделал из него солдата. Сухого, лишённого боли и чувств. Потому что так было бы легче. Проще. Никаких страданий, рефлексии, бессонных ночей. Никакого чувства вины. Ни перед отцом, ни перед мёртвыми, ни перед живыми.

Он надеялся, что весь тот ад – бесконечные тренировки, психологическое давление, унижение, – всё это вытравило из него слабости. Очищение через ломку.

Только теперь что-то пошло не так. Чувства не ушли. Они просто затаились где-то глубоко, выжидали. А теперь поднимаются на поверхность – болезненные, яркие, мешающие дышать. И что хуже всего – он не знает, как с ними обращаться.

Лагерь сломал многое, но не то, что Лэндон хотел.

Мозг сопротивляется. Он привычно выстраивает логические схемы, ищет ответы, перебирает варианты, пытается хладнокровно разложить всё по полочкам так, как учили. Как вбивали, день за днём. Контроль, расчёт, никаких эмоций.

Но сердце предаёт.

Оно не подчиняется расчётам. Оно болит и разрывается на куски, будто больше не может терпеть. И чем больше Лэндон анализирует, тем яснее понимает: всё уже решено.

Внутри что-то тихо ломается, как сухая ветка под тяжестью снега. Плечи опускаются. Воздух становится плотным. И вдруг, почти неслышно, будто чужим голосом, он шепчет:

– Прости.

Не Лилиане. Не Генри. Даже не мёртвому другу.

Всем сразу.

И самому себе – за слабость, за ярость, за годы молчания, за страх, за то, что не мог иначе.

Он вытащит девочку из-под этого гнёта. Не потому, что это разумно. А потому что по-другому он больше не сможет.

Глава 9

Три дня пролетели незаметно. С тех пор, как Лэндон позволил себе произнести «прости», он больше не говорил ничего лишнего. Ни Генри, ни себе, ни тем, кому, возможно, стоило бы. Вместо этого он наблюдал. Слушал. Впитывал, как губка, всё, что когда-либо игнорировал.

Если он действительно хочет помочь Лилиане, то для начала должен понять, каким образом. А значит – шагнуть в мир, от которого всю жизнь отворачивался. Вглядеться в механизм изнутри, без паники, без злобы. Хладнокровно, как его учили. Только теперь цель иная. Не служить системе, а найти в ней слабое звено. Трещину. Лазейку.

Все мысли теперь были заняты не самокопанием, а чётким планом.

Он пытался вникнуть в дела компании, сидел в личном кабинете небоскрёба и каждый раз чувствовал себя не на своём месте. Разбирал отчёты, подслушивал переговоры, изучал графики. Запоминал имена людей, с которыми был вынужден работать. Вечерами читал материалы, которые до этого откладывал, и всё больше понимал, что бизнес отца построен на таком же давлении, как и его семья.

Но сегодня его стойкость снова пошатнулась.

Сегодня – день, при воспоминании о котором всё сжигает его изнутри. Шесть месяцев. Лилиане шесть месяцев.

Вечером Лэндон заезжает в дом отца. Формально – чтобы передать бумаги, обсудить несколько рабочих вопросов. На деле – чтобы увидеть её.

Сидя в кабинете отца и закуривая одну сигарету за другой, он спрашивает то, на что уже и сам знает ответы. О сделке с азиатскими партнёрами. О слиянии двух подразделений. О кадровых изменениях в отделе логистики. Всё звучит уверенно, хладнокровно, профессионально. Почти искренне. Почти.

Он сидит прямо, будто боится расслабиться хоть на секунду. Спина напряжена, плечи зажаты. Нога слегка подрагивает. Пальцы правой руки стучат по столу – сначала быстро, потом медленнее, будто он пытается взять себя в руки. Безуспешно.

Время от времени он бросает взгляд на дверь, прислушивается. Замирает, как охотник в засаде. Но за дверью – тишина. Лэндон тянет время. Ловит себя на том, что сжимает кулак. Ногти до боли впиваются в кожу. Предательская дрожь в ноге и пульс в виске выдают, насколько его трясёт внутри.

Он снова бросает взгляд на дверь. Ничего. Тихо. Только негромкое тиканье часов и ритмичное жужжание кондиционера.

Филипп неторопливо подписывает бумаги, временами поднимает глаза, чтобы задать уточняющий вопрос. Никакой агрессии, никакой холодной жёсткости, к которой Лэндон привык. Только деловая отстранённость.

