Шах и мат
Серийное оформление А. Фереза, Е. Ферез
Дизайн обложки В. Воронина
Школа переводов В. Баканова, 2025
© ООО «Издательство АСТ», 2025
* * *
Глава I. Мортлейк-Холл
Величавый, старинный, в своем роде уникальный особняк находится примерно в полутора милях от Ислингтона[1] (если только Ислингтон за последние два года не добрался, разросшись, до его пределов). Исстари особняк принадлежал семейству Арден, одному из самых почитаемых в графствах Нортумбрии[2]. К особняку прилегает пятьдесят акров земли, где найдутся и кустарники, и реликтовые рощи. Здешние пруды изобилуют рыбой; лебеди скользят по их незамутненной глади. Высоки живые изгороди из тисов; есть участки, где деревья высажены в шахматном порядке, где расставлены тяжеловесные фавны, богини и прочие атрибуты роскошной и отжившей свое старины. Помпезный, сработанный из канского камня[3], с великолепным парадным крыльцом, высится Мортлейк-Холл; в особенном изяществе его очертаний виден гений Иниго Джонса[4] (которому авторство и приписывают); тени вековых деревьев и потеки на стенах двухсотлетней давности, а также налет сумрачной меланхолии свидетельствуют еще не о распаде – о нет! – но лишь о чем-то близком к запустению.
Вечереет; особняк и окрестности залиты предсумеречным светом. Лучи закатного солнца сейчас вровень с высокими окнами гостиной. Они румянят голландские шпалеры на противоположной стене и добавляют живописности небольшому обществу.
Вот леди Мэй Пенроуз, восторженная толстушка, пьет чай, не снявши капора и не прерывая приятнейшей беседы. Экипаж леди Мэй ждет у крыльца.
Вы спросите, кто эта юная девица изумительной красоты, что сидит напротив леди Мэй? Ее серые бархатные глаза упиваются видом западного края небес; тонкая рука подпирает щечку, взгляд – отсутствующий. Сколь шелковисты ее темно-каштановые волосы, будто сбрызнутые жидким золотом! Волосы растут низко надо лбом, что придает дополнительную прелесть овалу лица. Есть ли где в мире кармин, который подошел бы к этим восхитительно обрисованным губкам лучше, нежели их природный оттенок? А когда, во внезапном порыве обратившись к леди Мэй, красавица чуть меняет наклон головки и улыбается, как милы эти мягкие ямочки и эти зубки, мелкие и ровные, словно жемчуг!
Это – Элис Арден; а рядом, облокотившись на кресло-амвон[5], стоит, занятый оживленной беседой, ее брат, Ричард. Сходство брата и сестры несомненно; Ричард тоже замечательно хорош собой. Его лицо, столь же свежее и тонкое, как у Элис, дышит, однако, сугубо мужественным благородством.
А вот кто этот худощавый, высокого роста человек? В этом маленьком обществе только он кажется зловещим. Одну руку он держит на груди, другую – на бюро; он стоит, прислонясь к стене. Кто же этот бледный человек, «чей вид наводит на мысли о могиле, а профиль вызывает ассоциации со сломанным клювом зловещей птицы»[6], чьи глаза остаются мрачны, даже когда тонкие бесцветные губы растягиваются в улыбке? Этими своими глазами он буквально пожирает хорошенькое личико Элис Арден, которая щебечет с леди Мэй; взгляд пронзителен и тяжел. Брови его приподняты к вискам, как у Мефистофеля; с лица не сходит язвительное выражение, а по временам к язвительности прибавляется угроза. Нижняя челюсть несколько выдается вперед, что усугубляет насмешливость его улыбки и подчеркивает вмятину на переносице.
В те времена лондонские гостиные знавали некоего мистера Лонгклюза, человека весьма приятного и вдобавок удобного и полезного; каким образом он получал доступ в эти гостиные, оставалось загадкой. Многие джентльмены были в долгу у мистера Лонгклюза, ибо он весьма сноровисто выручал их из разнообразных пустячных ситуаций; он имел талант, получив преимущество, сохранять таковое, а еще, отнюдь без напористости и даже без намека на лесть, развивать и надстраивать раз обретенное знакомство. На вид вы дали бы ему лет тридцать восемь; на самом деле он был гораздо старше. Держался он как джентльмен, блистал умом; все знали о его богатстве – но ни единый из его тогдашних приятелей не слыхивал о нем ни в школьные свои, ни в студенческие годы. Мистер Лонгклюз ни разу ни словечка не обронил ни о своем рождении, ни об отце и матери, ни о том, где и какое получил образование, – в общем, на его «жизнь и приключения» не пролилась даже толика света.
Каким же образом умудрялся он заводить столь блестящие связи? К нему благоволил случай, в чем мы убедимся, когда получше узнаем мистера Лонгклюза. Весьма печально, что об этом приятнейшем, любезнейшем, учтивейшем человеке ходили странные слухи. Еще печальнее, что о нем было известно так мало. Без сомнения, мистер Лонгклюз имел врагов, коим его скрытность давала над ним преимущества. Но разве не принимали в лондонских гостиных целые сотни других джентльменов, ничуть не интересуясь окутанными мраком событиями их ранней молодости?
Мистер Лонгклюз – бледный, плосконосый, с этими своими насмешливо приподнятыми бровями, с улыбкою, растянувшей тонкие губы, – озирал небольшое общество, прислонившись плечом к раме, которая разделяла две голландские шпалеры дивной работы (голландскими шпалерами были украшены все стены гостиной).
– Кстати, мистер Лонгклюз, – молвила леди Мэй, – вы ведь обо всем осведомлены – скажите, есть ли надежда, что несчастное дитя выживет? Я имею в виду чудовищное убийство на Темз-стрит, когда сразу шесть малышей были пронзены кинжалом.
Мистер Лонгклюз улыбнулся.
– Леди Мэй, я очень рад, что могу ответить вам, опираясь на сведения из самого надежного источника! Нынче я нарочно остановился, чтобы задать этот вопрос сэру Эдвину Дадли прямо через окно его экипажа, и сэр Эдвин сообщил мне, что как раз едет из больницы, где навещал бедного малютку, и что дела совсем не плохи.
– Ах, прямо от сердца отлегло! А что говорят о мотивах преступления?
– Всему виной ревность; но есть мнение, что убийца безумен.
– Это всего вероятнее. Надеюсь, что дело именно в безумии. Только ведь злодея нужно держать под замком.
– Его уже заперли, не сомневайтесь, леди Мэй. Это само собой разумеется.
– В толк не возьму, отчего это, – продолжала леди Мэй, весьма склонная к многословию, – люди так любопытствуют насчет убийств, когда, кажется, должны бы их страшиться?
– Один из Арденов тоже стал жертвой убийцы, – обронил Ричард.
– Знаю, знаю – бедный Генри Арден, – подхватила леди Мэй, понизив голос и потупив взор, но краем глаза следя за реакцией Элис – вдруг ей неприятно слушать про убийство?
