Сочинения Джорджа Беркли. Том 1 из 4: Философские работы, 1705-21

Джордж Беркли: Ранние философские труды.

«Сочинения Джорджа Беркли. Том 1 из 4: Философские работы, 1705-21» Беркли – это собрание философских текстов, написанных в начале XVIII века. Данный том сосредоточен на ранних воззрениях Беркли и основополагающих аргументах его метафизических теорий, включая несколько ключевых работ, связанных со зрением, познанием и существованием Бога. Сборник представлен с редакторскими комментариями и биографией, подготовленными Александром Кэмпбеллом Фрейзером, что углубляет понимание трудов Беркли.

Начало этого тома знакомит со значимостью философского вклада Беркли. В нем подробно излагаются его ранняя жизнь, образование и изменчивая природа его идей по мере того, как он начал ставить под сомнение господствующие философские учения. Текст описывает становление Беркли как мыслителя на фоне новых философских течений в Тринити-колледже в Дублине, где он познакомился с различными влиятельными философскими школами.

В своих произведениях Беркли стремится оспорить материалистические взгляды и аргументировать в пользу мира, понимаемого через призму восприятия и божественного провидения, закладывая основу для своих более поздних и разработанных аргументов в пользу идеализма и природы реальности.

Предисловие.

Более тридцати лет назад мне было предложено подготовить полное издание «Сочинений епископа Беркли» с примечаниями для издательства «Кларендон Пресс» в Оксфорде. Это издание, содержащее множество его ранее не публиковавшихся работ, вышло в 1871 году. За ним последовал в 1874 году том аннотированных «Избранных произведений» из его философских трудов; а в 1881 году я подготовил небольшую книгу о «Беркли» для серии «Философская классика» издательства «Блэквуд».

Издание «Сочинений» 1871 года зародилось, я полагаю, благодаря очерку «Реальный мир Беркли», который я опубликовал в «Macmillan's Magazine» в 1862 году, а затем другому очерку в 1864 году в «North British Review». Эти эссе указывали на преимущества для современной мысли, которые можно было бы извлечь из рассмотрения фундаментальных вопросов о человеке и вселенной в той форме, в которой они представлены философом, пострадавшим от непонимания больше, чем почти любой другой современный мыслитель. В течение части своей жизни он был ведущим метафизиком в Европе в неметафизическое поколение. И в нашей стране, после возрождения философии в конце восемнадцатого века, такие термины, как идея, материя, субстанция, причина и другие, играющие важную роль в его трудах, утратили то значение, которое он вкладывал; [стр. vi] тогда как в Германии скептические размышления Дэвида Юма породили реконструктивную критику со стороны Канта и его последователей, которая, казалось, в то время мало была связана с апостериорными методами и принципами Беркли.

Успех попытки привлечь внимание к Беркли превзошел все ожидания. Почти двадцать тысяч экземпляров трех упомянутых выше публикаций нашли своего читателя в Европе и Америке; а критические оценки Беркли, данные видными писателями и появившиеся с 1871 года в Великобритании, Франции, Германии, Дании, Голландии, Италии, Америке и Индии, подтверждают мнение, что его «Сочинения» содержат слово, актуальное даже для двадцатого века. Среди тех, кто высказывал appreciative критические отзывы о Беркли за последние тридцать лет, были Дж. С. Милль, Мэнсел, Хаксли, Т. Х. Грин, Магуайр, Коллинз Саймон, праведный достопочтенный А. Дж. Бальфур, мистер Лесли Стивен, доктор Хатчисон Стирлинг, профессор Т. К. Абботт, профессор Ван дер Вейк, г-н Пенжон, Ибервег, Фридрихс, Ульрици, Янич, Ойген Мейер, Шпиккер, Лёви, профессор Хёффдинг из Копенгагена, доктор Лоренц, Ной Портер и Краут, не считая эссе в главных британских, континентальных и американских обозрениях. Текст тех произведений Беркли, которые были опубликованы при его жизни, обогащенный биографическим введением мистера А. Дж. Бальфура, тщательно отредактированный мистером Джорджем Сэмпсоном, появился в 1897 году. В 1900 году доктор Р. Ричтер из Лейпцигского университета выпустил новый перевод на немецкий язык «Диалогов между Гиласом и Филонусом» с [стр. vii] превосходным Введением и примечаниями. Эти оценки представляют разительный контраст с основанными на непонимании обличениями Уорбертона и Битти в восемнадцатом веке.

В 1899 году мне неожиданно снова предложили Делегаты Оксфордского университетского издательства подготовить новое издание «Сочинений» Беркли с некоторыми сведениями о его жизни, поскольку издание 1871 года разошлось; обстоятельство, которого я не ожидал дожить в своей жизни. Показалось бы самонадеянным браться за то, что следовало бы поручить кому-то, вероятно, более близкому к живой мысли; а на восемьдесят втором году жизни не хватает ни времени, ни сил для отдаленных изысканий. Но воспоминание о том, что я был привлечен к философии во многом благодаря Беркли, на заре жизни, более шестидесяти лет назад, в сочетании с удовольствием от связи таким образом с великим Университетом, в котором он обрел академический приют в старости, побудило меня на склоне лет предпринять эту попытку. И теперь, в начале двадцатого века, я предлагаю эти тома, которые все еще несовершенно воплощают мой идеал окончательного оксфордского издания философа, который провел свои последние дни в Оксфорде и чьи смертные останки покоятся в его Кафедральном соборе.

С 1871 года я нашел материалы, которые представляют биографический и философский интерес. Они дополняют бесценную коллекцию рукописей, которую архидиакон Роз предоставил мне тогда. Эти рукописи вошли в дополнительный том «Жизни и писем».

Несколько лет назад благодаря любезности покойного графа Эгмонта я получил доступ к обширной переписке между его предком, сэром Джоном (позже лордом) Персивалем, и Беркли. Письма были написаны в период с 1709 по 1730 год. Я активно использовал эту переписку в своей работе.

