Офицеры. За гранью
Пролог
Грязно-желтая ящерица замерла, изумрудами поблескивали ее яркие глаза. Длинный хрящеватый хвост, найдя подрагивающую в зное тень, растворился посреди осыпающихся песчинок. Узкий язык, ловя слабый ветерок, медленно ходил из стороны в сторону. Кожные чешуйки рептилии раскрылись, насыщая тело влагой.
Тощий тушканчик застыл ушастым пограничным столбиком, с пригорка наблюдая за тем, как на открытой площадке копошились странные существа, рыли ямы, обкладывали окопы дерном.
– Шевелись, салага! – подтрунивал над молодым солдатом сержант с бронзовым загаром на лице. – Чем глубже окоп, тем в большой безопасности находится твой драгоценный зад…
Укрытые маскировочными сетями замерли самоходные 152-мм гаубицы 2С19 «Мста-С». Хищно выглядывали их выкрашенные изнутри в красный цвет щелевые дульные тормоза.
– Подай ключ на двадцать семь! – донеслось из люка. – Кончай, очкарик, носить компрессию ведрами…
Чумазые механики-водители обслуживали ходовую часть САУ на базе танка Т-80, осматривали двигатель марки В-84А, способный работать на шести видах топлива, проверяли натяжение гусениц, оснащенных резинометаллическими шарнирами и обрезиненной беговой дорожкой.
– Зараза! Оптическая ось прицела потрескалась! – картинно сокрушался наводчик орудия, вешая тоннами «лапшу» на уши неопытному и неискушенному в их тонкостях заряжающему.
Орудийные расчеты ковырялись в башнях возле орудий 2А64, проверяли боезапас, механизмы заряжания, конвейеры для подачи боеприпасов с грунта…
– Не спать! – старший лейтенант заглянул в открытый люк. – Солнце еще высоко! Негры на плантации…
На небольшом удалении выделенные из составов расчетов бойцы разгружали боеприпасы.
– Осторожно, мать твою…
– Как долбанет, вмиг до Америки «рыбкой» долетишь…
Отдельно выкладывали осколочно-фугасные снаряды ЗОФ45 с дальностью стрельбы на 24700 и активно-реактивные снаряды 3ОФ61 с радиусом поражения до 29 километров.
– Выложить возле орудий…
В походной палатке-шатре с красными крестами в белых кругах сестричка Настенька накладывала повязку на рану бойца. Солдата из боевого охранения задело, когда они возвращались с передовых позиций. Санек подорвался на противопехотной мине в поле, где еще накануне все представлялось «стерильно» чистым…
– «Чехи» совсем нюх потеряли! – начальник штаба дивизиона возмущенно стукнул кулаком по откидному столику. – Скоро у нас по огневой позиции начнут шастать, как у себя дома! Хан вернется, головы всем поотрывает, скажет, что так и было от рождения…
Корчась от боли, боец расширившимися глазами взирал на свою туго перетянутую резиновым жгутом ногу, на раздробленный обрубок ступни, на которой пальцев отныне не существовало.
– Потерпи, миленький! – чуть не плача сама, уговаривала его сестричка, доставая одноразовый шприц-тюбик. – Потерпи, Санек! Все будет хорошо! Ты еще у себя на свадьбе станцуешь! – натянуто улыбалась девушка.
Кровотечение из раны заметно замедлилось, но бурое пятно на повязке расплывалось, густо пропитывая ее тошнотворно пахнущей массой. Нечеловеческая боль отразилась в подрагивающих глазах солдата. Он все порывался сказать, но никак не решался. Он боялся умереть и никогда не познать, не увидеть таинство…
– Титьку… покажи! – через силу разлепились побелевшие и потрескавшиеся губы. – Никому не скажу! Помру, останется мне, что на том свете вспомнить…
– Типун те на язык! – всполошено вскрикнула Настенька, а сама быстренько оглянулась на вход.
Торопливые девичьи пальчики со следами былого маникюра на коротко остриженных ногтях неловко расстегнули непослушные пуговки, широко распахнули ворот.
– Смотри! – отчаянно выдохнула девушка. – Ты еще поживешь! Не смей думать о смерти! Я приеду к тебе на свадьбу!
Шершавыми подушечками огрубевших на войне пальцев боец опасливо дотронулся до нежной плоти, коснулся сморщенного соска. По обветренной щеке его покатилась благодарная слеза.
– Терпи, Санек! Терпи!
– Я терплю…
Подавшись вперед, девушка нашла искусанные губы бойца, целомудренно прижалась к ним…
Подошла «санитарка». Глядя на страдальческое выражение лица раненого солдатика, Настенька быстро привела себя в порядок и приоткрыла полог палатки. Бойца уложили на носилки.
– Все будет хорошо…
В госпитале врачи проведут операцию, постараются спасти то, что осталось от безобразно изуродованной ступни.
Саньку еще крупно повезло. Лишь краешком носка армейского сапога наступил он, не навалился пяткой, всей тяжестью, на мину. Успел уже солдатик ногу свою приподнять, пока сработал под ним взрыватель. Оттого и мощность заряда пропала почти вхолостую, растворившись в мягкой пустоте воздушного пространства.
Возле ПУОД – пункта управления огнем дивизиона толпились бойцы с миноискателями и щупами. Начальник штаба приказал выслать группу на разминирование местности.
– Обнюхать каждую подозрительную кочку, ощупать каждый сантиметр. Вперед, дети подземелья!
Отправив бойцов, капитан зашел в медпункт. Настенька сидела на кровати и плакала, уткнувшись лицом в подушку.
– Это война, Настенька! Ничего не поделаешь, – офицер мягко дотронулся до девичьего плечика.
– Он звал меня замуж! – сквозь слезы произнесла сестричка.
В серо-голубых глазах капитана промелькнуло нечто, схожее с муками скрываемой ревности. Он, помолчав, отрывисто спросил:
– А ты?
– А я ему ответила, что люблю нашего майора! – девичьи очи широко распахнулись.
Резко поднявшись, начальник штаба шагнул к выходу. У порога он остановился, повернул к ней голову:
– Хан наш женат. У тебя нет ни единого шанса. Он до дрожи в пальцах любит свою красавицу жену.
Почувствовавшая себя так, будто ее окатили ушатом холодной воды, Настенька вскочила, вытянула к нему протестующие руки:
– Юра! Ты все врешь! Ты нарочно мне сказал! Потому что ты сам любишь меня!
Поймав надломленные ладошки, капитан дотронулся до них теплыми губами, пожал кажущимися безразличными плечами:
– Можешь мне не верить. В его личном деле есть запись. Они женаты почти пятнадцать лет…
Было время, он сам не верил в то, что подобное возможно. Но их командир дивизиона, по сути своей, уникальный человек. Таких, как их майор, на свете мало…
Разрывы мин то приближались, то удалялись, основательно перепахивая дорогу, круша и ломая технику, приводя в полную негодность то, что еще совсем недавно представляло собой боевую колонну. Боевики зажали федералов со всех сторон.
Тыльной стороной кисти майор машинально вытер со лба пот, перемешанный с пороховой гарью и пылью. Колонны их больше не существовало. Надежда на то, что придет помощь, угасала…
Развернув рабочую карту, Хан определил координаты их точки.