– Когда это случилось, Элис было только пять месяцев от роду, – сказал Ричард. Он сел на стул рядом с леди Мэй, ладонью накрыл ее руку, улыбнулся и продолжал, перейдя на шепот, весь подавшись к своей собеседнице: – Вы всегда столь чутки и отзывчивы, и до чего же это мило!
Закончив сию краткую речь, Ричард Арден еще несколько секунд, лучась нежным восхищением, засматривал в глаза леди Мэй. Вся кровь бросилась в пухлые щеки леди Мэй, а руку она отняла не прежде, чем перехватила косой взгляд мистера Лонгклюза.
Все сказанное об этой даме Ричардом Арденом было правдой. Едва ли кто сыскал бы женщину более простодушную и более доброжелательную, чем леди Мэй. Вдобавок она была очень богата и, по словам любознательных острословов, давно мечтала разделить свое золото, равно как и недвижимое имущество, с красавцем Ричардом Арденом, даром что он в свои двадцать пять лет годился ей чуть ли не в сыновья.
– О, я помню этот ужасный случай, – заговорил мистер Лонгклюз, слегка поежившись и качнув головой. – Где же меня застали вести о нем – в Париже или в Вене? В Париже, да, именно там. Воспоминания отчетливы, ведь злодей – Мейс его имя – еще раньше, на скачках, украл у меня кошелек. После убийства ему удалось скрыться. А мне тогда было лет семнадцать.
– Разумеется, вы не могли быть старше семнадцати, – согласилась простодушная леди Мэй.
– Я хотел бы при случае узнать об этом злодействе подробнее, – продолжал мистер Лонгклюз.
– Только выберите удобное время, – произнес Ричард.
– В любом семействе обязательно есть убиенный, а также призрак, а еще красавица – хотя последняя, может быть, живет и дышит уже только на полотне Питера Лели, или Готфрида Кнеллера, или Рейнольдса. Эти портретисты, как известно, с дальновидностью отпускали со своих палитр и розы, и лилеи, – заметил мистер Лонгклюз. – Впрочем, находясь при дворе, они, в согласии с эпохой, иногда могли и польстить модели. Счастлив человек, чьи годы пришлись на расцвет того или иного достойного семейства; человек, который может, пусть и со стороны, наблюдать – и боготворить.
Это было выдано приглушенным голосом, неожиданно приятным для человека столь отталкивающей наружности. Мистер Лонгклюз, произнося свою речь, глядел на мисс Арден; он вообще редко отводил от нее глаза.
– Ах, что за слог! – воскликнула леди Мэй и захлопала в ладоши.
– Все забываю спросить вас, леди Мэй, – произнесла Элис, не желая длить минуту триумфа, – как себя чувствует ваша очаровательная левретка – ну, та, которая захворала? Надеюсь, ей лучше?
– Гораздо. Она почти здорова. Нынче я прогуливала ее в экипаже, мою бедняжечку Пепси! Но мне показалось, что солнце как-то уж слишком ярко светит – вы этого не находите, Элис?
– Разве только самую малость, леди Мэй.
Мистер Лонгклюз отвел глаза и прислонился к стене со вздохом и вымученной улыбкой, которая внушала жалость к этому человеку, сколь бы ни было некрасиво его мертвенно-бледное лицо.
Угадал ли гордец Ричард Арден, что за благоговейную страсть питает к его сестре этот подозрительный Лонгклюз – персонаж, в котором все вызывает сомнение: и статус, и родословная, и занятия в молодые годы, и нрав – буквально все, кроме богатства? Разумеется, угадал. Однако о богатстве Лонгклюза ходили легенды, и не могли же, в самом деле, ошибаться евреи-ростовщики – по их словам, мистер Лонгклюз стоил миллион восемьсот тысяч фунтов и притом имел больше ста тысяч ежегодного дохода.
Отвергнуть такого человека, не разобравшись, что с ним и как? Вот уж нет; и потом, разве мистер Лонгклюз не мил и не учтив? Мало ли какие слухи ходят о нем среди ростовщиков и банкометов? Пусть этим слухам верят недоброжелатели мистера Лонгклюза, пусть повторяют навязшую в зубах пословицу «Нет дыма без огня»; но разве хоть кто из них посмел сказать нечто подобное вслух? Разве кто хоть пять минут продержался под напором дотошного Ричарда? И разве Ричард обнаружил улики, разве нашел основания для подозрений? Нет, не нашел даже намека на таковые. Да и вообще – разве избегнул россказней о себе хоть один человек, оболгать которого представлялось выгодным?
Вот перед Ричардом мужчина, чье состояние давно перевалило за миллион. Дай ему ускользнуть – и его тотчас сцапает для своей дочки какая-нибудь герцогиня.
Нет, это прекрасно, что Лонгклюз влюблен по уши; значит, деньги для него еще не все.
– А где же сэр Реджинальд? – осведомилась леди Мэй.
– Уж точно не здесь, – отвечал Ричард. – Вам ведь известно, что мой отец на порог меня не пускает.
– Неужели? И вы до сих пор не помирились?
– Увы. Сейчас он во Франции, на курорте – в Виши, кажется. Элис, ты не помнишь – отец в Виши? – Поскольку мисс Арден не соблаговолила ответить, Ричард просто заключил: – Да, он в Виши.
– Я забираю Элис в Лондон. Она обещала погостить у меня еще чуточку. А вы, по-моему, уделяете ей слишком мало внимания, не так ли? Вам следует навещать сестру несколько чаще, – произнесла леди Мэй, и в ее полушепоте зазвучали нотки мольбы.
– Я просто боялся вам наскучить. Вы сами знаете, что никакое другое занятие не является для меня и вполовину столь же приятным, – отвечал Ричард.
– Значит, Элис будет ждать вас – помните об этом.
Последовала короткая пауза. Ричард досадовал на сестру – почему она так надменно держится с его другом Лонгклюзом?
Однажды, когда Лонгклюз завел речь о своих помышлениях и открыл истинную цифру своих капиталов, Ричард возомнил, будто имеет на него известное влияние. Лонгклюз пользуется безграничным доверием леди Мэй. И разве отец Ричарда, деспотичнейший из баронетов, одно слово – самодур, и в долгах как в шелках, станет слушать сентиментальный лепет, когда на кону – сто тысяч годового дохода? Так что, мисс Элис, если вам угодно ссылаться на причины романтического свойства, сочувствия не ждите: дело решит непобедимая логика.
Вон она сидит, его сестрица, – о планах на свой счет даже не догадывается, размечталась о ком-то, кого здесь нет!
Мистер Лонгклюз тоже на мгновение погрузился в глубокую задумчивость; выпал из реальности и Ричард Арден. Тайна помыслов есть приятная привилегия помышляющего, а пожалуй, такое же благо для того, о ком помышляют. Если бы по каждому челу скользили тени мыслей, если бы свет духа изливался вовне, а фигуры и фантомы, что теснятся в черепной коробке, стали бы видимы, сколь ужаснул бы сей волшебный фонарь людей благонравных и простодушных!