– Я выезжаю, – наконец говорит отец, заглядывая в телефон. – Ужин с представителями фонда. Можешь поехать со мной, будет полезно. Познакомлю с нужными людьми.

Лэндон мгновенно качает головой.

– Не сегодня. Ещё остались вопросы по отчётам, хочу разобраться до утра.

Филипп одобрительно кивает. Встаёт, неторопливо надевает пиджак. Уходит, даже не прощаясь. Только глухой звук закрывающейся двери отдаётся эхом в комнате.

Лэндон остаётся один. Несколько минут сидит неподвижно, вжавшись в кресло, будто прислушивается к тишине, которая теперь звучит особенно давяще. Всё внутри обостряется. Шестой месяц. Его девочке, дочери… или сестрёнке – полгода.

И она где-то здесь.

Закурив очередную сигарету, Лэндон нервно затягивается. Рука чуть дрожит. Он боится. Боится взглянуть в глаза девочки, в которых может увидеть самого себя. Как смотреть в лицо ребёнку, зная, что пока ты ничего не можешь для неё сделать?

Это сжирает его изнутри. Дым не помогает, но он всё равно втягивает его в лёгкие до конца. Последняя затяжка, как точка перед прыжком. Он тушит сигарету, смахивает пепел с пальцев, выдыхает, выпрямляется.

Пора.

Он выходит в коридор и идёт медленно. Обходит комнаты. Её нигде нет. Ни звука, ни шороха. Нет ни игрушек, ни крохотной одежды, ни следов того, что здесь живёт ребёнок. Ни следа Лилианы. Как будто её прячут.

Поднимается на второй этаж. Сердце стучит в горле. Может, она уже спит? Может, не стоит?..

Но он не останавливается.

Проходя мимо своей старой комнаты, в которой потом жила Вивиан, он машинально тянет за ручку. И застывает на пороге.

Комната почти не изменилась. Всё осталось как при прошлой хозяйке: те же шторы, те же картины, косметика на туалетном столике… Только цвет стен какого-то другого оттенка… И теперь в углу стоит детская кроватка. А на полу – новый, мягкий коврик.

И на нём сидит девочка. Рядом с ней – женщина с книжкой в руках. Она поднимает удивлённый взгляд на неожиданного гостя.

– Добрый вечер, – испуганно говорит она, притягивая ребёнка ближе к себе.

Ничего не ответив, Лэндон проходит внутрь, затаив дыхание.

– Я хотел поздороваться с… сестрёнкой.

На последнем слове голос едва заметно дрожит и Лэндон запинается.

Он переводит взгляд на девочку. Она сидит, засунув два маленьких пальчика в рот и смотрит прямо на него. У неё нос Вивиан. Тот же мягкий изгиб. Та же форма. И в этом малюсеньком совпадении что-то внутри Лэндона срывается с цепи.

Он подрывается с места и в два шага оказывается рядом с ребёнком. Уже тянет к ней руки, хочет коснуться, но женщина поднимает перед ним ладонь.

– Простите, – говорит она спокойно, но решительно. – Сначала нужно спросить разрешение у мистера Торнвела.

Лэндон смотрит на неё, будто не понимает. А потом его глаза застилает туман ярости.

– Я имею право общаться с сестрой без разрешения отца, – почти рычит он, сжимая кулаки. – Вы вообще кто?

– Меня зовут Ребекка. – Женщина сохраняет спокойствие. – Я няня Лилианы. Живу здесь. Забочусь о ней.

Лэндон моргает. Никак не может отпустить раздражение.

– Здесь? – переспрашивает он. – Где – здесь?

– В этой комнате, – поясняет Ребекка. – Мы с ней живём здесь.

– Это комната Вивиан, – бросает он, как обвинение.

Женщина не отвечает.

– А где комната Лилианы? – не успокаивается он.

– Я же сказала. Тут.

Он обводит взглядом пространство. Ни следа детства.

– Где её вещи?

– Одежда в гардеробной, – отвечает няня, указывая на дверь сбоку. – Игрушки… там.

Она кивает на угол комнаты. Туда, где стоит маленькая плетёная корзинка.

– Это всё? – Лэндон медленно поворачивает голову к женщине. – Это все её игрушки?

Ребекка молча кивает.

Что-то внутри него взрывается. Он отворачивается, стиснув зубы, и на секунду кажется, что он сейчас вышибет дверь, просто чтобы выпустить это наружу. Снова ненависть. Необузданная, тяжёлая. За то, какое ничтожество его отец. За всё, что тот делает с этим ребёнком. За то, как легко умеет прятать уродство за красивыми фасадами.