– Майор, твою мать…– командир сводного батальона говорил с трудом, – ты что, хочешь вызвать огонь на себя? С «катушек съехал»? Ты хорошо подумал, прежде чем принять решение?
– Другого выхода, комбат, – жестко сжимались пересохшие губы, – для нас нет. Не думаю, что плен окажется намного лучше.
Держа голову прямо, он выдержал взгляд подполковника и не отвел в сторону свои черные, наполненные тоскующей болью глаза. Лучше смерть, чем выносить измывательства изуверов.
Настроив радиостанцию в подбитой БМД на частоту своего дивизиона, майор нажал на тангенту:
– «Дон», «Дон», я, «Урал»…
Из динамика громкоговорящей связи, установленного на ПУОД, вырвалась команда, и капитан скачками помчался к машине управления, запрыгнул на свое кресло, торопливо протянул руку к телефонной трубке. Пока он суетился, эфир снова затрещал:
– «Дон», я, «Урал». Прием…
– Голос Хана, – начштаба удивленно моргнул. – Откуда? Он же выехал с колонной…
Расчет машины замер, напряжение достигло предела.
– «Урал», я, «Дон»! – торопливо проговорил капитан, будто очнувшись от летаргического сна.
В ответ они услышали ровный голос командира дивизиона, словно он стоял вблизи от них, всего в двух-трех шагах:
– Понял… слышу хорошо… «Дон», стой! Цель одиннадцатая, пехота, триста на двести, Х…, У…, высота…, внакладку, огневой налет десять минут, расход 144. Готовность доложить. Я, «Урал».
Вычислитель наклонился над прибором, нанес на него точку.
– Ущелье Шайтана рядом с высотой 1147, – испуганно моргнул он, докладывая. – Дорога между ними…
Начштаба схватился за карту, напряженно всмотрелся в нее, словно хотел в ней увидеть то, что происходило там, на дороге.
– Их зажали в тиски… Хан вызывает огонь на себя…
Направленные локатором девичьи ушки все мигом просекли.
– Юрка! – сестричка ворвалась в салон машины управления огнем дивизиона. – Ты не посмеешь туда стрелять! Там наш майор! Ты убьешь его! Юра!!!
– Кто? Кто пустил ее? – капитан растерянно оглянулся. – Это война, Настенька! На войне приказы не обсуждают, а выполняют! Уберите ее! К черту! К дьяволу! Куда угодно!
Старший радиотелефонист под руки вывел девушку, дверь тут же захлопнулась, отделив расчет от всего мира. Шла боевая работа, и ничто не в силах было помешать выполнению поставленной им боевой задачи.
– Дальность свыше двадцати четырех километров, – доложил вычислитель, – близка к предельно максимальной.
– «Дон», стой! – капитан вошел в связь с дивизионом. – Цель одиннадцатая! Пехота! Триста на двести! Активно-реактивными снарядами, заряжание с грунта…
Будто по единой команде разом взревели и застучали мощные V-образные 12-цилиндровые высокоскоростные четырехтактные дизеля жидкостного охлаждения мощностью 840 лошадиных сил. Сизые дымки поднялись над пятнами маскировочных сетей…
Огневой налет длился десять минут. Потом все стихло. Капитан достал из-под сиденья солдатскую фляжку, не глядя, плеснул себе в алюминиевую кружку.
– Я выполнял приказ…
Трясущейся рукой начштаба поднес посудину ко рту, залпом опрокинул все в себя, закашлялся.
– Вы! – девушка прорвалась к ПУОД. – Вы убили его! Вы…
В воздухе послышался рокот. Одна за другой три винтокрылые машины сели на относительно ровной площадке.
– Как раненого с поля забрать, их не докричишься, – проворчал старший офицер второй батареи. – А тут они как тут, налетели, и полдня не прошло, без зова сами по себе явились…
– Как черти с того света заявились…
– Сейчас начнется…
Еще не осела пыль, как на пункте управления огнем дивизиона заштормило, будто их накрыло шквалистым ураганом-торнадо.
– Кто, кто тебе дал команду стрелять? – генерал Буров тряс за грудки начальника штаба дивизиона. – Всех под трибунал отдам! Все ответите! Приказ по Группе: огня сегодня не открывать!
Недобрые и враждебно колючие глаза высокого начальства цепко ощупывали стоящих перед ним офицеров, искали виноватого и крайнего. Бывало, что и тот, и другой находились в одном лице. Но чаще всего виноват был один, а крайним делали другого.
– Команду подал командир дивизиона, – упрямо набычившись, доложил капитан, готовый отстаивать свою правоту до победного конца. – Запись стрельбы велась…
– Кто командир дивизиона? – подавшись вперед, въедливо затребовал генерал. – Фамилия!
– Майор Валишев, – с кислой миной на лице подсказал Бурову сопровождавший его полковник из штаба Группировки войск.
Высокое начальство прищурило глаз, вспоминая:
– Знакомая фамилия.
– Тот самый майор, – недобро усмехнулся полковник из ФСБ, – которого дважды представляли к «Красной Звезде» и оба раза отставляли назад…
Пестиков не уточнил, что именно он оба раза оказал тому самое непосредственное содействие. По ряду причин, о которых, кроме него самого, никто не знал.
Недолго думая, Буров приказал:
– Ко мне его!
– Он, – начштаба едко усмехнулся, – с колонной у Шайтанова ущелья. – Слетайте, заберите. Если там что-то осталось. Дивизион вел огонь по дороге…
– Вы за все ответите…
Круто развернувшись, Пестиков направился к вертолету. Лицо его выражало крайнюю степень озабоченного недовольства.
– Борис, что там, а? – гортанно спросил его сидящий в салоне Ми-8 мужчина в темных очках с аккуратно подстриженной черной бородой, прикрывающей длинный шрам от ножевого пореза.
Не отвечая, полковник потянулся к лежащей на сиденье фляжке и отвинтил пробку. Глубоко вдохнув, отпил большой глоток. Его поставили в неудобное положение. Он заверил, что все находится под контролем, ему поверили…
– Слушай, – в голосе кавказца зазвучало нетерпение, – зачем они стрелял, куда стрелял, а?
По тому, как Пестиков упорно молчал, эмиссар непризнанного Чеченского правительства Омар Тахоев понял, что ситуация вышла из-под их контроля. Возникли непредвиденные обстоятельства.
– Ты говорил, да, – яростно зашипел чеченец, брызжа слюной, – колонна идет маленький, голой рукой можно брать…
– Омар, я все сделал, как и обещал…
По его указанию прошла команда, спешно собрали колонну. Он предусмотрел, принял все меры для того, чтобы сопровождение, разведка маршрута и обеспечение безопасности при прохождении опасного участка скомкались, выполнились не в должной мере.
– Мы платить тебе большие деньги…
Черные глаза, с которых эмиссар снял очки, превратились в два бурильных станка, дырявящих полковника ФСБ насквозь. Омар презирал хамелеона в погонах, готового за деньги предавать свою Родину. По сути, люди, подобные Пестикову, служили не стране, а Хозяину. За хорошие деньги они, пользуясь своим положением, торговали государственными тайнами, человеческими жизнями…
– Молись своему Богу, полковник, чтобы наши люди успели забрать документы…
Вернулись посланные на разведку бойцы с миноискателями и щупами, со всей осторожностью выкладывали находки. Возле САУ копошились орудийные расчеты, накручивали банники на штанги и приступали к чистке, «пробивке» стволов соляркой, пока круто не «прикипела», не въелась пороховая гарь в структуру легированного металла. Жизнь ни на секунду не останавливалась, продолжалась.