Но вот дамы заговорили о гипюровых кружевах; обсуждают, чья работа тоньше.
– Эта салфетка на круглом столике просто очаровательна! – воскликнула леди Мэй в восторге. – Я была бы счастлива, если бы у меня вышло хоть вполовину так же хорошо. Мне не терпится сравнить; я не уверена, что узор – один и тот же.
В таком духе продолжается, пока не настает пора ехать в Лондон. Джентльменов ждут сделки, которые следует заключить, и удовольствия, за которыми самое время пуститься в погоню. Рессорная двуколка – собственность мистера Лонгклюза – стоит, готовая везти хозяина и его приятелей, но первыми уедут дамы, а джентльменам надобно усадить их в экипаж и проститься – с обязательной передачей поклонов, с положенными в таких случаях учтивыми речами.
Бледный мистер Лонгклюз стоит на крыльце: взор темных глаз устремлен вслед удаляющемуся экипажу, из груди вырывается вздох. В это мгновение мистер Лонгклюз помнит только свою мечту. Ричард Арден выводит его из прострации, опустивши ладонь ему на плечо.
– Идемте, Лонгклюз; давайте выкурим по сигаре в бильярдной и заодно потолкуем. У меня целая коробка манильских сигар; думаю, вы найдете их недурными, если, конечно, любите насыщенные ароматы.
Глава II. Марта Танси
– Кстати, Лонгклюз, – начал Ричард (приятели вступили на плиточный пол коридора, который вел к бильярдной), – вы ведь любите живопись. Есть тут один холст – говорят, кисти самого Ван Дейка; висит у экономки в комнатке. Надо бы его почистить, в раму вставить да вернуть на исконное место. Не взглянете ли?
– О да, с превеликим удовольствием.
Они как раз поравнялись с нужной дверью; Ричард Арден постучал.
– Войдите, – послышался дрожащий старческий голос.
Ричард распахнул дверь.
Комната утопала в мутно-розовых сумерках. Со стены прямо на Логнклюза и Ричарда смотрел бледный сэр Томас Арден, во время великой Гражданской войны[7] сражавшийся за короля. Взгляд его был тверд, но исполнен меланхолии; солнечные лучи скользили по длинным волосам сэра Томаса и по его доспехам. Вечерний свет вел игру столь деликатно, а мастер с таким искусством прописал рефлексы, что казалось, сэр Томас сию минуту отделится от темного фона и шагнет за пределы своей тусклой рамы, приветствуя гостей. Экономка, миссис Танси, сидела в комнате одна; она поднялась навстречу молодому хозяину.
Мистер Лонгклюз, завороженный изумительным старинным полотном, застыл на пороге; с его уст сорвалось:
– Святые небеса! Да ведь это шедевр! Поразительно, что о столь великолепной работе известно столь малому числу людей.
Сказавши так, мистер Лонгклюз продолжал взирать на картину, оставаясь в дверном проеме.
Услыхав его возглас, старенькая экономка вздрогнула и обернулась к двери; судя по выражению ее лица, она не сомневалась, что сейчас явится призрак. Дрожь была в ее голосе, когда она ахнула: «Боже! Что это?»; дрожала и рука, простертая к мистеру Лонгклюзу. Вся кровь отлила от ее щек, лицо исказилось, глаза остекленели от ужаса.
Мистер Лонгклюз шагнул в комнату. Миссис Танси вся словно скукожилась, и еще напряженнее стал ее взгляд. Сам же мистер Лонгклюз тотчас отпрянул, как случается с тем, кто у ног своих внезапно видит змею. Несколько мгновений эти двое таращились друг на друга с необъяснимой, но явной неприязнью.
Правда, мистер Лонгклюз овладел собой уже буквально через пару секунд. Ричард Арден, который с самого начала смотрел только на портрет, отвлекся, чтобы заговорить со своим приятелем, и успел заметить на его физиономии не более чем тень потрясения. Тень растаяла – однако он ее видел, как видел и перекошенное лицо экономки. Сцена вызвала мгновенный шок. Ничего не понимая, Ричард переводил взгляд с Лонгклюза на миссис Танси – и это недоумение живо заставило первого взять себя в руки. Хлопнув Ричарда по плечу, мистер Лонгклюз с усмешкою выдал:
– В целом свете не найти такого невротика, как я!
– Вам не кажется, что здесь слишком душно? – спросил Ричард, держа в уме странные взгляды, которыми только что обменялись его приятель и старушка-экономка. – Миссис Танси топит камин в любое время года – не правда ли, Марта?
Марта не ответила; она, похоже, и не слыхала Ричардовых слов. Прижав к сердцу иссохшую руку, она попятилась к дивану, села и стала лепетать: «Господь Вседержитель, озари нам тьму, на Тебя уповаем!» В целом Марта Танси имела такой вид, будто сейчас лишится чувств.
– Самый настоящий Ван Дейк, – заключил мистер Лонгклюз (он уже некоторое время внимательно смотрел на картину). – Это полотно можно отнести к лучшим портретам великого мастера. Лично мне не встречались вандейковские работы, по силе воздействия сравнимые с вашей картиной. Напрасно вы держите ее здесь; напрасно не реставрировали.
Мистер Лонгклюз шагнул к картине и осторожно взялся за нижний угол рамы, отделив ее от стены.
– Вы правы, нужна новая рама. Только предупреждаю: портрет не вынесет тряски. Холст подгнил во многих местах, краска вот-вот начнет отваливаться целыми хлопьями – взгляните сами, вот с этого ракурса. Весьма, весьма прискорбно, что вы оставили картину в таком небрежении.
– Да, верно, – согласился Ричард; сам он смотрел на миссис Танси. – По-моему, Марте нездоровится. Я оставлю вас на минуту, Лонгклюз. – И Ричард торопливо подошел к дивану. – Что с тобой, Марта? Ты больна? – ласково спросил он.
– Да, сэр, мне худо. Вы уж простите, что я сижу – ноги меня не держат, сэр. Неловко вот только перед джентльменом.
– Сиди, не вставай. Да что с тобой такое?
– Жуть взяла; так всю и трясет, так и колотит, – пролепетала старушка.
– Вы только посмотрите, до чего искусно выписана кисть руки, – тоном знатока говорил между тем мистер Лонгклюз. – А эти рефлексы! Такое световое решение под силу только мастеру. Портрет восхитителен. Невозможно наблюдать его в столь неподобающем состоянии и в столь жалком месте и не чувствовать гнева! Будь я владельцем этого полотна, неустанно показывал бы его всем своим гостям. Я повесил бы портрет на самом виду, чтобы каждый, кто вступает в мой дом, мог любоваться им. Ни одна трещинка, ни одно пятнышко на этом холсте не ускользнуло бы от моего внимания – с такой бдительностью я мог бы отмечать разве что симптомы смертельной болезни своего сына или вести счет благосклонным взглядам повелительницы моего сердца. Посмотрите сами, Арден! Да где же он? О!