Некоторые интересные письма от Беркли и о нем, адресованные его другу доктору Сэмюэлю Джонсону из Стратфорда в Коннектикуте, впоследствии президенту Кингс-колледжа в Нью-Йорке, появились в 1874 году в «Жизни Джонсона» доктора Бёрдсли, проливая свет на историю Беркли с 1729 года и до его смерти. За этими и за дальнейшей информацией я обязан доктору Бёрдсли.

В этом издании «Сочинений Беркли» мы значительно переработали введения и примечания. Мы добавили краткий очерк его жизни, чтобы проследить, как он развивал и применял свой Принцип. Мы также включили новые материалы из рукописей Персиваля и переписки с Джонсоном, чтобы лучше понять внешние события его жизни.

Перегруппировка произведений – особенность этого издания. Большая часть нового материала из издания 1871 года пришла ко мне на поздней стадии печати, поэтому строгое хронологическое расположение, как предлагал Беркли, было невозможно. Сам философ писал: «Я мог бы пожелать, чтобы все, что я опубликовал на эти философские темы, было прочитано в том порядке, в каком я их опубликовал, и вторично – с критическим взглядом, добавляя свои мысли и наблюдения по мере прочтения».

Первые три тома содержат исключительно философские работы, разделенные на три периода жизни Беркли. Первый том включает его ранние работы, второй – произведения зрелого возраста, а третий – труды поздних лет. В четвертом томе собраны разнообразные произведения.

Первый том начинается с четырех небольших трактатов, в которых Беркли излагал свою новую мысль о вселенной. Эти работы, вместе с его записной книжкой 1871 года, подготовили путь для них. В одном из писем к Джонсону Беркли писал: «Я не удивляюсь, что при первом прочтении люди не бывают полностью убеждены. Напротив, я бы удивился, если бы предрассудки удалось искоренить за несколько часов чтения. У меня не было склонности создавать большие тома. Я хотел дать намеки мыслящим людям, у которых есть время и любознательность, чтобы самостоятельно дойти до сути вещей. Двух- или трехкратное прочтение этих трактатов и размышления над ними, я полагаю, сделали бы все понятным и легким для ума».

Второй том включает «Алкифрон, или Мелкий философ» и его дополнение «Теория зрительного языка, защищенная». Эти работы, связанные с американским предприятием Беркли, защищают религиозную мораль и христианство против атеизма, который он приписывал вольнодумцам.

Третий том содержит «Аналитику» и «Сирис», написанные в поздний период его жизни. «Сирис» особенно характерен для его спокойствия и философской глубины. В обоих произведениях присутствует глубокое чувство тайны вселенной, но метафизика первого теряется в математических спорах, а второго – в медицинских дискуссиях и несистематизированной древности.

Метафизическая важность «Сириса» долгое время оставалась недооцененной. В этом произведении Беркли достигает своей кульминации, рассматривая Бога как связующий принцип вселенной, а материю – как реальную только в живом уме.

Я добавил в Приложение к Третьему тому некоторые материалы философского характера, для которых не нашлось места в редакторских Предисловиях или примечаниях. Историческое значение Сэмюэля Джонсона и Джонатана Эдвардса как пионеров американской философии, а также защитников новой концепции материального мира, связанной с Беркли, признано в Приложении C. Иллюстрации неверного толкования Беркли его ранними критиками представлены в Приложении D. Недавно обнаруженный небольшой трактат Беркли составляет Приложение E. В Четвертом томе многочисленные вопросы, содержавшиеся в первом издании «Вопрошателя» и опущенные в более поздних изданиях, приведены в Приложении, что позволяет читателю восстановить этот интересный трактат в том виде, в каком он первоначально появился.

Таким образом, настоящее издание является по сути новой работой, которая, я надеюсь, обладает определенным философским единством, а также сквозным биографическим интересом.

Поскольку Беркли является непосредственным преемником Локка и поскольку его образование происходило в столкновении с «Опытом [стр. xii] о человеческом разумении», возможно, Локку следовало уделить больше внимания в редакторской части этой книги. Ограниченность объема частично объясняет это упущение; и я вместо этого осмелюсь отослать читателя к «Пролегоменам» и примечаниям в моем издании «Опыта» Локка, которое было опубликовано издательством «Кларендон Пресс» в 1894 году. Могу добавить, что развитие мыслей, которые пронизывают «Жизнь» и многие примечания в этом издании Беркли, можно найти в моей «Философии теизма».[1]

March, 1901.

Читателю нет необходимости обращаться к Беркли в ожидании найти в его трудах всеобъемлющую умозрительную систему, подобную системе Спинозы, или логически выстроенную структуру универсума реальности, какую, предположительно, предлагает Гегель. Однако, я думаю, никто в череде великих английских философов не ставил более подходящим для пробуждения размышлений образом конечный выбор между, с одной стороны, Безосновностью [Unreason], а с другой – Нравственным Разумом, выраженным во всеобщем Божественном Провидении, как корнем незарождающейся и бесконечной эволюции, в которой мы обнаруживаем себя вовлеченными; а также дальнейший вопрос: может ли этот грандиозный практический выбор быть решен какими-либо средствами, доступными человеку? Его философские работы, взятые в совокупности, могут ободрить тех, кто видит в разумной via media между Всеведением и Неведением истинный путь прогресса, в условиях неизбежного для человека устремления к разумной Вере.

Таким образом, есть надежда, что новый [стр. xiii] импульс может быть дан философии и религиозной мысли этим возвращением Джорджа Беркли, под эгидой Оксфордского университета, в начале двадцатого века. Его читатели, по крайней мере, окажутся в обществе одной из самых привлекательных личностей в английской философии, который также входит в число тех мыслителей, кто является мастером английской литературы – Фрэнсис Бэкон и Томас Гоббс, Джордж Беркли и Дэвид Юм.

А. Кэмпбелл Фрейзер.

Гортон, Хоуторнден, Мидлотиан,

Март 1901 года.

[Стр. xxiii]

Джордж Беркли, от редактора.