– Кто ещё проводит с ней время? – резко спрашивает он, оборачиваясь.

– Только я, – говорит Ребекка.

Лэндон устало вздыхает. Гнев уходит, оставляя после себя выжженное поле. Он делает шаг вперёд, кивает на коврик, словно спрашивая без слов: можно?

Ребекка моргает в знак согласия.

Он опускается на пол неуклюже, тело будто не слушается. Девочка тут же ползёт к няне, прижимается к ней, смотрит на незнакомого мужчину круглыми глазами.

И от её испуганного взгляда в груди Лэндона щемит от боли.

– Как она? – тихо спрашивает у няни, не сводя глаз с ребёнка.

– В целом хорошо, – отвечает Ребекка, поправляя на девочке крохотную кофту. – Но у неё режется второй зуб. Капризничает. Часто плачет. Особенно по ночам.

Лэндон хмурится, окидывая взглядом комнату.

– Я два часа был в доме. Не слышал ни звука. – Он поднимает глаза на няню.

Ребекка опускает взгляд. Вроде собирается что-то сказать, но останавливается.

– Что? – Лэндон чувствует, как в нём снова закипает злость. – Говорите.

Она медлит ещё секунду, затем выдыхает:

– Мистер Торнвелл приказал сделать здесь шумоизоляцию. Чтобы… плач Лилианы не мешал ему работать.

Лэндон не сразу осознаёт, что она только что сказала. Повторяет про себя слова. Шумоизоляция. Чтобы не мешала. Мир вокруг трещит.

Лэндон с усилием сглатывает. Не может поверить, что всё это – реальность.

В этот момент девочка вдруг тянется к няне и цепляется за её рукав. Оттягивает его и начинает широко улыбаться, демонстрируя гостю один крохотный зубик.

Гнев, который только что бурлил в нём вдруг отступает. Растворяется в один миг, будто его и не было. А на смену приходит что-то совсем другое. Тихое, незнакомое. Что-то, от чего в груди становится тепло. Что-то, чего он не может назвать, но сразу узнаёт.

Лилиана широко зевает и трёт кулачком глаз.

– Ей пора спать, – тихо говорит Ребекка. – Нужно принести бутылочку с водой.

Лэндон встречается с ней взглядом. Он ждёт, но женщина не двигается. Только продолжает смотреть – пристально, настороженно.

– Что? – спрашивает он удивлённо.

– Вода, – повторяет она. – Нужна вода.

И до него доходит. Он резко вскакивает на ноги. Делает пару быстрых шагов, но замирает посреди комнаты.

– Я же даже не знаю, где всё необходимое. И что именно надо делать. – Он смотрит на женщину, потом на девочку. – Может, я посижу с Лилианой, а вы сами…

Ребекка сжимает губы. Всё становится понятно. Она просто не хочет оставлять их наедине.

– А, ясно… – безрадостно усмехается Лэндон.

– Простите, – шепчет она. – Таков указ вашего отца.

Лэндон трёт затылок. Как же он устал слышать последние слова.

Девочка снова зевает и ложится на коврик, подтянув ноги к себе. Почему-то именно этот жест врезается в сердце. Маленький комочек на полу. Такая хрупкая, беспомощная…

– Я не сделаю ей ничего плохого, – настаивает он. – Обещаю. Просто присмотрю, пока вы…

– Меня за это уволят, – перебивает она.

– Он не узнает. Клянусь, – говорит он так тихо, словно боится, что даже стенам в этом доме нельзя доверять.

Женщина вздыхает, отводит взгляд, будто уже пожалела, что вообще заговорила. Потом поднимается и выходит из комнаты.

Лэндон снова опускается на ковёр рядом с Лилианой. Тянет к ней руку и застывает, боясь даже дышать. И всё же касается её шелковистых волос. Малышка оборачивается и тут же привстаёт, глядя на него.

Он протягивает руки чуть ближе, но не прикасается. Девочка что-то бормочет и тянется в ответ.

Он подхватывает её и аккуратно сажает к себе на колени. Прижимает к себе. Сильнее, чем планировал. Сердце колотится.

Лилиана цепляется за пуговицы на его рубашке маленькими, но цепкими пальчиками. Настырно пытается их оторвать, и Лэндон не может сдержать улыбку. Он перехватывает её ладошку и прижимает к своим губам. Закрывает глаза и растворяется в этом моменте, стараясь запомнить новые ощущения.

Девочка обхватывает его палец, который с трудом может обхватить крошечным кулачком, и тянет в рот. Слегка прикусывает.