– Тысяча извинений, Лонгклюз! Моя милая старушка Марта нездорова и, кажется, сейчас потеряет сознание, – отозвался Ричард.
– Вот как! Надеюсь, ей уже легче, – произнес Лонгклюз, с озабоченным видом подходя к дивану. – Могу я быть чем-нибудь полезен? Не позвонить ли, чтобы сюда пришли и оказали помощь?
– Меня отпустило, сэр, благодарствую; совсем, совсем отпустило, – сказала миссис Танси. – Это пустяки, сэр, только вот… – Снова ее проницательный взгляд устремился на мистера Лонгклюза, который, впрочем, уже ничуть не был смущен и не выражал лицом ничего, кроме участия, отмеренного согласно обстоятельствам. – Просто слабость напала… да страшно сделалось… сама не пойму, с чего бы, – заключила миссис Танси.
– Может, дать ей вина? Как думаете, Арден? – предложил мистер Лонгклюз.
– Спасибо, сэр, не надо вина, не пью я его. Озари нам тьму, на Тебя уповаем! Помилуй, Господи, нас, грешных! Я каплями лечусь, сэр, нашатырем да валерьянкой; в воду надобно накапать того и другого, сэр, от беспокойства оно очень пользительно. Право, и не припомню, когда со мной такое в последний раз приключалось.
– Ты уже не такая бледная, Марта, – ободрил Ричард.
– Я совсем оправилась, сэр, – вздохнула миссис Танси.
Она приняла свои капли и действительно выглядела неплохо.
– Давай-ка я пришлю к тебе кого-нибудь из горничных, а? Мне надо ехать, а с тобой пусть живая душа побудет, – заговорил Ричард. – Смотри, Марта, не расхворайся; знаешь, как мне тяжко видеть тебя больной. Ты же моя дорогая старушка – помни об этом. Ты обязана выздороветь; хочешь, пошлем в город за доктором?
Ричард, говоря с миссис Танси, не выпускал из рук ее сухонькой ладони, поскольку душа у него, вне всякого сомнения, была добрая. Отправив к старушке одну из горничных, Ричард и Лонгклюз прошли в бильярдную, велели зажечь лампы и теперь наслаждались сигарами. Полагаю, каждый из них прокручивал в уме инцидент с экономкой; во всяком случае, молчание явно затягивалось.
– Бедная старенькая Танси! Наверное, она все-таки нездорова, – наконец выдал Ричард Арден.
– Ясно как день! – подтвердил Лонгклюз. – Значит, ее имя Танси? Она меня изрядно напугала. Я, было, решил, что мы с вами нарвались на сумасшедшую; о, этот ее дикий взгляд! А раньше с ней случались припадки?
– Никогда. Она, правда, ворчит и квохчет, но в целом еще крепкая. Сказала мне, что испугалась.
– Потому что мы ворвались к ней так внезапно?
– Никакой внезапности не было – я постучался.
– Ах да, верно. Я, видите ли, Арден, сам не свой от потрясения. Я ведь подумал, что имею дело с умалишенной и что она, чего доброго, ножом меня пронзит, – сказал мистер Лонгклюз, усмехнувшись и поежившись.
Арден рассмеялся; сигара его потухла, и ему пришлось заново ее раскуривать, что потребовало усилий. Убедило ли его объяснение? Нашел ли он, что слова Лонгклюза соответствуют выражению его физиономии – тому выражению, которое мелькнуло перед Арденом лишь на долю секунды, но запечатлелось в его памяти? Очень скоро мистер Лонгклюз спросил, нельзя ли подать ему бренди с водой; это мигом исполнили. В первом стакане было много бренди и совсем, совсем мало воды; но уже второй стакан был и выпит отнюдь не залпом, и две жидкости в нем находились в более-менее равных пропорциях. Мертвенно-бледные щеки мистера Лонгклюза чуточку оживил румянец.
К этому моменту Ричард Арден успел погрузиться в думы о собственных долгах и фатальном невезении.
– Не пойму, по каким таким законам мир крутится. В чем тут штука – в искусстве заводить знакомства? Или просто удача нужна?
Мистер Лонгклюз презрительно усмехнулся.
– Кое-кому, – заговорил он, – даны безграничная вера в себя, несгибаемая воля, а также ловкость и гибкость, благодаря коим владельцы сих даров справляются с любыми ситуациями. Эти люди – сущие гиганты от первого до последнего шага в своих деяниях; ну разве что неизменный успех вскружит им голову, как случилось с Наполеоном. Еще лежа в колыбели, они удушают змей[8]; лишившись зрения и будучи в преклонных годах, подобно Дандоло[9], рушат дворцы, сжигают флотилии и штурмом берут города. Но стоит только таким победителям возгордиться, как их постигает пресловутое Ватерлоо. Что до меня, в известном смысле я удачлив – у меня имеются деньги. Будь я подобен тому же Дандоло, я при старании через десять лет мог бы удесятерить свой капиталец. Я не стыжусь признаться, что разбогател благодаря случаю. Если вы не чистоплюй и обладаете двумя качествами – из ряда вон выходящей хитростью и неслыханной дерзостью, – ничто вас не остановит. Говорю вам, я – обычнейший человек; но я знаю, в чем сила. Жизнь – борьба, и победит в ней прирожденный генерал.
– Генеральскими способностями я, кажется, не обладаю; и притом я невезучий, – констатировал Арден. – Мне только и остается, что плыть по течению, минимально себя утруждая – ведь усилия с моей стороны все равно будут тщетны. Счастье – оно не каждому человеку дается.
– Счастье вообще не для людей, – возразил мистер Лонгклюз.
Ненадолго повисла пауза.
– А теперь вообразите, Арден, человека, который добыл денег больше, чем ему когда-либо мечталось, и вдруг обнаружил, что деньги – отнюдь не предел его упований, что он на самом деле жаждет награды совершенно определенной и во много раз более ценной. Он понимает, наконец, что без этого приза не будет счастлив ни часу, и, однако же, ни жажда, ни усилия не приближают его к заветной цели – цель остается далека, как звезда. – Лонгклюз указал на небесное тело, которое сияло с небосвода. – Счастлив ли такой человек? Куда бы он ни шел, при нем – его измученное сердце; он всюду носит с собой ревность и отчаяние; его томление подобно тоске по райским кущам изгнанного из оных. Так вот – это мой случай, Арден.
Ричард засмеялся, раскуривая вторую сигару.
– Что ж, если это ваш случай, стало быть, вы не из тех гигантов, которых мне тут живописали. Но ведь и женщины вовсе не столь жестокосердны, как вам представляется. Да, они горды, они суетны, они капризны; но открытое поклонение, заодно с упорством и страдальческой миной, сначала умасливает женское тщеславие, а затем и саму женщину. Ей, видите ли, ужас как трудно выпустить из коготков своего обожателя; она может лишь сменять одного на другого. Ну и почему вы отчаялись? Вы джентльмен, вы умны и любезны, вы все еще считаетесь молодым человеком, и ваша жена будет богата. Женщины это любят – все до единой. Дело не в алчности, а в гордыне. Не знаю, о какой молодой леди вы говорили, но и не вижу причин для отказа такому соискателю, как вы.