В походной палатке-шатре навзрыд рыдала Настенька. Она любила майора, горе ее казалось безутешным, существование без него выглядело для нее бессмысленным…
Отстранив начштаба дивизиона от командования, Буров забрал капитана с собой. Железные «стрекозы» оторвались от земли. Через пять минут они зависли над Ущельем Шайтана.
Откинув голову назад, Пестиков прикрыл глаза. Снова на его пути встал Валишев. Кажется, в первый раз они схлестнулись уже в далеком восемьдесят шестом…
Глава первая. Счастливый билет
1
Москва, 2 сентября 1985 года, Старая площадь, ЦК КПСС. Разговор за закрытыми дверями.
Массивные двухстворчатые дубовые двери, оббитые телячьей кожей, надежно отгородили стилизованный под старину кабинет от, казалось бы, гулко пустынного, но всегда подслушивающего и всевидящего, густо напитанного невидимой властью коридора.
Посреди комнаты стоял тяжелый, массивный стол из красного дерева. Полукругом вокруг него выстроились в том же вычурном стиле стулья с резными спинками и изогнутыми ножками.
Настольная лампа под зеленоватым абажуром составляла один из непременных атрибутов. Подобный светильник находился в кабинете их великого вождя. Ильич любил работать при свете лампы. И нынешние правители России хотели подчеркнуть свою близость к великому основателю советского государства.
– Гриша, тебе не кажется, – с не выбиваемым южнорусским акцентом заговорило лицо, заведующее Международным отделом ЦК КПСС, – що пора нам готовить запасные аэродромы…
Говорившему человеку давали далеко за шестьдесят, однако он выглядел, благодаря Кремлевской больнице, намного моложе своих лет. Груз огромной власти наложил свой неизгладимый отпечаток на его крупное лицо, тяжелый, выдающийся вперед подбородок.
– Наш Комбайнер доиграется в демократию, наплачемся…
– И не говори, Кузьмич…
В носу у управляющего делами ЦК зачесалось, и он на весь кабинет оглушительно чихнул, извинительно улыбнулся:
– Правду-матку режешь…
– Пора нам с тобой, как говорит наш Миша, кооперацию, блин, еле выговорил…– зав Международным отделом скупо заулыбался. – Ее, самую, блин, кооперацию устроить…
Управ делами заинтересованно подался вперед. Сама идея ему понравилась. У его собеседника имелись хорошо отлаженные связи по всему миру, а у него в руках – практически неограниченные возможности контролировать распределение материальных благ и осуществлять движение денежных средств.
– Без Чепика не обойдемся…
– Согласен. Без Комитета у нас никуда…
Мощь государства держалась на трех столпах: армии, КГБ и МВД. За ними бдительно надзирало око партии. В свою очередь, столпы ревностно следили друг за другом. И КГБ, и МВД тайком собирали компромат и на партию, и на армию…
Еще накануне Борис Пестиков считался обычным и рядовым майором, коих в Управлении на Дзержинской площади числилось, хоть пруд пруди, на каждом этаже по нескольку десятков. Тихих и неприметных. Стойко тянущих лямку основной работы…
А работы у комитетчиков всегда набиралось непочатый край, куда ни ткнись, всюду исподволь зрело угрюмое недовольство.
Постылая жизнь все сильнее окунала большую часть населения великой страны в полную беспросветность. Обстоятельства порой и чаще всего оказывались сильнее любого человеческого желания выйти из порочного круга циничного лицемерия и ханжества.
Люди хотели вырваться из «рая», где из всех рупоров кричали, что их жизнь день ото дня становится краше. А с полок магазинов последовательно исчезали самые необходимые и жизненно важные товары. Желали многие подняться над серой толпой, стать выше. Тем или иным способом шагнуть вверх. Получалось у единиц…
Большая часть сильно хотела, но ничего, чтобы как-то изменить свою жизнь, не предпринимала. Один раз загнав себя в тупик, они сидели в углу, потихоньку поругивали родное государство, хаяли за интеллигентным «базаром» существующий строй или запоем пили.
Хотели они жить лучше, тайком неистово молились, просили у Бога помощи, но даже купить лотерейный билет не удосуживались. Ждали все манны небесной, когда упадет она им на голову…
В то утро Пестикову показалось, что неведомая сила вырвала его из стада, покорно бредущего по дебрям развитого социализма к сладостной химере коммунизма, и ракетой вознесла наверх.
– Борис, – пряча глаза, сообщил дружок Лешка, дежуривший в тот день по отделу, – тебя вызывает начальник управления.
– По поводу? – Пестиков озадаченно моргнул. – Мысля есть?
– Пока идешь, ты мозгуй. На кой тебе еще ляд башка дана. Не едино же для того, чтоб жрать и орать…
У любого подготовленного действа имеются атрибуты, заранее отработанные церемониалы, приобретающие большую значимость для его, того самого действа, нужного и правильного восприятия.
За три часа с майором побеседовали такие важные начальники, и он попал в такие кабинеты, в которых мог оказаться лишь во сне и только всего лишь раз в жизни, соверши Борис полет на Марс или устрой он в Америке новые социалистические штаты. Не иначе…
Еще на середине пути к Старой площади, о чем Пестиков пока и не догадывался, он целиком и полностью осознал грандиозность и масштабность всего с ним происходящего.
– Ё… мое! Жив останусь, свечку поставлю! – пробормотал себе под нос майор, будучи убежденным атеистом. – Не поскуплюсь…
Первым делом в его озадаченную неожиданным вызовом к начальнику их управления голову пришла мысль о том, что он где-то сам себе подложил тухлую кучу или его подло подставили.
– Гадом буду, Димка из соседнего отдела руку приложил…
Однако начальственного разноса, к удивлению Бориса, не последовало. Генерал-лейтенант говорил с ним несколько суховато, но с едва улавливаемым дружелюбным оттенком.
– Есть мнение перевести вас на более ответственный участок. Биография у вас в порядке…
Перед шефом лежало личное дело, из которого не стоило труда почерпнуть все интересующие начальника управления сведения: от даты его рождения вплоть до номера партийного билета.
– Все аттестации и характеристики положительные…
Поднявшись на этаж выше, майор попал к начальнику Первого главка. Генерал-полковник быстро задавал ему вопросы настолько разнонаправленные, что Пестиков растерялся. Он все никак не мог взять в толк, что и какое отношение имеет к его настоящей на тот момент работе. В партии состоял он девять лет, устав КПСС знал.
– Изучил назубок! – округлив глаза, горячо выдохнул из себя майор и усердно вытянул перед собой глубоко преданный делу партии и правительства подбородок. – Настольная книга…
Не хуже своего начальника изучивший все правила игры, Борис понимал, что слова, произносимые им, важны, но главную роль тут играет не сам ответ, который задающему вопросу известен заранее, а его эмоционально выраженная правдивость и искренность.
– А как вы относитесь…
– Целиком и полностью разделяю…
И к политике партии и правительства он относился с полным пониманием. Убежденный коммунист до костей мозга…
– Как вы смотрите на…
Идею мировой революции Борис всецело одобрял. Сколько еще можно им жить в тесном кольце империалистов. Обрыдло…
– Как вы относитесь к международному коммунистическому движению? – строго спросили его в конце беседы.