I. Ранние годы (1685-1721).

Под конец правления Карла II некий Уильям Беркли, согласно достоверному преданию, занимал коттедж при старинном Замке Дизерт в той части графства Килкенни, которую орошает река Нор. О самом этом Уильяме Беркли известно мало, кроме того, что он был ирландцем по рождению и англичанином по происхождению. Говорят, его отец перебрался в Ирландию вскоре после Реставрации, в свите своего предполагаемого родственника, лорда Беркли из Страттона, когда тот был лордом-наместником. Жена Уильяма Беркли, похоже, была ирландских кровей и состояла в каком-то отдалённом родстве с семьёй Вульф, героя Квебека. Именно в этом скромном жилище в долине Нор 12 марта 1685 года и родился Джордж, старший из их шести сыновей.

В зафиксированной семейной истории этих беркли из Дизерта нет ничего, что помогло бы объяснить необычную личность и карьеру старшего сына. Родители не оставили о себе следа и не появляются ни в каких сохранившихся семейных записях. Вероятно, они оказались в долине Нор среди семей английского происхождения, которые в четверть века, предшествовавшую рождению Джорджа, обосновывались в Ирландии. Семья, судя по всему, не была богатой, но признавалась как принадлежащая к джентри. Роберт, пятый сын, [стр. xxiv] стал ректором Миддлтона и генеральным викарием Клойна; а другой сын, Уильям, имел офицерский патент в армии. Согласно Регистру Тринити-колледжа, один из сыновей родился «под Терлсом» в 1699 году, а Томас, младший, родился в Типперэри в 1703 году, так что, возможно, семья переехала из Дизерта после рождения Джорджа. В том, что можно узнать о младших сыновьях, мы почти не находим следов сочувствия религиозному и философскому гению старшего.

Об этом знаменитом старшем сыне в те ранние годы у нас есть значимый автобиографический фрагмент в его «Записной книжке»: «Я был недоверчив в восемь лет от роду и, следовательно, по природе склонен к новым учениям». В двенадцатилетнем возрасте мы находим мальчика в школе Килкенни. Регистр фиксирует его поступление туда летом 1696 года, когда его сразу определили во второй класс, что, кажется, указывает на прекосность, ибо это едва ли не единственный такой случай. Последующие четыре года он провёл в Килкенни. Школа была высоко известна своими учёными преподавателями и знаменитыми учениками; среди её бывших воспитанников были поэт Конгрив и Свифт, учившиеся почти на двадцать лет раньше Джорджа Беркли; среди его однокашников был Томас Прайор, его друг и корреспондент на всю жизнь. Во времена Беркли и Прайора главным мастером был доктор Хинтон, и школа всё ещё страдала от последствий «войны в Ирландии», последовавшей за Славной революцией.

Беркли в школе Килкенни едва различим, и у нас нет возможности оценить его умственное состояние, когда он её покинул. Согласно преданию, в школьные годы он имел обыкновение питать своё воображение воздушными видениями и романтическими историями, – предание, которое, возможно, возникло гораздо позже из-за популярных недопониманий его идеализма. Едва различимый в Килкенни, всего несколько лет спустя он стал заметной фигурой на острове, который тогда начинал участвовать в интеллектуальном движении современного мира, заняв [стр. xxv] своё место как классик английской литературы и как самый проницательный и пылкий из современных мыслителей, говорящих по-английски.

В марте 1700 года, в возрасте пятнадцати лет, Джордж Беркли поступил в Тринити-колледж в Дублине. Это был его дом на протяжении более двадцати лет. Поначалу он был загадкой для обычного студента. Некоторые, как нам рассказывают, объявляли его величайшим тупицей, другие – величайшим гением в Колледже. Для невнимательных судей он казался праздным мечтателем; вдумчивые же восхищались его тонким умом и красотой характера. В студенческие годы – кроткий и простодушный юноша, неискушённый в людских нравах, живой, остроумный, сатиричный, пытливый неожиданными путями, часто парадоксальный, он, несмотря на непонимание, шёл своей собственной дорогой, полный простоты и энтузиазма. В 1704 году (год смерти Локка) он получил степень бакалавра искусств, а в 1707 стал магистром, когда его избрали в члены совета (Fellowship), «единственная награда за учёность, которую то королевство могло пожаловать».

В Тринити-колледже юноша оказался на гребне современной мысли, ибо «новая философия» Ньютона и Локка как раз тогда захватывала Университет. «Опыт о человеческом разумении» Локка, опубликованный в 1690 году, уже был в моде. Это раннее признание Локка в Дублине было в основном заслугой Уильяма Молинё, преданного друга Локка, юриста и члена ирландского парламента, большого приверженца экспериментальных методов. Декарт тоже, со своим скептическим критицизмом в отношении человеческих верований, но склонный одухотворять силы, обычно приписываемые материи, был другим признанным авторитетом в Тринити-колледже; и Мальбранш также был известен. Гоббс был привычным представителем окончательно материалистической концепции существования, воспроизводя в современных формах атомизм Демокрита и этику Эпикура. Превыше всего, Ньютон был признанным мастером в физике, чьи «Начала», изданные на [стр. xxvi] три года раньше «Опыта» Локка, преобразовывали представления образованных людей об их окружении, подобно ещё более всеобъемлющему закону физической эволюции в девятнадцатом веке.

Джон Толанд, ирландец, один из самых ранних и способных представителей новой секты вольнодумцев, появился в Дублине в 1696 году как автор книги «Христианство без тайн». Книга была осуждена университетскими сановниками и почтенным духовенством с даже более чем ирландским пылом. Это было начало полемики, длившейся более половины восемнадцатого века в Англии, в которой Беркли вскоре стал видной фигурой; и она была возобновлена позже, с большей интеллектуальной силой и в более изящной литературной форме, Дэвидом Юмом и Вольтером. Столкновение с Толандом примерно во время поступления Беркли в колледж, возможно, пробудило его интерес. Предполагалось, что Толанд учит, что материя вечна и что движение – её неотъемлемое свойство, в которое, в конечном счёте, могут быть разрешены все изменения, представленные во внешнем и внутреннем опыте человека. Вся жизнь Беркли была постоянным протестом против этих догм. Провостом Тринити-колледжа в 1700 году был доктор Питер Браун, уже вступивший в полемику с Толандом; много позже, будучи епископом Корка, он спорил с Беркли о природе человеческого познания Бога. Архиепископом Дублина в первые годы восемнадцатого века был Уильям Кинг, до сих пор помнимый как философ-богослов, чья книга о происхождении зла, опубликованная в 1702 году, критиковалась Бойлем и Лейбницем.