– Жаль, что я не могу открыться вам, Арден; однажды вы узнаете больше.
– Вот что, Лонгклюз… есть один нюанс. Вы ведь не обидитесь на правду? Сами вы были откровенны со мной, не так ли?
– Говорите, умоляю вас. Вы меня очень обяжете. Я столько времени провел за границей, что не помню многих тонкостей английского этикета и умонастроений моих сограждан. Может быть, мне пойдет на пользу членство в клубе?
– Пожалуй – особенно пока вы не завели дополнительные знакомства. Но с клубом время терпит. Я вам про другое толкую. Вы, Лонгклюз, водитесь с разным мутным народцем – с евреями, в частности; а ведь этим субъектам никогда не подняться даже до вашего статуса. Вас не должны видеть в сомнительной компании – возьмите это себе за правило. Только порядочные люди, Лонгклюз; только порядочные! Разумеется, человеку действительно влиятельному можно из-за окружения не волноваться – при условии, что он держит всякий сброд на расстоянии вытянутой руки. Но ваша юность, Лонгклюз, как вы сами говорите, прошла за границей; здесь, в Англии, вы еще не создали себе положение, и поэтому вам следует быть очень разборчивым, поймите это! О человеке судят по его приятелям; правильные знакомства очень важны.
– Тысяча благодарностей за каждый пустяк, который коробит вас, Арден, – произнес Лонгклюз с добродушной улыбкой.
– Вам только кажется, что это пустяки; для женщин они имеют огромный вес, – возразил Арден и воскликнул, взглянув на часы: – Боже! Мы опаздываем. Ваша двуколка у крыльца – вы ведь меня прихватите?
Глава III. Мистер Лонгклюз открывает сердце
Старенькая экономка почти вплотную подошла к окну; что же она видит? За стеклом ясная ночь, звезды сияют, озаряя густую листву вековых деревьев. И двуколка, и лошадь мистера Лонгклюза подобны теням. А вот и он сам; с ним Ричард Арден. Грум зажигает фонари, один из которых светит прямо в своеобразное лицо мистера Лонгклюза.
– Ох этот голос! Насчет голоса я бы присягнуть могла, – бормочет миссис Танси. – Как услыхала его – будто острою косой меня полоснули. Да только лицо-то вовсе другое – незнакомое. Почему ж человек этот память мою всколыхнул – мысли так и забегали, будто ищейки? Не успокоюсь теперь, покуда не вспомню. Это Мейс? Нет. Лэнгли? Тоже нет. Страшная ночь, роковая! И никогошеньки рядом! Господь Вседержитель, озари нам тьму, на Тебя уповаем! Утешь сокрушенное сердце мое!
Грум запрыгнул на козлы. Мистер Лонгклюз схватил поводья, и тени двух приятелей мелькнули за окном, и фонари успели бросить свет сквозь стекло на стены, обшитые панелями. Отблеск метнулся из одного угла в другой, заразив своею пляской пару гераней, что цвели в горшках на подоконнике. Снова стало темно, а миссис Танси не двигалась с места, все глядела во мрак, напрягая память, и тряслись по-старушечьи ее руки и голова.
Арден и Лонгклюз ехали молча; с обеих сторон возвышались вековые деревья, которые помнили не одно поколение Арденов. Аллея кончилась, и двуколка покатила по более узкой и темной дороге, мимо гостиницы, что некогда гремела в этих местах, а ныне пришла в упадок. Название ей – «Гай Уорикский»[10]; изображение сего грозного мужа до сих пор украшает фасад, хотя позолота облезла, а краски поблекли. На острие меча Гай Уорикский держит голову вепря, у ног его лошади извивается лев – сущая карикатура на царя зверей. И вот, пока двуколка мчится по укатанной и пустынной дороге, Лонгклюз начинает говорить. Aperit præcordia vinum[11]. В бренди с водой, которое Лонгклюз для себя приготовил, алкоголь преобладал, да и общее количество напитка было изрядное.
– У меня, Арден, куча денег и язык подвешен, как вы заметили, – выпаливает он словно бы в ответ на некую фразу Ричарда Ардена. – А есть ли в мире человек несчастнее, чем я? Вы бы только посмеялись, выложи я вам кое-какие факты; от других фактов вы бы вздохнули, если бы я решился вам их сообщить. Скоро решусь; скоро вы все узнаете. Я не дурной человек. Я готов поделиться деньгами, если речь идет о друге. Для иных мне не жаль ни времени, ни хлопот – а это дары более ценные, чем деньги. Но поверит ли кто этому, взглянув на меня? А ведь я не хуже Пенраддока[12]. Я тоже могу стать заступником, совершить благородное деяние; но стоит мне только посмотреться в зеркало, как я ощущаю себя отмеченным каиновой печатью. О, эта моя физиономия! И зачем только Природа пишет на отдельных лицах поклепы на их обладателей? Вот и повод для смеха вам – настоящему красавцу, человеку, которому красота принадлежит по праву рождения. На вашем месте я бы тоже смеялся; да, я смеялся бы, если бы не был вынужден влачить существование в муках и страхе, не веря, что имею шанс в предприятии, от успеха которого зависит мое будущее счастье, ибо именно оно поставлено на кон. Обычная некрасивость – пустяк; с ней свыкаются. Другое дело – моя наружность! Не щадите меня, Арден; знаю – вы слишком великодушны, чтобы сказать правду. Я не прошу утешения; я лишь подвожу баланс моим проклятиям.
– Да вы просто зациклились на своей внешности. Леди Мэй, к примеру, находит вашу физиономию интересной – клянусь, она сама так сказала.
– Святые небеса! – воскликнул мистер Лонгклюз, передернув плечами и усмехнувшись.
– А что еще важнее – вы ведь простите мне эту маленькую роль сплетника, не так ли? – продолжал Ричард, – одна подруга леди Мэй – речь идет омладшей подруге – обронила, что ваше лицо дышит экспрессией, а черты тонки и благородны.
– Я вам не верю, Арден; вы говорите так по доброте душевной, – возразил Лонгклюз, усмехнувшись еще горше.
– На вашем месте я предпочел бы остаться таким, каков есть, – заявил Ричард Арден. – Я не променял бы то, что имеете вы, на пошлую смазливость. Кому нужен бело-розовый херувимчик с глазками-пуговками?
– Вы еще не знаете о главном моем проклятии; вы о нем даже не подозреваете. Это – необходимость таиться.
– Вон оно что! – Ричадр Арден рассмеялся так, словно до этого момента полагал, что биография мистера Лонгклюза известна не хуже, чем биография бывшего императора Наполеона.