– Всецело поддерживаю и одобряю!
И тут Пестиков заподозрил, что его хотят перевести в отдел работы с иностранной агентурой. Все к тому сходилось. Одна из его подопечных перебиралась за кордон, для ее легализации они разработали легенду и осуществили тщательную подготовку.
– Очень хорошо!
На пульте управления замигала красная лампочка, и начальник Главка лично провел майора к самому Председателю – вершителю судеб тысяч чекистов, преданно несущих свою службу на самых различных ступенях могущественной Системы.
– Проходите, присаживайтесь…
Полновластным хозяином кабинета оказался худощавый и с виду совсем невзрачный человечек лет пятидесяти пяти. Пестиков заметил на его лице болезненную усталость. Генерал армии был, казалось, изжеван жизнью, весь задерган частыми звонками из всех многочисленных аппаратов, расставленных по рабочему столу.
– Женат? – Председатель снял очки и прищурился.
– Так точно!
– Моральный облик…– пожевал губами генерал армии.
Что он этим хотел сказать, Пестиков решительно не понял. Подумал, что ему лучше промолчать. Может, за умного сойдет…
– Честное имя офицера. Долг и честь…
Напыщенно произнеся передовицу газеты «Правда», генерал армии позвонил по «кремлевской вертушке» с аппарата с золотым гербом на диске, сообщил о времени своего приезда…
Бронированный правительственный «ЗИЛ» с Лубянки покатил в сторону Старой площади, мощно и безостановочно. Гаишники, вытянувшись оловянными солдатиками, отдавали им честь.
Монументальное, застывшее в своей величественности здание поражало строгой тишиной, пропитанной атмосферой идеального порядка и высочайшей дисциплины.
Не лишенный наблюдательности, Пестиков отметил для себя, что, чем выше они поднимались по ступеням, тем могущественнее становились хозяева расположенных вдоль коридора кабинетов.
– Ё… моё! – беззвучно шевельнулись губы майора.
Финский пластик «под дуб» сменялся настоящими ореховыми панелями, обычный паркет – узорчатым цветным. Вместо ковровых дорожек появились настоящие ковры. В тихих холлах притаились кожаные диваны и удобные кресла. Правда, в этот час они все пустовали. Безлюдье и поражающая воображение тишина.
– А…– Пестиков, было, приоткрыл рот, но мгновенно осекся под укоризненным взглядом неподвижного часового в офицерской форме с малиновым кантом на идеально отутюженных брюках.
Заведующий Международным отделом ЦК КПСС беседовал с Борисом не менее получаса. Быстро задав один за другим с десяток вопросов, на которые Пестиков успешно ответил в предыдущих кабинетах, седовласый мужчина довольно улыбнулся:
– Нам нужен человек, искренне преданный делу партии…
Борис напрягся и весь подался вперед. Финиш явно смотрелся не за горами. Наконец-то, его судьба прояснится.
– Наш выбор пал именно на вас…
Почтительно припущенные плечи майора невольно вздрогнули. Никак не мог Борис взять в толк, чем он лучше многих других. И водочку он попивал, и на сторонке погуливал. Исключительно в интересах дела, конечно. Во время встреч с агентами и вербовок.
– Товарищ Чепиков введет вас в курс дела…
На этом, как правильно понял Борис, аудиенция закончилась, и он мгновенно вскочил, вытянулся:
– Ваше высокое доверие оправдаю!
По дороге на Дзержинскую площадь Председатель в двух-трех словах ввел майора в курс порученного ему дела. С деталями его ознакомили чуть позже…
– Кузьмич, – управ делами ЦК хитренько прищурился, – ты тому человечку все, как оно есть, крякнул?
– Ты що, Гриша, – зав Международным отделом ЦК КПСС покрутил толстым пальцем возле виска, – меня вовсе за дурня хранишь? Чепик вякнет своему человеку, що тот почнет вкалывать курьером, таскать дипломатическую почту.
Догадливая улыбочка тихо скользнула по тонким нервическим губам, иссушенным немалыми годами и властными ужимками:
– Втемную хочешь использовать?
– Ценности в Государственном хранилище под расписку твои люди возьмут. А человек Чепика получит опечатанный чемодан. И опосля перелета сдаст его в посольстве…
Через неделю у семьи Пестиковых началась новая жизнь. Для удобства им первым делом поменяли квартиру. Нынче они жили на Кутузовском проспекте. Клара Карловна оказалась в восторге…
2
Мотострелковый полк вернулся с полигона. Окончание учений смазалось трагическим происшествием. При совершении марша по лесной проселочной дороге в результате несчастного случая погиб механик-водитель рядовой Розалиев из девятой роты.
Старший лейтенант Иванюк, едва волоча свои нетрезвые ноги, добрался до своего ДОСа – дома офицерского состава, поднялся по лестнице, привалился к стенке возле двери собственной квартиры.
Поводя из стороны в сторону осоловевшими глазами, Петька прислушался. Изнутри доносились звуки работающего телевизора. Значит, жена его, Машка, находилась дома, никуда не ушла.
– Явился, аспид! – женщина посмотрела на него ненавидящими глазами. – Опять надрался…
Скидывая сапог, Иванюк не удержался, потерял равновесие, сполз по стенке, с шумом приземлился на «пятую» точку.
– Все пропало, – философски изрек он, таращась на жену снизу вверх. – Пролетело, гы, звание мое фанерой над Парижем…
После нелепой гибели бойца никто не отправит его документы на присвоение воинского звания «капитан» досрочно, как обещал ему командир дивизии после показного учения.
– Пить надо меньше! – издевательски кинула Машка. – Ты сам один по кругу во всем виноват!
– Я?! – Петька пьяно качнул головой.
С его языка кувыркнулось, что задним числом у них все умные. Если бы он перед началом марша четко выполнил бы мероприятия по технике безопасности, надежно закрепил бы все бревна на броне, то ничего не случилось бы. Напротив, сидел бы «на коне», заработал бы он перед проверкой себе дополнительные очки.
– И ты туда же, – старший лейтенант тяжело вздохнул. – Давай, гы, добей меня! Мало меня мое начальство денно долбает…
– Была бы моя воля, – женщина яростно сверкнула глазами, – я тебя сама прибила бы! За то, что продал меня! Как вещь…
Пряча глаза, Петька провел по своему горевшему от стыда лицу широкой ладонью. Капитан Дегтярев, сука позорная, подловил его в тяжелую минуту, вырвал обещание. Не думал Иванюк в ту самую минуту, когда просил командира третьей роты выручить его, дать ему свои боевые машины на показное учение, чем оно обернется.
– Машенька, я, гы, не знал…
Ему и в голову не пришло, что за должок «повесили» на него. Когда боевые машины третьей роты с перекрашенными номерами успешно атаковали «противника», проверяющие впали в восторг, хлопали в экстазе, и Иванюка отметили…
– Я не думал, гы, что Дегтярев подлая сука…
Ему и в кошмарном сне никогда не приснилось бы то, что наяву потребовал от него коварный капитан.
– Индюк тоже думал…– буркнула Машка.
Робкие дождевые капли постучались в окно, женщина шагнула к стеклу, всмотрелась в темноту. Тусклый свет, робко падающий с фонарного столба, отбросил в сторону неподвижную тень.