Таким образом, Дублин в те годы был местом, где прилежный юноша, который «был недоверчив в восемь лет от роду», мог быть склонен размышлять о серьёзных вопросах относительно конечного смысла его видимого окружения и самосознающей жизни, к которой он пробуждался. Ограничена ли вселенная существования видимым миром, и является ли материя действительно активной силой в существовании? Является ли Бог [стр. xxvii] корнем и центром всего реального, и если да, то что подразумевается под Богом? Может ли Бог быть благом, если мир – это смесь добра и зла? Подобные вопросы были готовы встретить пытливого юношу из Килкенни в его первые годы в Дублине.

Одним из первых его увлечений в Колледже стала математика. В 1707 году он анонимно опубликовал два латинских трактата: «Арифметика» и «Математические мелочи». Эти работы интересны тем, что демонстрируют его интеллектуальные склонности в возрасте двадцати лет. Он утверждает, что написал их за три года до публикации. Его любовь к геометрии и алгебре также видна в его студенческой «Записной книжке».

Эта недавно обнаруженная «Записная книжка» проливает поток света на состояние ума Беркли между его двадцатым и двадцать четвертым годом. Это чудесное откровение; собственноручная запись его мыслей и чувств, когда он впервые попал под вдохновение новой концепции о природе и назначении материального мира. Она тогда с трудом пробивалась к адекватному выражению, и в ней восторженный юноша, казалось, находил духовную панацею от заблуждений и смятений в философии. Она была способна, как он верил, быстро покончить с атеистическим материализмом и могла обойтись без аргументов против скептиков в защиту реальности опыта. Зависящее от ума существование материального мира и его истинная функция во вселенной конкретной реальности должны были быть раскрыты в свете нового, преобразующего, самоочевидного Принципа. «Я не удивляюсь своей проницательности в обнаружении этой очевидной и изумительной истины. Я скорее удивляюсь своей глупой невнимательности, что не открыл её раньше – ведь не нужно быть колдуном, чтобы это увидеть». Страницы «Записной книжки» дают выход стремительно формирующимся мыслям о вещах чувств и «окружающем пространстве» юноши, вступающего в рефлексивную жизнь, в обществе Декарта [стр. xxviii] и Мальбранша, Бэкона и Гоббса, и, превыше всего, Локка и Ньютона; юноши, пытающегося перевести в разумность свою веру в реальность материального мира и Бога. Под влиянием этой новой концепции он видит мир как человек, пробуждающийся от смутного сна. Революцию, которую он хотел начать, он предвидел, что встретит сопротивление. Люди любят думать и говорить о вещах так, как они привыкли: они обижаются, когда их просят променять это на то, что кажется им абсурдным, или, по крайней мере, когда перемена кажется бесполезной. Но, несмотря на насмешки и недовольство мира, давно привыкшего подменять пустые слова живыми мыслями, он решает освободиться от своего бремени, однако с тактичной уступчивостью искусного адвоката; ибо он характерно напоминает себе, что тот, «кто желает склонить другого к своим собственным мнениям, должен поначалу казаться созвучным с ним и подыгрывать ему в его собственной манере говорить».

В 1709 году, когда ему было двадцать четыре года, Беркли представил себя миру пустых словесных резонёров как автор того, что он скромно называет «Опыт towards новой теории зрения». Он был посвящён сэру Джону Персивалю, с которым он затем переписывался более двадцати лет; но мне не удалось обнаружить истоков их дружбы. «Опыт» был первопроходцем, призванным проложить путь к раскрытию Тайны, бременем которой он был обременён, дабы не шокировать мир внезапным откровением. В этом прелюдии он пытается заставить читателя признать, что в обычном зрении мы всегда интерпретируем зрительные знаки; так что нам ежедневно предстаёт перед глазами то, что, по сути, является понятным естественным языком; так что во всём нашем общении с видимым миром мы находимся в общении с всепроникающим активным Разумом. Мы читаем отсутствующие данные осязания и других чувств на языке их зрительных знаков. И сами [стр. xxix] зрительные знаки, которые являются непосредственными объектами зрения, по необходимости зависят от чувствующего и воспринимающего ума; что бы ни было с осязаемыми реальностями, которые означают зрительные данные, – факт, очевидный из нашего опыта, когда мы пользуемся зеркалом. Материальный мир, по крайней мере, поскольку он является видимым, реален, только будучи реализован живыми и видящими существами. Зависящие от ума зрительные знаки, которые мы осознаём, постоянно говорят нам о невидимом и удалённом мире осязаемых реальностей; и благодаря естественной связи зрительных знаков с их осязаемыми значениями, мы способны при видении практически воспринимать не только то, что удалено в пространстве, но и предвосхищать будущее. Книга Vision в буквальном смысле является Книгой Пророчеств. Главный урок этого пробного «Опыта о зрении» подводится следующим образом:

«В целом, я думаю, мы можем справедливо заключить, что собственные объекты Vision составляют Универсальный Язык Природы; посредством которого мы научаемся, как регулировать наши действия, чтобы достичь тех вещей, которые необходимы для сохранения и благополучия наших тел, а также избегать всего, что может быть вредно и губительно для них. И способ, которым они означают и указывают нам на объекты, находящиеся на расстоянии, тот же, что и у языков и знаков, установленных людьми; которые предполагают означаемые вещи не по какому-либо подобию или тождеству природы, но лишь по привычной связи, которую опыт заставил нас наблюдать между ними. Предположим, тому, кто всегда был слеп, его проводник говорит, что после того, как он продвинется на столько-то шагов, он окажется на краю пропасти или будет остановлен стеной; не должно ли это казаться ему весьма удивительным и поразительным? Он не может представить, как смертным возможно строить такие предсказания, которые ему показались бы столь же странными и необъяснимыми, как пророчества кажутся другим. Даже [стр. xxx] те, кто наделён способностью зрения, могут (хотя привычка делает это менее заметным) найти в этом достаточный повод для изумления. Удивительное искусство и устройство, с которыми оно приспособлено для тех целей и задач, для которых оно, по-видимому, было предназначено; огромная протяжённость, число и разнообразие объектов, которые сразу, с такой лёгкостью, быстротой и удовольствием, им предлагаются – всё это даёт предмет для многих приятных размышлений и может, если что и может, дать нам некоторый проблеск аналогичного предведения о вещах, помещённых за пределами определённого открытия и постижения нашего настоящего состояния».