– Я не утверждаю, что являюсь заколдованным героем волшебной сказки и в один прекрасный миг из чудовища превращусь в принца; но я лучше, чем могу показаться. Скоро – если только вы согласны поскучать под мой рассказ – я открою вам очень, очень многое.
Пауза длилась всего две-три минуты; затем мистера Лонгклюза будто прорвало.
– Что делать такому, как я, если он влюблен и не мыслит для себя счастья без взаимности? – стонал Лонгклюз. – Я знаю свет – я сейчас не о лондонском обществе, в котором вращаюсь меньше времени, чем может показаться, и в которое попал слишком поздно, чтобы изучить его должным образом. Но я повидал мир и утверждаю: человеческая натура везде одинакова. Вот вы поминали гордыню, которая велит девушке выйти замуж ради богатств жениха. Но могу ли я завладеть той, которую боготворю, на подобных условиях? Да я скорее вставлю себе в рот пистолетное дуло, спущу курок – и пусть мой череп разлетится на куски. Арден, я несчастен; я самый несчастный из ныне живущих на земле!
– Успокойтесь, Лонгклюз; что за чушь вы несете! Не красота делает мужчину. Куда важнее обхождение. Женщины вдобавок поклоняются мужчинам успешным; ну а если в придачу вы богаты – только помните, дело не в женской алчности, а в женском тщеславии, – если вы еще и богаты, говорю я, устоять перед вами почти невозможно. Теперь давайте по пунктам: с обхождением у вас порядок, успех и богатство наличествуют – и что из этого следует, а?
– Я раздавлен, – произнес Лонгклюз с тяжким вздохом и погрузился в молчание.
Приятели ехали теперь по освещенным улицам и быстро приближались к своей цели. Еще через пять минут они вступили в просторную залу, посреди которой стоял бильярдный стол, а вдоль стен, рядами, одна над другой, шли скамьи – все выше и выше, до самой галереи, что тянулась по всему периметру залы. Как и все подобные заведения, зала была ярко освещена и полна разношерстной публики. Здесь намечалась бильярдная дуэль «до тысячи очков» между Биллом Худом и Бобом Маркхемом. Ставки делались нехарактерно высокие – и продолжали расти. До начала игры оставалось около получаса.
Зрительская масса, повторяю, многолика. По скамьям расселись юные пэры с шестью тысячами годового дохода и джентльмены, живущие исключительно игрой в бильярд. В массе попадаются серьезные субъекты – служащие по финансовой и юридической части; заметны вкрапления евреев и иностранцев, можно увидеть как члена Парламента, так и щеголеватого карманника.
Мистеру Лонгклюзу есть о чем подумать. Он и впрямь раздавлен морально. Ричард Арден уже не с ним – он встретил парочку приятелей. И вот Лонгклюз, скрестивши руки на груди, прислонился к стене и погрузился в размышления. Его темные глаза глядят в пол, вроде бы на мысок башмака, пошитого во Франции. На самом деле перед Лонгклюзовым мысленным взором разворачиваются одна за другой сцены минувших лет. И давний ужас – отвращение сродни тому, которое люди питают к колдовству, – охватывает мистера Лонгклюза, ибо он снова видит мутные белки выпученных глаз, и предсмертный вопль пронзает стену времени и леденит его уши. Что явилось нашему бледному Мефистофелю – не шабаш ли ведьм, не буйство ли гоблинов? Мистер Лонгклюз поднимает взгляд. Напротив него человек, с которым он не встречался многие годы – третью часть своей жизни. Человек этот далеко – их с Лонгклюзом разделяет половина залы, – но взгляды скрещиваются и остаются в таком положении целую секунду. Знакомец мистера Лонгклюза улыбается и кивает; мистер Лонгклюз не делает ни того ни другого. Он смотрит мимо – на некий отдаленный объект над плечом своего визави. Грудь его холодеет, сердце трепещет.
Глава IV. Мосье Леба
Мистер Лонгклюз продолжал стоять, не меняя позы; его знакомый сам, несколько суетливо и все с той же улыбкой, двинулся к нему. Ничто в наружности этого человека не может вызвать ассоциаций с трагическими инцидентами или мрачными эмоциями. Без сомнения, он иностранец. Невысок ростом, толст; ему лет пятьдесят; круглое, щекастое лицо так и светится радостью встречи. Платье его пошито явно задешево, хоть и во Франции, потому и сообщает карикатурность всей его шарообразной фигуре. Вдобавок платье не ново и не чисто – вон на нем жирные пятна. У мистера Лонгклюза нет сомнений: толстяк идет к нему. В течение секунды Лонгклюз взвешивает возможность бегства (дверь под боком), но затем рассуждает так: «Вот наивнейшая, добрейшая в мире душа; сбежав так явно, я обескуражу этого человека. Нет, раз уж он ко мне идет, пусть достигнет цели и скажет то, что хочет сказать».
Лонгклюз отводит взгляд, но не расцепляет рук и не отделяется от стены.
– Ага! Мосье погружен в думы! – по-французски восклицает толстяк. – Ха-ха-ха-ха! Не ожидали, сэр, встретить меня здесь? А я вот он! Я вас еще издали увидел. Никогда вашего лица не забывал – не мог.
– Стало быть, вы и друга своего помните, Леба. Не представляю только, каким ветром вас занесло в Лондон, – отвечал Лонгклюз также по-французски, тепло пожимая руку мосье Леба, улыбаясь ему с высоты своего роста. – Я, в свою очередь, храню в сердце воспоминания о вашей доброте. Я не выжил бы, если бы не вы. Могу ли я отблагодарить вас хотя бы вполовину сообразно тому, что вы для меня сделали?
– Похоже, мосье удалось избегнуть проблем политического характера? Я знаю, это большой секрет, – проговорил Леба, с таинственным видом прикладывая к верхней губе два пальца.
– Нет, проблемы остаются. А вы, верно, думали, что я сейчас в Вене?
– Я? Точно: так я думал. – Леба пожал плечами. – По-вашему, здесь безопаснее?
– Тсс! Приходите ко мне завтра. Позже я сообщу, где меня найти. Захватите свой багаж; вы можете жить в моем доме вплоть до отъезда из Лондона – и чем дольше, тем лучше.
– Мосье слишком любезен. Я собираюсь остановиться у своего шурина, Габриэля Ларока; он часовщик, живет на Ладгейт-Хилл. Он страшно обидится, если я выберу другое пристанище. Но если мосье в своей доброте позволит мне нанести визит…
– Мы встретимся завтра. Отправимся в оперу – у меня выкуплена ложа, а потом вместе поужинаем. Вы ведь любите музыку? В противном случае вы не тот Пьер Леба, которого я помню сидящим у открытого окна со скрипкой. Словом, приходите пораньше – до шести. Мне о стольких вещах нужно спросить вас. Так по какой надобности вы в Лондоне?
– Надобность пустяковая – скорее я приехал развлечься, а пробуду здесь неделю, – с пожиманием плечами и утробным смехом отвечал коротышка Леба. Он лукаво улыбнулся и извлек из жилетного кармана плоскую коробочку со стеклянной крышечкой. Внутри что-то брякало.