Прямо напротив их окон в армейском брезентовом плаще с накинутым на голову капюшоном торчал человек, направивший свой взгляд в их сторону. Машка вздрогнула, она узнала того, кто мок под нудным дождем, но никуда не уходил…
Начинающийся дождь разогнал по казармам подразделения, что выстроились на плацу для проведения вечерней поверки. И городок на глазах опустел. А дождь все усиливался, валил стеной, кидая водяные потоки на одиночных прохожих, не иначе точно как заблудившихся и потерявшихся в опускающейся на землю ночи.
Крупные капли бесцеремонно и настойчиво стучали в окно, но Петька их не замечал. Опрокинув в себя очередную рюмку, он угрюмо неподвижным взглядом уставился в угол, где, отклеившись от стены, отошел кусок дешевых обоев в голубенький цветочек.
– Все против меня…
Пьяные мысли мешались, они путались, причудливо переплетая существующую объективную реальность и мир надуманный.
– Ты, гы, сука, во всем виновата! – в мужских глазах загорелся нездоровый лихорадочный огонь. – Сука! – Иванюк угрожающе поднимался, рот его перекосило от душащей мужика ярости.
Озлобленный кулак пролетел в сантиметрах от ее уха, и Машка с криком отскочила, схватила со стола кухонный нож, пригнулась, готовая защитить себя, несмотря ни на что.
– Не подходи, аспид, зарежу!
Заметив в освещенном окне угрожающе задвигавшиеся руки, человек в дождевике решительно шагнул вперед, ступил в лужу, тревожась, заторопился на доносившиеся приглушенные шелестом дождя разгоряченные крики угрюмого недовольства и отчаяния.
– Сука! Все из-за тебя! – тяжело ступая, Петька оттеснял жену к узкому пяточку между шкафом и холодильником, в безнадежном движении Машка прижалась испуганно подрагивающей спиной к прохладе шероховатой стенке.
Еще немного, еще один шаг, и у нее не останется выбора. Или мужик насмерть прибьет ее, или она порешит его. Одно из двух.
– А-а-а! – отчаянно закричала она, зажмурив глаза и выставив вперед руку с ножом. – Не подходи!!!
Гулко рухнула наземь выбитая входная дверь. Торопящиеся шаги гулко прошагали в кухню, завязалась упорная борьба.
– Пусти! – зарычал Петька, чувствуя, как его руки сковало железным захватом. – По-хорошему, гы, прошу, пусти!
Воспользовавшись моментом, Машка юрко выскользнула из западни, проскочила в комнату, набросила на себя куртку, быстро впрыгнула в полусапожки, в прыжке рванула к дверному проему.
Оттолкнув от себя Иванюка, человек в дождевике попятился к выходу, скрылся в полутемном коридоре. Старший лейтенант, на глазах свирепея, вскочил, бросился за ним, но неожиданно для себя наткнулся на новую и для него непреодолимую преграду.
– Ты?! – Петька в нерешительности застыл.
– Не смеши людей, Иванюк, – коренастый крепыш перегородил проход. – Не позорь Машку…
По одной случайности Серж проходил мимо, заглянул на шум.
В тот вечер старший лейтенант Шутов ответствовал по полку и возвращался из автомобильного парка. Все сложилось так, как он и задумал. Ненастная погода всецело способствовала его дерзкой затее. Непрекращающийся дождь надежно схоронил лиходеев.
Суточный наряд по парку укрылся от разошедшейся не на шутку стихии в помещениях КТП. Никто не выглянул, когда Серж толкнул калитку и ступил на территорию парка. Неподалеку под козырьком, прячась от дождя, одиноко стоял часовой. Нарушая все положения Устава, Шутов смело шагнул к бойцу с автоматом.
– Принесли? – коротко спросил он у поеживающегося воина.
– Приперли…– угрюмо буркнул солдат.
Рядового Бойко обуял страх, и он весь содрогался от мелкой дрожи, пробегающей по спине и затихающей в кирзовых сапогах. Имелась бы на то его воля, он не стал бы рисковать. Но старший лейтенант цепко взял их за горло. Его самого и лучшего корешка его Синько. В Новогоднюю ночь возвращался он вместе с младшим сержантом из увольнения. Оба прилично напились. Хмель дурью ударил в башку, и они решили найти себе приключение на одно место. Напали под покровом темноты на одинокого прохожего, хотели ограбить и смыться. Но не тут-то было. Под гражданским плащом скрывался мундир старшего лейтенанта, перепоясанного портупеей. А в кобуре у него хоронился вороненый пистолет…
– Пошли…– Серж оглянулся на светлеющие окна КТП.
В комнате тихо. Дежурный лейтенант дремал, уткнувшись лбом в раскрытый журнал выхода машин. Водитель дежурного тягача, свернувшись тугим калачиком, дрых на расстеленном на кушетке армейском ватном матрасе. Дневальные по парку «резались» в карты, играли в «дурачка» на щелчки…
– Где Синько?
Не разбирая дороги, шлепая по лужам, боец мотнул головой, показывая своим острым подбородком:
– У склада ждет…
Младший сержант исполнял обязанности первого разводящего и по совместительству помощника начальника караула. Пока его лейтенант ходил на проверку постов, Синько открыл ящичек, где хранились ключики от охраняемых объектов, и вытянул мешочек от складов с боеприпасами «ТД» – текущего довольствия и «НЗ».
– Ловись рыбка, большая и маленькая…– хмыкнул он.
Вздрагивая от волнения, младший сержант спрятал ключики в карман постового плаща, который потом он надел, когда, в свою очередь, сам отправился проверять часовых на постах. Ссылаясь на дождь, караульного Синько с собой предусмотрительно не взял.
– В энту погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит, – глухо ворчал разводящий, аккуратно раздвигая ряды с колючей проволокой, проделывая узкий лаз в наружном ограждении. – А ты тут мокни. И ни зги, зараза, не видать, хоть глаз выколи…
С одной стороны, оно хорошо, никто их издалека не заметит. С другой стороны, они и сами никого не смогут вовремя обнаружить, если кто-то подкрадется к ним, злыдням. Хотя, в энту непогоду…
Да и времечко выбрали удачное. Полчок намедни вернулся с полигона. Женатые офицеры побежали к семьям, а холостые давно уже празднуют окончание полигона, «заливают за воротник».
– Синько, ты здесь? – возле младшего сержанта послышались осторожно крадущиеся шаги.
– Тута я, – ответил он, не выпрямляясь и не поворачивая своей головы, и без команды нырнул в проделанный лаз.
Старший лейтенант бесшумно последовал за ним. Вдвоем они обогнули хранилище и подошли к воротам, на которых виднелась дверь поменьше, с навесным замком и висячей печатью.
– Давай ключики…– Серж протянул руку.
Пластилин на холоде затвердел и без особого труда отделился от фанерной пластинки, к которой прилеплялся. Оттиск при этом с печатью не повредился. Шутов осторожно вытянул из-под него шелковые нити, развязал мешочек, достал связку ключей. Тот же самый трюк он проделал и с печатью на двери.
– Крохоборы, – издевательски хмыкнул Серж, глянув на замок.