Беркли принял сан в год публикации своего «Опыта о зрении». 1 февраля 1709 года он был рукоположен в диаконы в часовне Тринити-колледжа доктором Джорджем Эшем, епископом Клогерским. Ориген и Августин, Ансельм и Аквинат, Мальбранш, Фенелон и Паскаль, Кедворт, Батлер, Джонатан Эдвардс и Шлейермахер, наряду с Беркли, входят в число тех, кто знаменит одновременно в истории философии и христианской Церкви. Церковь, как говорили, была в течение почти двух тысяч лет великим Этическим Обществом мира, и если под её ограничениями она была менее заметна на поле философской критики и свободного исследования, эти имена напоминают нам об огромной услуге, которую она оказала вдумчивой мысли.

Свет переписки с Персивалем впервые падает на жизнь Беркли в 1709 году. Самые ранние сохранившиеся письма от Беркли к сэру Джону Персивалю датируются сентябрём, октябрём и декабрём того года, из Тринити-колледжа. В одном из них он называет Сократа «лучшим и самым восхитительным человеком, которого произвёл языческий мир». Другое письмо, в марте 1710 года, сопровождает экземпляр второго издания «Опыта о зрении». «Я сделал некоторые изменения и добавления в основной части трактата, – говорит он, – и в приложении постарался ответить на [стр. xxxi] возражения архиепископа Дублинского»; проповедь которого он затем осуждает за «отрицание того, что благость и разумение в большей степени могут быть утверждаемы о Боге, нежели ноги или руки», хотя все они могут [утверждаться] в метафорическом смысле. Насколько, или вообще, Бог познаваем человеком, было, как мы увидим, предметом обсуждения и полемики с Беркли в later жизни; но это показывает, что предмет уже был в его мыслях. Возвращаясь к «Опыту о зрении», он говорит сэру Джону, что «остаётся одно возражение, касающееся бесполезности той моей книги; но в скором времени я надеюсь показать, что изложенное в ней служит целям морали и религии, в трактате, который у меня сейчас в печати, цель которого – доказать существование и атрибуты Бога, бессмертие души, примирение предведения Бога и свободы человека; и, показав пустоту и ложность нескольких частей умозрительных наук, побудить людей к изучению религии и полезных вещей. Насколько мои старания окажутся успешными, и не находился ли я всё это время во сне или нет, покажет время. Я не вижу, как возможно доказать бытие Бога на принципах Архиепископа – что строго благость и разумение не более могут быть предположены о Боге, чем то, что у Него есть ноги или руки; ибо нет аргумента, который я знаю, для существования Бога, который не доказывал бы Его одновременно как существо разумное и благожелательное, в строгом, буквальном и собственном значении этих слов». Он добавляет: «Я написал мистеру Кларку, чтобы он высказал мне свои мысли по вопросу о существовании Бога, но не получил ответа».

Работа, предвосхищённая в этом письме, появилась летом 1710 года как «Первая часть» «Трактата о началах человеческого знания», в котором исследуются главные причины ошибок и трудностей в Науках, а также основания Скептицизма, Атеизма и Безрелигиозности. В этом фрагменте более крупного труда, так и не завершённого, раскрывается, защищается и применяется [стр. xxxii] спиритуалистическая концепция материи и космоса Беркли. Согласно «Опыту о зрении», мир, поскольку он видим, зависит от живого ума. Согласно этой книге «Начал», весь материальный мир, поскольку он может иметь какое-либо практическое отношение к познаниям и действиям людей, реален, лишь будучи аналогичным образом реализован в воспринимающем опыте какого-либо живого ума. Конкретный мир, с которым одним мы имеем дело, не мог бы существовать в своей конкретной реальности, если бы не существовало живого воспринимающего существа, чтобы актуализировать его. Предположить, что он мог бы, – значило бы поддаться иллюзии метафизической абстракции. Материя, не реализованная в своём необходимом подчинении чьему-либо воспринимающему опыту, является главной среди иллюзий, которые философы были слишком склонны поощрять и которые масса людей, принимающих слова без размышления об их законных значениях, готова слепо принять. Но нам стоит только поразмыслить, чтобы увидеть абсурдность материального мира, подобного тому, какой мы испытываем, существующего без того, чтобы когда-либо быть реализованным или сделанным конкретным в каком-либо чувствующем бытии. Попробуйте представить себе вечно мёртвую вселенную, навечно пустую от Бога и всех конечных духов, и вы обнаружите, что не можете. Реальность существует только в живой форме. Жизнь, которая воспринимает, лежит в основе всего реального. Существование конкретного материального мира – это восприятие. Этот «Новый Принцип» стал бременем для молодого дублинского стипендиата. Он стремился раскрыть Тайну вселенной для блага человечества, но не искал славы как первооткрыватель. Вот как он раскрывает его:

«Есть некоторые истины столь близкие и очевидные для ума, что человеку нужно лишь открыть глаза, чтобы увидеть их. Такой я считаю эту важную истину, а именно: что всё воинство небесное и утварь земли, одним словом, все те тела, которые составляют могучий каркас мира, не имеют [стр. xxxiii] никакого существования без Ума; что их бытие состоит в том, чтобы быть воспринимаемыми или познаваемыми; что, следовательно, до тех пор, пока они не воспринимаются фактически мною или не существуют в моём уме или в уме любого другого сотворённого духа, они либо не должны иметь вообще никакого существования, либо же пребывать в уме какого-то Вечного Духа: ибо совершенно непостижимо и заключает в себе весь абсурд абстракции – приписывать любой отдельной части их существование, независимое от Духа».