– Коммерция, мосье. Нужно встретиться с парой-тройкой человек – вот и все мои дела; после, до конца недели, будут сплошные удовольствия – ха-ха!
– Надеюсь, уезжая, вы оставили в добром здравии всех домочадцев – и детей, и…
Мистер Лонгклюз хотел сказать «мадам» – но ведь прошло столько лет…
– Детишек у меня семеро; двух старшеньких мосье должен помнить. Трое от первого брака, четверо от второго, и у всех здоровье – лучшего не пожелаешь. Трое самых младших еще карапузы – три года, два года и год соответственно. И еще один малыш на подходе, – добавил Леба все с той же лукавой улыбкой.
Лонгклюз добродушно рассмеялся и хлопнул Леба по плечу.
– Я приготовлю маленький презент каждому – и мадам, разумеется. А что ваш бизнес – процветает?
– Тысяча благодарностей! Да, бизнес прежний – напильник, нож и долото. – Перечисляя инструменты, Леба делал соответствующие жесты.
– Тише! – остерег Лонгклюз и улыбнулся, чтобы никто из возможных наблюдателей не понял истинной степени значимости, которую он вложил в это слово. – Не забывайте, дорогой друг, что отдельные детали, касающиеся нас двоих, не должны упоминаться в заведениях, подобных этому. – Он взял Леба за руку повыше кисти и осторожно тряхнул.
– Тысяча извинений! Знаю, знаю – я слишком беспечен; сперва говорю, потом спохватываюсь. Меня и жена упрекает: мол, рубашки не постираешь без того, чтобы всему свету о том не разболтать. Водится за мною такой грешок. А жена моя – она женщина небывалой проницательности.
Мистер Лонгклюз между тем косился по сторонам. Возможно, хотел узнать, не привлек ли внимания его разговор с этим французом – по роду занятий, как видно, недалеко ушедшим от механика. Ничто не указывало на нежелательный интерес.
– Вот что, друг мой Пьер, вам надо заработать пару монет на этом матче. Не откажите мне в удовольствии – позвольте сделать ставку от вашего имени. Выиграете – купите мадам какой-нибудь милый пустячок. В любом случае ставка даст мне повод вспоминать вас добрым словом еще много-много лет и подогреет мою к вам глубочайшую симпатию.
– Мосье слишком щедр, – с чувством произнес Леба.
– Видите вон того жирного еврея в первом ряду – его ни с кем не спутаешь, на нем мятый-перемятый бархатный жилет, а уж губищи-то! И он заговаривает чуть ли не с каждым встречным.
– Да, мосье, я его вижу.
– Он ставит на Маркхема три к одному. Скажите ему, что ставите на Худа. У меня есть информация, что Худ победит. Вот вам десять фунтов; в вашей власти утроить эту сумму. Молчите. У нас в Англии принято наставлять, как мы выражаемся, сыновей приятеля, которые учатся в публичной школе, а также делать подарки по поводу и без. Так что берите деньги без возражений. – Лонгклюз вложил Леба в ладонь цилиндрик из нескольких золотых монет. – Одно слово – и вы раните меня в самое сердце, – продолжал он. – Святые небеса! Дорогой друг, неужели у вас нет нагрудного кармана?
– Нет, мосье; но и этот карман вполне надежен. Не далее как пять минут назад мне заплатили пятнадцать фунтов золотом да еще выдали чек на сорок пять фунтов, так что…
– Тсс! Вас могут услышать. В местах, подобных этому, говорите только шепотом – вот как я. Неужели вы намерены все эти деньги таскать в кармане сюртука?
– Не просто в кармане – в бумажнике, мосье.
– Для воров это еще удобнее, – возразил Лонгклюз. – Умоляю вас, хотя бы не доставайте ваш бумажник. Если достанете – считайте, что приговор себе подписали. В этом помещении хватает джентльменов, которые как бы случайно толкнут вас – а из давки вы выберетесь уже свободным от денег. Если же этот номер не пройдет, за вами будут следить – ведь сразу видно, что вы здесь чужой, – и умертвят вас на темной улице, причем прельстит такого злодея даже двенадцатая часть суммы, которую вы имеете при себе.
– А Габриэль думал, здесь соберутся исключительно люди достойные, – пролепетал Леба, цепенея.
– Достойные в том смысле, что кое-кто из них удостоился особого внимания полиции.
– А ведь верно! – воскликнул мосье Леба. – Видите долговязого субъекта на галерее? Да вон же, вон он – к железной опоре прислонился. Клянусь, он следит за каждым моим шагом! Я его за шпика принял, а мне один приятель и говорит: «Это бывший полисмен, его с места прогнали за дурной нрав и грязные делишки». Неймется ему: ишь, глаз на меня скосил. Так ведь и я могу скосить глаз – на его особу. Ха-ха!
– Ну вот вы и убедились, мосье Леба, что здесь полно типов, которых никак не назовешь джентльменами и порядочными людьми.
– Не беда, – отвечал француз, несколько оживляясь. – Я вооружен. – И он извлек из кармана – того самого, где держал деньги, – острый нож.
– Немедленно спрячьте! Час от часу не легче! Разве вам не известно, что полицейские ныне с особым рвением обыскивают иностранцев? Не далее как вчера двое были арестованы лишь потому, что имели при себе оружие! Не представляю, как вам теперь быть.
– Может, вернуться на Ладгейт-Хилл?
– Тогда игру пропустите – назад вам ходу не будет, – возразил Лонгклюз.
– Что же делать? – спросил Леба; руку он держал в заветном кармане.
Лонгклюз, размышляя, тер лоб кончиком пальца.
– Послушайте меня, – вдруг заговорил он. – Вы пришли сюда со своим шурином?
– Нет, мосье.
– Может быть, в зале находятся ваши друзья-англичане?
– Да, один друг здесь.
– Вы должны быть абсолютно уверены в этом человеке – и в надежности его кармана.
– О, я уверен, уверен! Я видел, как он спрятал бумажник вот сюда, – отвечал Леба, притронувшись к своей груди в районе сердца.
– В любом случае прямо здесь, у всех на виду, перепрятывать нельзя. Куда бы вам скрыться? Ах да! Видите две двери – там, в конце залы? Каждая из них ведет в коридор – а сами коридоры параллельны друг другу и ведут, в свою очередь, в холл. Дальше есть еще один коридорчик, а в нем еще одна дверь – за ней курительная комната. Сейчас там никого нет; вот подходящее местечко, чтобы передоверить ваши деньги и нож.
– Ах, сто тысяч благодарностей, мосье! – обрадовался Леба. – Завтра я собираюсь написать к барону фон Бёрену; непременно упомяну, что встретил вас.
– Моя услуга пустячна. А как поживает барон? – спросил Лонгклюз.