Этот он смог бы открыть пилкой для ногтей или любым на нее похожим плоским ключом. Дерьмо, а не запор. А по авансовым отчетам проходило, будто начальники складов закупали себе, чуть ли не кодовые, замки. И тут подворовывали себе втихаря, тащили все в дом прапора, а на объекты свои вешали дешевую рухлядь.
– Ну, с Богом! – Шутов потянул на себя дверь, и она с противно режущим слух скрипом подалась.
Сильным порывом ветра ударило по крыше, пробежало по ней грохочущими железными шагами, и Серж опасливо вздрогнул. Синько от страха присел, вжался в узкий уступ между штабелями.
– Всего лишь ветер, – сам себя успокоил офицер и шагнул к ящику, набитому сигнальными ракетами.
Отдельно хранились тротиловые шашки, взрывпакеты. Отослав Синько, загруженного двумя сумками, к двери, Серж, прикрывая руки корпусом, быстро открыл ящик, где лежали новенькие ПМ.
Бедолага Бойко все это время торчал на ветру и вслушивался, боясь пропустить ненароком чужие шаги, вздрагивал от каждого шороха. А ветер-разбойник, надсмехаясь и издеваясь над бойцом, стучал барабанной дробью и трещал, скулил и стонал на все лады.
– Уходим…
Плотно притворив за собой дверь, старший лейтенант навесил на нее замок, шлепнул оттиск печатью со связки ключей, что упер у начкара доблестный разводящий. Ума на то слишком много и не понадобилось. На то, чтобы шлепнуть печать…
– А теперь положим ключики…
Опустив связку в мешочек, Серж вернул на место слепок с печатью, осторожно вдев в ушки нитки, протянув их, опустив на них пластилиновую пробку с оттиском печати на ней.
– Как будто так оно и было…
Согнувшись под тяжестью двух сумок, Синько торопливыми частыми шажками уносил поскорее ноги подальше от парка, в душе не переставая себя казнить за то, что они с дружком в Новогоднюю ночь решили пошарить в карманах прохожего и поймали себе на мягкое место вящую неприятность. Чтоб он еще раз…
– Ха! – процедил парень сквозь стиснутые зубы, издеваясь над самим собой. – Зарекалась свинья говно не жрать…
Правда, старший лейтенант, жестко усмехаясь, обещал, что в долгу он не останется, посодействует, чтобы Синько уехал домой с лычками старшего сержанта и убыл самым первым самолетом.
– Поставь сумки и иди, – распорядился Серж, когда женщина, накинувшая на плечики шаль, на его стук открыла дверь.
Облегченно вздыхая, младший сержант стремглав понесся вниз по лестнице, чувствуя, как гулко бьется сердце и подкашиваются ноги при каждом шаге. Нигде не останавливаясь, он промчался до караульного городка, вошел в помещение. Начальник караула, укрывшись сверху шинелью, спал. За его рабочим столом у пульта с охранной сигнализацией и связью с постами сидел боец.
– Как дела, Курбангалиев? – спросил Синько, переводя дух.
– Все порядка, товарища младшая сержанта…
Еще через пару минут мешочек с ключиками вернулся на свое место, крышка ящика тихо опустилась. Синько, расслабившись, прикрыл глаза. На этот раз, кажись, пронесло…
Кутаясь в куртку, вздрагивающая женщина стояла в дальнем конце коридора, опустошенно смотрела на то, как за окном вдоль бордюра несется мутный поток. Ее семейная жизнь окончательно сошла с колеи, разрушилась. Она оказалась в тупике. И никакого видимого просвета не наблюдается, повсюду глухая стена…
– Машенька, – с мягкой настойчивостью тихо и проникновенно произнесли возле ее самого уха, – пошли со мной.
– А? – женщина будто очнулась от глубокого сна.
Мужская рука с деликатной чуткостью легонько дотронулась до ее нервно передернувшегося плечика:
– Холодно, дует. Замерзнешь. Идем ко мне, отогреешься…
– Нет, Дегтярев, – Маша зажмурилась, тряхнула головой. – К тебе я не пойду, – она зло усмехнулась. – Что, решил меня на арапа взять, моментом воспользоваться? На-ка, выкуси…
На самом деле, она так не думала. Просто у нее не нашлось, что еще сказать. Больше всего она боялась не самого капитана, а того, что незамедлительно разнесут по всему городку досужие кумушки в своем душевном желании поделиться со всеми свежей новостью.
– Я отведу ее к нам…– Серж накрыл своей широкой ладонью узкую женскую ладошку.
Втроем они вышли из одного подъезда, прошли три десятка шагов и завернули в следующую парадную.
– Машка, быстро в ванную! – Глаша сочувственно всплеснула руками. – Полежи в горячей воде, обогрейся…
На тесной кухоньке мужики охотно пропустили по рюмашке, аппетитно закусывали. Глаша задумчиво смотрела на них.
– Артем, – решившись, спросила она, – правда, что ты выручил Петьку, а взамен потребовал, чтоб Иванюк уступил тебе Машку на одну ночку? Или я неверно взяла в толк ее «базар»…
Горячая вода неожиданно принесла облегчение и расслабление. Молодая женщина сонно прикрыла глаза. Отступили на задний план все переживания, не хотелось ни о чем думать. Казалось, она смирилась со своей судьбой, решила отдаться течению. Пусть уже случится то, что должно случиться. Как выйдет, так и получится. В общем-то, под защитой Глаши она чувствовала себя относительно в безопасности, знала, что лучшая подружка в обиду ее не даст…
– Петька попросил, чтобы я ему дал свою технику на показные учения, – по лицу Дегтярева гуляла ироничная улыбка. – Клялся и божился, что все для меня сделает, если я выведу свою роту вместо его шарашки, в которой половина машин оказалась не на ходу.
– И ты согласился?
– Как видишь…
Ожесточенно моргая, Серж потянулся за бутылкой.
– Обоим вам за это следует морду набить…
Гость неопределенно пожал плечами:
– Я не собирался делать с Машкой худое. Мне хотелось понять, докуда может пойти Иванюк. Я на его месте с женой ни за что не делился бы. Лучше пожертвовать своей честью, карьерой, чем вот так расплачиваться любимой бабой.
– Ну, – Глаша увела смутившийся взгляд в сторону, – у каждого свои понятия. Каждый сам выбирает себе свой путь…
Ковыряясь вилкой в тарелке, капитан согласно кивнул головой:
– Ну да. Сообразно со своей совестью…
Будто прислушиваясь к тихому разговору на кухне, и дождь понемногу поутих, перестал стучать по жестяному подоконнику и крупными каплями стекать по темнеющему оконному стеклу.
– Я пошел в дежурку, – Серж поднялся.
– Я с тобой…– негромко произнесла Глаша.
Поправляя портупею, старший лейтенант не стал отговаривать жену, напротив, всемерно поторопил, одобрив ее решение:
– Одну минуту тебе на сборы…
Метнувшись в комнату, Глаша достала из шкафа чистое белье и кинула его на диван.
– Артем, разберетесь сами. Прошу, пожалуйста, не обижай ее. Машке и так досталось сполна…
Хлопнула дверь, хозяева хаты ушли, оставив недоумевающего капитана одного. Впрочем, в чужой для него квартире он находился не совсем один. За тонкой перегородкой тихо журчала потоком струящаяся из крана вода…
Женщине было так хорошо, что ей не хотелось вставать. Лежа в обволакивающей сознание горячей воде, она смогла шаг за шагом разобраться сама с собой, возможно, в очередной раз пойдя на сделку со своей совестью, может быть, в этот раз поступая именно по велению своего внутреннего «Я».