Это не означает отрицания существования мира, который ежедневно предстаёт перед нашими чувствами и который включает наши собственные тела. Напротив, это утверждает, как интуитивно истинное, существование единственной реальной материи, которую наши чувства представляют нам. Единственный материальный мир, какой мы имеем в опыте, состоит из явлений (вводящих в заблуждение названных Беркли идеями чувства), которые постоянно возникают как реальные объекты в пассивной процессии интерпретируемых знаков, посредством которых каждое конечное лицо реализует свою собственную индивидуальную личность; также существование других конечных лиц; и чувственно-символического аппарата, который более или менее интерпретируется в естественных науках; всё это значимо относительно Бога. Таким образом, материальный мир конкретного опыта предстаёт перед нами как зависящий от ума и сам по себе бессильный: самая глубокая и истинная реальность всегда должна быть духовной. Тем не менее, этот зависящий от ума материальный мир является причиной бесчисленных удовольствий и страданий для человеческих воспринимающих, поскольку они соответствуют или противоречат его обычным законам, обычно называемым законами природы. Таким образом, чувственно-символический аппарат, в котором мы живём, играет важную роль в опыте воспринимающих существ. Но он делает нас скептиками и атеистами, когда, от его имени, мы подставляем предполагаемую мёртвую абстрактную материю вместо Божественного Активного Разума, непрерывным провиденциальным выражением которого является весь природный порядок.

Соответственно, Бог должен существовать, потому что материальный мир, чтобы быть реальным миром, нуждается в том, чтобы его постоянно [стр. xxxiv] реализовывало и регулировало живое Провидение; и у нас есть вся определённость чувств и здравомыслия, что существует (зависящий от ума) материальный мир, безграничный и бесконечно развивающийся чувственный символизм.

В течение двух лет после раскрытия своего Нового Принципа мы видим Беркли главным образом через его переписку с Персивалем. Он жаждал услышать голос критики; но критики не спешили высказываться, а когда они всё же говорили, они неверно понимали суть вопроса и, конечно, его ответ на него. «Если, когда Вы получите мою книгу, – пишет он из Дублина в июле 1710 года сэру Джону, находившемуся тогда в Лондоне, – Вы сможете добыть мне мнение некоторых Ваших знакомых, мыслящих людей, склонных к изучению натурфилософии и математики, я буду чрезвычайно Вам обязан». Он также просит Персиваля преподнести книгу «Начал» лорду Пемброку, которому он осмелился её посвятить, как Локк поступил со своим «Опытом». Ответ был неутешительным.

«Я лишь упомянул тему Вашей книги «Начал» некоторым моим благородным друзьям, – пишет Персиваль, – и они тут же подвергли её осмеянию, одновременно отказавшись её читать; чего мне до сих пор не удалось добиться ни от кого. Один мой знакомый врач взялся описать Вашу внешность и утверждал, что Вы, несомненно, сумасшедший и что Вам следует лечиться. Один епископ пожалел Вас, что желание и тщеславие предложить нечто новое толкнули Вас на такое предприятие; и когда я защищал Вас в этой части Вашего характера и добавил другие достойные качества, которыми Вы обладаете, он не знал, что и думать о Вас. Другой сказал мне, что остроумного человека не следует отговаривать от проявления своего ума, и сказал, что Эразм не стал хуже от того, что написал похвалу глупости; но что Вы не зашли так далеко, как один джентльмен в городе, который утверждает не только, что не существует такой вещи, как Материя, но и что мы сами не существуем вовсе». [Стр. xxxv]

Неудивительно, что книга, которая, как предполагалось, отрицала существование всего, что мы видим и осязаем, была осмеяна, а её автор назван безумцем. Автора огорчало то, «что люди, никогда не рассматривавшую мою книгу, смешивают меня со скептиками, которые сомневаются в существовании чувственных вещей и не уверены ни в чём, даже в собственном существовании. Но тот, кто прочитает мою книгу внимательно, увидит, что я не ставлю под вопрос существование чего бы то ни было, что мы воспринимаем нашими чувствами. Изощрённая метафизика – это то, против чего я во всех случаях восстаю, и если кто-либо укажет на нечто подобное в моём Трактате, я с готовностью исправлю это». Материальный мир, достаточно реальный, чтобы служить основой для физической науки, чтобы дать нам знать о существовании других лиц и Бога, и который весьма практическими способами означал счастье или несчастье для чувствующих существ, казался ему достаточно реальным для человеческой науки и всех других целей. Тем не менее, в пылу юности Беркли едва ли постиг глубины, к которым вел его Новый Принцип и которых он надеялся избежать, уклоняясь от абстракций «изощрённой метафизики».

В декабре Персиваль извещает из Лондона, что передал книгу лорду Пемброку. Тот назвал автора остроумным и достойным поощрения. Сам же Персиваль не может принять идею о несуществовании материи и тщетно пытается убедить Сэмюэля Кларка, великого английского метафизика, либо опровергнуть, либо принять «Новый Принцип».

В феврале Беркли отправляет объяснительное письмо для лорда Пемброка через Персиваля. Летом он переходит к социальным вопросам, советуя ирландским джентльменам с хорошим состоянием и благородными наклонностями постоянно жить в Англии, где они могли бы принести больше пользы, чем тратя свои доходы дома.

1711 год проходит в спорах с невежественными критиками и безуспешных попытках вызвать достойную критику от Сэмюэля Кларка. Беркли работает наставником в Тринити-колледже на скромное жалованье, иногда отдыхая в Мите или других местах Ирландии.

Три проповеди о Пассивном Послушании в колледже 1712 года, неверно истолкованные, приводят к обвинениям в якобитизме. Однако они задуманы показать, что общество опирается не только на силу и расчёты полезности, но и на принципы неизменной морали. Мнение Локка о доказуемости морали, вероятно, имеет для Беркли большое значение в этих «Беседах».