– Прекрасно поживает. Правда, постарел, сами понимаете, и подумывает о том, чтобы отойти от дел. Я сообщу ему, что его работа удалась. Он ведь одно уничтожает, а другое спасает, а если когда и проливает кровь…
– Тише! – зашипел Лонгклюз, не скрывая досады.
– Так ведь нет же никого, – пролепетал коротышка Леба, покосился по сторонам и все-таки понизил голос до шепота. – Барону случается даже избавить шею от лезвия гильотины.
Лонгклюз нахмурился, чуточку смущенный. Леба продолжал сиять плутоватой улыбкой – и досадливая мрачность Лонгклюза вдруг куда-то девалась, уступив место таинственной усмешке.
– Позвольте еще одно слово, мосье. У меня к вам просьбишка, за которую, надеюсь, вы не сочтете меня слишком дерзким, – проговорил Леба; он явно собирался откланяться.
– Если даже выполнить вашу просьбу окажется не в моей власти, к вашей особе я ни в коем случае не применю эпитет, вами только что употребленный. Я слишком обязан вам, мосье Леба, так что не церемоньтесь, – ободрил Лонгклюз.
Приятели поговорили еще немного и расстались; мосье Леба ушел.
Глава V. Катастрофа
Игра началась. Лонгклюз, любитель и знаток бильярда, сидит рядом с Ричардом Арденом; все его внимание приковано к столу. Он в своей стихии. Когда другие зрители аплодисментами встречают особенно ловкий удар, Лонгклюз тоже делает пару осторожных хлопков. Порой он что-то шепчет Ардену на ухо. Удача никак не определится, с кем из соперников ей быть; счет перевалил за три сотни, а существенного перевеса нет как нет. Напряжение невероятное. Тишина как во время мессы; общая сосредоточенность, боюсь, еще выше. Внезапно Худ одним ударом зарабатывает сто шестьдесят восемь очков. Зал рукоплещет; аплодисменты затягиваются, и, пока они не стихли, Лонгклюз (который тоже сначала хлопал), говорит Ардену:
– Передать вам не могу, как радует меня этот удар Худа. Я нынче встретил старого приятеля – здесь, в зале, как раз перед игрой; а не виделись мы с тех пор, как я был юнцом, почти мальчишкой. Приятель мой – француз; такой, знаете ли, забавный низенький толстячок; душа у него предобрая. Так вот, я посоветовал ему поставить на Худа и до этой секунды весь трепетал. Но теперь Худ непременно выиграет – Маркхему уже не сравнять счет. Он, если употреблять бильярдный сленг, «не на той улице» – об этом уже шепчутся. Он либо промажет, либо свой же шар в лузу загонит.
– Надеюсь, ваш друг выиграет деньги – ведь тогда и в мой карман попадут триста восемьдесят фунтов, – отвечал Ричард Арден.
Тут послышался призыв к тишине, и на мгновение в зале стало как в соборе перед исполнением псалма, и Боб Маркхем, в полном соответствии с Лонгклюзовым прогнозом, загнал в лузу собственный шар. Темп игры ускорился, Худ наконец-то набрал тысячу очков, вышел победителем, сорвал аплодисменты и громкие поздравления, которые затянулись почти на пять минут, ибо в призывах к тишине больше не было нужды. К тому времени зрители встали с мест и разбились на группки, чтобы обсудить игру и ставки. С галереи вели четыре лестницы; каждая новая порция спустившихся добавляла толкотни и шума внизу.
Неожиданно всеобщее возбуждение принимает иную окраску. Возле одной из дверей в дальнем конце комнаты образуется толпа. Те, что стоят впереди, оглядываются и кивают своим приятелям; кто-то работает локтями, тесня всех вокруг. Что бы там могло происходить? Быть может, диспут относительно счета? А между тем двое уже вломились в коридор.
– Пожар? Горим, да? – волнуются те, кому из задних рядов плохо видно, и расширяют ноздри, принюхиваясь, и озираются, и пробиваются туда, где толпа всего гуще, не зная, что и думать.
Впрочем, скоро залу облетает весть: «Человека убили! Труп в дальней комнате!», и толпа со свежим энтузиазмом ломится к месту происшествия.
В перешейке, который соединяет два коридора (о нем-то и говорил мистер Лонгклюз), теперь ужасная давка – а свет совсем тусклый. Единственный газовый фонарь зажжен в курительной комнате, где напор толпы не столь ощутим. Там находятся два полисмена в униформе и три сыщика в штатском; один из них удерживает коченеющий труп в сидячем положении (в котором он и был обнаружен на скамье, в дальнем левом углу, если глядеть от двери). Дверной проем забит народом. Видны только шляпы, затылки и плечи. Слышен гул голосов: каждый норовит выдвинуть свою версию. Полисмены – и те уставились на мертвое тело. Некий джентльмен взобрался на стул возле двери; другой джентльмен одну ногу поместил на планку этого стула, другую – на сиденье, а рукой, с целью сохранить баланс, обвил шею первого джентльмена (даром что не имеет чести его знать); таким образом, обоим виден поверх голов некто, чьи уста сомкнуты, а взгляд устремлен к двери. Какой контраст рядом со столь многими лицами, искаженными волнением и любопытством; со столь многими разинутыми ртами! Однако свет слишком тусклый. Никто не догадывается зажечь газовые лампы в середине залы. Впрочем, лицо убитого видно отчетливо – застывшее, с поднятым подбородком. Глаза распахнуты, во взгляде ужас; рот кривит гримаса, которую доктора называют конвульсивной улыбкой – такая «улыбка» приоткрывает зубы, а губы при этом сморщены.
Провалиться мне, если это не коротышка француз, Пьер Леба, который так оживленно болтал нынче с мистером Лонгклюзом!
Из груди его торчит нож с рукоятью черного дерева. По ее положению ясно, куда убийца нанес последний из четырех ударов, пронзив черный атласный жилет, вышитый зелеными листочками, красными земляничками и желтыми цветиками, – полагаю, гордость скромного гардероба, собранного мадам Леба для супруга, который отправлялся в Лондон. Жилет больше ни на что не годен. В нем четыре дыры, как я уже сказал, и все – слева, и все – насквозь; ткань пропитана кровью.
Карманы вывернуты. Полисмены не нашли ничего, кроме красного носового платка и нюхательного табака в коробочке из папье-маше. Если бы этот онемевший рот мог произнести хотя бы пять десятков слов, сколько бы версий на них выстроили! Поистине, рассказ бедняги Леба удостоился бы внимания, немыслимого для него при жизни.
Полисмен занимает позицию у двери, чтобы сдерживать натиск. Новых зевак он не впустит, тех, кто уже прорвался, – выгонит. Снаружи летят вопросы, изнутри – подробности, которые тут же подхватываются и передаются дальше. Внезапно над общим гулом раздается голос, почти переходящий в крик. Мистер Лонгклюз белее простыни и крайне взволнован; он взобрался на стол в курительной комнате и держит речь.
– Прошу внимания, джентльмены! Я беру слово, пользуясь тем, что здесь собралось разом с