Закрыв воду, Машка прислушалась. Странно, но разговор из кухни больше не доносился. Видно, мужики все ушли, оставив женщин одних, подумалось ей. Невольный вздох разочарования, вырвавшийся из ее груди, поразил женщину и немало ее смутил. Выходит, что в душе она ждала совсем иного.
– Тю, дурочка! – вслух произнесла Машка. – А что ты хотела…
На что еще оставалось ей рассчитывать, промелькнуло перед ее глазами, если она сама отказалась пойти на хату к Дегтяреву.
– Подумаешь, люди скажут. Посудачат, перестанут…
На дворе ночь, убедительно крутилось у нее в голове, дождь, не переставая, стучит. Никто и ничего не увидел бы. Быстренько они могли прошмыгнуть по длинному и узкому коридору, в котором из четырех ламп самое большее горит у них две, а то и всего одна.
– А утром? – задумчивый пальчик вопросительно скользнул по полураскрытым губам. – Стоит мне выйти в коридор…
Женщина с огорчительным сомнением покачала своей головой. Утром ей не спрятаться. И что же ей, спрашивается, делать, если она боится пересудов? Жить с Иванюком у нее больше мочи нет.
– Надо что-то решать, – по слогам произнесла Машка, глядя на себя в зеркало. – Так дальше жить нельзя…
Возможное решение показалось в виде мужской руки, когда она криком попросила, чтобы хозяйка принесла ей полотенце.
– Они ушли…– протянули из-за стенки голосом Дегтярева.
Внутри у женщины все так и опустилось, ноги задрожали и подкосились, сердечко запрыгало то ли от страха, то ли оттого, что разом приблизилось то, о чем она столько думала. Пока она еще в нерешительности колебалась, подружка все за нее сама решила.
– А ты, что тут делаешь? – обвернутая в огромное полотенце, она кинула на капитана взгляд, полный подозрения и еще чего-то.
– Тебя охраняю, – невозмутимо ответил Артем.
Ступив шажок-другой, женщина иронично спросила:
– И от кого?
– От себя самой…
Потоптавшись возле аккуратно расстеленной постели, Машка присела и, словно головой в прорубь, юркнула под одеяло.
– Маша, соглашайся, на руках тебя всю жизнь носить буду! – проникновенно нашептывал капитан.
Не поворачивая головы, женщина едко усмехнулась:
– Один все тоже обещал мне всю жизнь на руках носить, а сам кулаки распускал…
– Я тебя не тороплю, – будто в подтверждение своих слов, он пересел в кресло. – Я подожду. Столько, сколько ты сама захочешь.
Капитан прикрыл глаза. Если придется, он спокойно заночует на кресле. Ему не привыкать.
– Артем…– женская кисть легла на его плечо.
Еще мгновение, и его щеки коснулась нежная плоть.
– Не делай, Машенька, того, о чем утром начнешь вспоминать с брезгливым отвращением. Иди, ложись…
– Нет! – Маша упрямо тряхнула головкой. – На этот раз я сама этого хочу! Хочу и сделаю! – выплеснула она из себя желание, не откладывая, отомстить Иванюку за все ее женские унижения.
Повинуясь ее зову, мужчина поднялся. В женских глазах он прочитал непреклонную решимость. А еще он узрел, как прекрасна она и как по-детски беззащитна в своей восхитительной наготе…
– Где же ты был раньше? – захлебываясь ошеломленными и одновременно восторженными слезами, вопрошала его женщина после того, как к ней вернулся дар разговорной речи.
Первый раз ее любили нежно, бережно, чутко прислушиваясь к ней самой, а не так, будто брали штурмом очередную высоту.
– Я искал тебя…
– Долго же ты меня искал…
За окном, не переставая, шумел дождь.
Подумав, Серж притащил в свой кабинет еще два калорифера, и комната относительно быстро нагрелась.
Не глядя на мужа, по губам которого гуляла непонятная ей улыбка, женщина наводила порядок на его рабочем столе. Точнее, она попросту убирала все бумаги и папки в сторону, складывая их, как придется, на широченном подоконнике.
– Ты что, собираешься на нем спать? – Серж рывком развернул ее к себе. – Или…
– Или! – шумно выдохнула Глаша.
Со дня их свадьбы прошло всего три дня, и она еще порой сильно смущалась, никак не могла привыкнуть к тому, что еще две недели тому назад совсем для нее чужой человек стал ее мужем, по сути, самым близким для нее человеком. Стал им де-юре, а вот, как обстояло дело с де-факто…
– Ты имеешь что-то против? – она лукаво улыбнулась.
Конечно, первая брачная ночь чуточку сблизила их. Вместе с близостью физической зародились ростки общности духовной. И все происходило в основном ее стараниями. Сам же Серж особого рвения к их быстрейшему сближению не проявлял.
– Ты хорошая, Глаша, – муж нашел ее губы, крепко поцеловал.
Не отрываясь, они долго стояли, тесно прижавшись друг к другу. Женщине казалось, что ледок отчуждения на сердце мужа постепенно тает, а он в это самое время грезил совсем о другой.
Думал о деве, которую он долго знал как немку Аннет, которая оказалась отнюдь не той, за кого она выдавала себя.
И выяснилось оное на их с Глашей свадьбе, когда в супруге комсомольца полка Баталова он вдруг увидел ту, к которой бегал на протяжении полугода. И было оно за гранью его понимания…
А потом Мирослава-Аннет и вовсе загнала его в тупик.
– Серж, я все про тебя знаю, – с грустной улыбкой на губах сказала она, когда они на минутку оказались вместе. – Твой дружок Сеня выболтал все, думая, что я плохо понимаю по-русски…
Набатным звоном застучало в ушах старшего лейтенанта. Дева оказалась в курсе всех их махинаций с горючим, продажей его немцам на сторону. Веселенькое дельце…
– Ловко ты, однако, почистил склад с боеприпасами…
В глазах у Шутова потемнело. Ему показалось, что это конец. До этой минуты с ним ловко играли, выводя его на «чистую воду», а сейчас прихлопнут, как мышь в мышеловке. И провела его, как он считал, прожженного кадра девочка с ангельской улыбкой. Кто бы мог подумать, глядя на нее, что она способна на иезуитскую игру.
– Я не полагала, что ты склонен к воровству с взломом…
По его лицу пробежалась усмешка. Если бы она хотя бы знала, на что он способен, то сто раз подумала бы, прежде чем говорить ему подобные вещи. Он и в училище-то военное поступил лишь для того, чтобы избежать колонии для малолетних преступников.
– Серж, я не пугаю тебя…
Чуть опуская голову, Шутов прищурил левый глаз. Его просто так не устрашить. В свое время он и не через такое проходил. Ему было около шестнадцати, когда следователь из области всю ночь допрашивал его, стращал и пугал. А потом взял и предложил ему уехать из их шахтерского поселка, посодействовал в получении новых документов, в коих он из Панова превратился в Шутова.