Но Беркли ещё не закончил с изложением и защитой своей новой мысли, ибо она казалась ему заряженной величайшими практическими последствиями для человечества. В течение двух лет, последовавших за публикацией «Начал», он готовился воспроизвести свою спиритуалистическую концепцию вселенной в драматической форме диалога, удобной для популярной полемики с правдоподобными возражениями. Результатом стали «Три диалога между Гиласом и Филонусом», в которых Филонус доказывает абсурдность абстрактной материи, не реализованной в опыте живых существ, в противовес Гиласу, который выдвигается для оправдания веры в эту абстрактную реальность. Замысел «Диалогов» – представить в доступной форме «такие принципы, которые, благодаря лёгкому разрешению затруднений философов, вместе с их собственной внутренней очевидностью, могли бы сразу же рекомендовать себя уму как подлинные и спасти философию от бесконечных поисков, в которых она занята; что, вместе с ясной демонстрацией Непосредственного Провидения всевидящего Бога, должно было бы казаться наилучшей подготовкой, равно как и сильнейшим побуждением к изучению и практике добродетели».

Когда «Диалоги» были завершены в конце 1712 года, Беркли решил посетить Лондон, как он сообщил Персивалю, «дабы напечатать мою новую книгу Диалогов, [стр. xxxvii] и познакомиться с достойными людьми». Он получил отпуск из своего Колледжа «для поправки здоровья», пострадавшего от учёных занятий, и, возможно, также он вспомнил, что Бэкон рекомендует путешествия как «для младших часть образования».

Беркли появился в Лондоне в январе 1713 года. 26-го числа того месяца он пишет Персивалю, что «пересёк пролив из Дублина несколькими днями ранее», описывает приключения в пути и восторгается красотой сельской Англии, которая понравилась ему больше всего, что он видел в Лондоне. «Мистер Кларк» уже представил его лорду Пемброку. Он также навестил своего соотечественника Ричарда Стила, «который пожелал с ним познакомиться. Кто-то дал ему мой Трактат о началах человеческого знания, и это было основанием его расположения ко мне». Он предвкушает «много удовольствия от беседы со Стилом и его друзьями», добавляя, что «недавно опубликована дерзкая и пагубная книга, «Рассуждение о свободомыслии»». В феврале он «часто обедает со Стилом в его доме на Блумсбери-сквер» и сообщает в марте, что «Вы скоро услышите о мистере Стиле в качестве «Гардиана»; он задумал, чтобы его газета выходила каждый день, как «Спектейтор»». Накануне «очень остроумная новая поэма о «Виндзорском лесе» была вручена ему автором, мистером Попом. Этот джентльмен – папист, но человек превосходного ума и учёности, один из тех, кого мистер Стил упоминает в своей последней статье как написавших некоторые из «Спектейторов»». Несколько дней спустя он встретил «мистера Аддисона, который обладает теми же талантами, что и Стил, в высокой степени, и также является великим философом, приложившим себя к умозрительным штудиям более, чем любой из известных мне острословов. Я завтракал с ним в квартире доктора Свифта. Его приход в то время, как я был там, и добрый [стр. xxxviii] нрав, который он проявил, были истолкованы мною как знак приближающейся коалиции партий. Пьесу мистера Стила, которую ожидали, он теперь отложил до следующей зимы. Но «Катон», благороднейшая пьеса мистера Аддисона, должна быть сыграна на пасхальной неделе». Соответственно, 18 апреля он пишет, что «в прошлый вторник «Катон» был сыгран впервые. Я присутствовал там с мистером Аддисоном и двумя-тремя другими друзьями в боковой ложе, где у нас была беседа и две-три бутылки бургундского и шампанского, которые автор (человек весьма трезвый) счёл необходимыми для поддержания своего духа, и действительно, это было приятным освежением для всех нас между актами. Некоторые части пролога, написанного мистером Попом, тори и даже папистом, были освистаны, поскольку сочли, что они отдают вигизмом; но аплодисменты намного пересилили шиканье. Лорд Харли, сидевший в соседней с нами ложе, как заметили, аплодировал так же громко, как любой в зале, всё время представления». Свифт и Поп описали этот знаменитый первый вечер «Катона»; теперь впервые мы имеем отчёт Беркли. Он добавляет: «В этот день я обедал в квартире доктора Арбетнота в королевском дворце».

Его соотечественник Свифт одним из первых встретил его в Лондоне, где жил уже четыре года на Бьюри-стрит. Отсюда он ежедневно отправлял журнал Стелле, фиксируя события той незабываемой лондонской жизни. Миссис Ваномри с дочерью Ванессой жили на той же улице. После утренней работы Свифт часто заходил к ним, усталый и ленивый, иногда обедал из-за апатии. Беркли часто бывал в их доме, и эта связь впоследствии повлияла на его судьбу.

В одно апрельское воскресенье Свифт и Беркли были при дворе королевы Анны. Свифт записал в своём журнале: «Я представил мистера Беркли – остроумного философа и стипендиата Тринити-колледжа – лорду Беркли из Страттона. Я упомянул его всем министрам и дал им его сочинения. Я буду благоволить ему, насколько смогу». Свифт сдержал слово. «Доктор Свифт вызывает восхищение у Стила и Аддисона», – добавил он.

Примерно в это время Аддисон организовал встречу Беркли с Сэмюэлем Кларком, метафизиком и ректором церкви Святого Иакова на Пикадилли. Кларк был тем человеком, чьё мнение Беркли безуспешно пытался получить два года назад через сэра Джона Персиваля. Беркли очаровывал всех, кто с ним общался. Даже «привередливый и буйный Эттербери» после встречи с ним сказал: «Столько понимания, знания, невинности и смирения я не думал, что могут быть у кого-то, кроме ангелов, пока не увидел этого джентльмена».

От встречи с Кларком ждали многого, но Беркли снова был разочарован. Кларк не опроверг его аргументов, но и не принял его заключения.

Так Беркли стал известен в высшем обществе. Он также оказался в кругу людей, которых вряд ли бы сам к ним причислил. Он рассказывал Персивалю, что посещал вольнодумные клубы, выдавая себя за ученика. Там он слышал, как Энтони Коллинз, автор книги о свободомыслии, хвастался, что может доказать, что существование Бога – невозможное предположение. Коллинз обещал это в своей книге «Исследование о человеческой свободе», которая вышла двумя годами позже и утверждала, что всё в уме и материи происходит по естественной необходимости.