– Серж, я люблю тебя…
Женские глаза на миг широко раскрылись, и он убедился в том, что Мирослава говорит ему чистую правду. И он втрескался в нее до беспамятства. Однако обстоятельства, кажется, все ж оказались сильнее их любви. Обстоятельства порой напрямую, а чаще всего исподволь оказывали влияние на их жизнь. И трудно, практически невозможно оказывалось, не сворачивая, следовать своим путем, а не быть игрушкой в их железных и бездушных тисках.
– Поверь мне, я желаю тебе одного добра…
Странно, но почему-то добра ему желали сплошь одни бабы. К тому же, чужие. Собственная мать на него начхала. Она кинула его, оставив жить с бабкой, а сама уехала со своим хахалем в погоне за «длинным» рублем. Мать укатила, когда ему еще не исполнилось и трех лет. В семь лет он остался сиротой.
3
Первой бабой, что пожалела его, была следователь. После того, как Софья Александровна завершила свой очередной допрос, глядя в сереющее окно, она распорядилась освободить его из-под стражи.
– Ты сейчас поедешь со мной! – безапелляционно заявила она, и Серж послушно кивнул головой.
Несмотря на свои юные годы, он прекрасно осознавал, что с ним давно уже играют далеко не в детские игры.
– Если попытаешься сбежать, я посажу тебя лет на шесть…
– Понял, – пацан с шумом засопел, – не дурак…
У Софьи Александровны имелся старенький «Москвич». На нем они выехали. Он сидел на заднем сидении и думал. Размышлял о том, что осталось позади его трудное и тяжелое детство, дружки, с которыми он связался, в общем-то, не по своей воле. Поселковая банда наводила ужас на местных жителей. Вечерами по улицам невозможно было спокойно пройти. Грабили прохожих, приставали к женщинам и девушкам. Воровали…
– Жить будешь у меня в городе…
Невзирая на все бодрые и оптимистические доклады местного милицейского начальства, в их районе процветал самый настоящий бандитизм. Преступная группа поражала своей организованностью и дисциплиной, потому что во главе ее стоял…
– Дело твое я закрыла…
Именно про главаря и хотела узнать Софья Александровна. Но Серж ей ничего толком не сказал, хотя знал и догадывался. И все-таки некоторые подробности следователь из него вытянула, по сто раз задавая одни и те же вопросы, ловко путая его и заставляя выдавливать из себя правду каплю за каплей, крупицу за крупицей. Умела мадам Шутова проводить допросы, имела талант к тому…
– Я займусь твоим усыновлением…
К сожалению, несмотря на данные от Бога таланты, жизнь у Сонечки не сложилась. Если не брать во внимание ее работу. С карьерой-то у нее все выстроилось. Немало способствовало тому то, что женщина жила одиноко и все время отдавала работе.
– Фамилию поменяешь на мою…
Сразу после университета она с головой ушла в профессию, отдалась ей. Когда чуточку «наелась», ушла новизна и романтика потускла, оглянулась и обнаружила, что осталась одна. Все друзья отдалились, вышли замуж и переженились.
– Никто тебя искать не станет…
Неглупая с рождения, Сонечка мужа для себя хотела подобрать умного и интеллигентного. Увы, оказалось, что пока она училась и с упоением осваивала приемы и методы работы, всех стоящих мужиков успели разобрать те, кто думал не только о том, чтобы кругом и везде соблюдалась социалистическая законность.
– Застрянешь в поселке, тебя свои же корешки порешат…
Остались свободными лишь те, на которых никто не смотрел, или же в корне привередливые, как она, или себялюбцы, эгоисты по своей натуре. А такие сокровища ей и даром не требовались. Жить с человеком, который заботится исключительно о себе, каким бы умным он и ни слыл, она не желала.
– Послушаешь меня, в люди выбьешься…
Но Сонечка, оптимистка по натуре, надежды не теряла. Она крепко верила в то, что, «если есть крышка, то и кастрюля к ней найдется». Крышка имелась, однако подходящей посудины к ней все никак не подбиралось. Эксклюзивным товар у нее оказался.
– Иначе у тебя две верных дороги: или «зона», или погост…
Не успела девушка заметить, как перешагнула тридцатилетний рубеж. Юбилейное торжество явилось вехой, обозначившей некий перелом в ее сознании. Теперь она согласилась бы выйти за любого мало-мальски подходящего типа.
– В школу тебя определим…
К вящему своему ужасу, Сонечка обнаружила для себя, что мужики особо не горят желанием связаться с нею узами Гименея. Переспать с ней ночку – на мимолетную связь многие с охотой шли. Но когда дело касалось серьезного, тут же включали заднюю передачу и мгновенно исчезали с ее горизонта, будто ураганным их всех ветром сдувало.
– Окончишь десять классов…
Наверное, мужиков сильно смущала ее должность. Да и погоны майорские пугали потенциальных женихов. Боялись они попасть под прокурорский каблук и под пресс всепроникающего надзора. Какая тут может быть любовь, когда шагу не ступить без…
– Поступишь в военное училище…
Все для себя Софья Александровна распланировала. Тридцать шесть лет – давно не девичий возраст. Еще немного, и она совсем останется одна. А в лице пацана в квартире появится живая душа. За то время, пока она допрашивала Панова, Шутова прониклась к нему неожиданной симпатией, так приглянулся ей гордый паренек.
– Решай…
Если она не сможет воспитывать своих собственных детей, то появится возможность иметь внуков, найдется, кому скрасить ее одинокую старость. Если события пойдут по второму варианту. А если все выйдет так, как она задумала, то…
– Парень ты не дурак…
На это Софья Александровна и надеялась. На то, что разумный паренек примет ее условия, согласится на все ее предложения. По сути, Шутова предлагала Панову выигрышный лотерейный билет. Правда, огромных барышей она не сулила, но лучше пока заиметь синицу в руках, чем наблюдать журавля в небе…
– Зачем тебе по жизни «париться» по «зонам»…
И Серж согласился с ней. Всю жизнь провести в переездах из одной колонии в другую и он не желал. Его тянуло к путешествиям, мечтал он с детства побывать в чужих и дальних краях. Кроме того, он успел заметить, что у подполковника в юбке аппетитные грудки, на которые он жадно засматривался во время допросов.
– Я помогу тебе с учебой…
Нескромные взгляды его женщина замечала, но не одергивала, не загоняла его грозным окриком на место, не застегивала пуговку.
– Подтянем все хвосты…
И ножки в ажурных чулочках у бабенки в погонах смотрелись очень прилично. А он-то в этом деле толк знал, кое-что понимал, несмотря на свои юные годы.
– Выправим тебе приличный аттестат…
Изменчивая судьба предоставляла ему шанс, и он решил им воспользоваться. По крайней мере, ничто, на его взгляд, не мешало ему попробовать. Если у них не сладится, то уйти он всегда успеет.
Мимо пролетали терриконы, отвалы пустой породы, между ними сиротски теснились шахтерские поселки, редкие сады. Вишня цвела, цвел абрикос, цвела черешня. Ветер доносил дурманящий запах. У Сержа кружилась голова. И больше всего от томительной неизвестности. Пытался он предугадать, что ждет его впереди…
Первые дни они приглядывались друг к другу. И хотя и Софья Александровна, и пацан наверняка знали, что рано или поздно они все равно придут к тому, ни одного слова, ни одного намека по этому поводу ни произнесено, ни сделано не было.
В свои тридцать шесть лет Сонечка давно избавилась от чистых идеалов, наполнявших ее светлую головку в юности. Она стал