Стил пригласил Беркли участвовать в «Гардиане» в период его недолгого существования с марта по сентябрь 1713 года. Беркли взял книгу Коллинза как тему для своего первого эссе. Три других эссе были посвящены надежде человека на будущую жизнь и являются одними из немногих мест в его сочинениях, где он размышляет о смерти.

В мае Персиваль пишет ему из Дублина, что слышал, будто «новая книга Диалогов напечатана, хотя ещё не опубликована, и что Ваше мнение приобрело почву среди учёных; что мистер Аддисон перешёл на Вашу точку зрения; и что то, что сначала казалось шокирующим, стало настолько привычным, что другие завидуют Вам в этом открытии и присваивают его себе». В своём ответе в июне Беркли упоминает, что «некий священник в Уилтшире недавно опубликовал трактат, в котором выдвигает нечто, опубликованное три года назад в моих «Началах человеческого знания»». Этим священником был Артур Колльер, автор «Clavis Universalis», или доказательства невозможности внешнего мира.

«Три диалога» Беркли были опубликованы в июне. В середине того же месяца он был в Оксфорде, «восхитительнейшем месте», где провёл два месяца, «был свидетелем Акта и grand performances в театре, и большого стечения народа из Лондона и страны, среди которых было несколько иностранцев». Труппа Друри-Лейн приехала в Оксфорд, и «Катон» шёл на сцене несколько вечеров. Переписка с Персивалем впервые раскрывает этот prolonged визит в Оксфорд летом 1713 года, тот идеальный дом, откуда сорок лет спустя он отправился в путешествие более таинственное, чем любое на этой планете. В письме оттуда к Персивалю он причислил Арбетнота к обращённым в «новый Принцип». Персиваль ответил, что Свифт усомнился в этом, на что Беркли возражает: «Что касается того, что Вы говорите о докторе Арбетноте, что он не разделяет моего мнения, это правда, что между нами [стр. xli] были некоторые разногласия относительно некоторых понятий, относящихся к необходимости законов природы; но это не затрагивает главные пункты о несуществовании того, что философы называют материальной субстанцией; против чего он признаёт, что не может ничего возразить». Хотелось бы получить от Беркли больше, чем это, о том, что касалось его излюбленной концепции «произвольности» закона в природе, в отличие от «необходимости», которую некоторые современные физики готовы смутно принимать как данность.

Сцена меняется. 15 октября Беркли неожиданно сообщает из Лондона: «Я отправляюсь в Сицилию в качестве капеллана лорда Питерборо, чрезвычайного посла на коронации нового короля». Свифт рекомендовал его послу, выдающемуся дипломату, который несколькими годами ранее прославился в войне за Испанское наследство. В Голландии, почти за четверть века до этого, он подружился с Джоном Локком.

Десять месяцев во Франции и Италии в свите лорда Питерборо открыли молодому ирландскому философу, недавно представленному лондонским острословам и оксфордским донам, новый мир. Это стало началом его странствий и общественной деятельности, которая продлится почти двадцать лет. В этот период метафизика и литературное творчество отойдут на второй план.

25 ноября мы видим его в Париже, пишущим письма Персивалю и Прайору. «Из Лондона в Кале, – рассказывает он Прайору, – я ехал с фламандцем, испанцем, французом и тремя английскими слугами моего лорда. Эти джентльмены разных национальностей заставляли меня говорить по-французски и давали возможность увидеть много мира в небольшом пространстве. 1 ноября (по старому стилю) я сел в дилижанс с незнакомыми мне людьми: двумя шотландцами и одним английским джентльменом. Один из шотландцев оказался автором «Путешествия на Сент-Килда» и «Описания Западных островов». Мы хорошо провели время в пути и прибыли в Париж в тот же день недели.

С тех пор я осматривал церкви, монастыри, дворцы, колледжи и другие достопримечательности Парижа. Их великолепие и богатство превосходят всякое воображение, но вдаваться в подробности было бы слишком долго. Я присутствовал на диспуте в Сорбонне, где царила французская страсть. Видел Ирландскую и Английскую коллегии. В последней увидел тело покойного короля Якова, заключённое в гроб. Завтра я намерен посетить отца Мальбранша и обсудить с ним некоторые вопросы».

Аббат Д'Обинье, как он сообщает Персивалю, должен был представить его Мальбраншу, тогда главному философу Франции, чьё Видение мира в Боге имело некоторое сходство с мыслью самого Беркли. К сожалению, у нас нет записи о planned интервью с французским идеалистом, которого четырнадцать лет назад посетил Аддисон, также направлявшийся в Италию, когда Мальбранш выразил большое уважение к английской нации и восхищение Ньютоном; но он покачал головой, когда упомянули Гоббса, которого осмелился принизить как «бедное глупое создание». Мальбранш скончался почти два года после запланированной встречи с Беркли. Согласно истории, поддерживаемой Дюгальдом Стюартом, Беркли стал «случайной причиной» его смерти. Рассказывают, что он застал почтенного Отца в келье, где тот готовил лекарство от своего недуга. Разговор, естественно, зашел о системе Беркли, с которой Мальбранш был знаком по переводу. Дебаты закончились трагически для Мальбранша. В пылу спора он так повысил голос и так страстно отстаивал свои взгляды, что это привело к резкому обострению его болезни, которая унесла его через несколько дней.

Эта романтическая история, как мне кажется, мифична. Переписка с Персивалем показывает, что Беркли находился в Лондоне в октябре 1715 года, когда умер Мальбранш. Нет никаких следов того, что Беркли совершал короткий и внезапный визит в Париж в это время.

После месяца в Париже, Беркли и его спутники провели ещё две недели в пути до Италии через Савойю. В Новый 1714 год они пересекли Мон-Сени – «одну из самых сложных и опасных частей Альп, которую когда-либо преодолевал человек», как он позже написал Прайору из Турина. «Нас везли в открытых креслах люди, привыкшие лазить по этим скалам и пропастям, которые в это время года были особенно скользкими и опасными. Даже в лучшие времена они достаточно высоки, отвесны и круты, чтобы у любого смельчака сердце сжалось от страха». Спустя ещё шесть недель мы находим его в Ливорно, где он провёл три месяца, «пока мой лорд был в Сицилии». Он предпочитает Англию Италии: единственное преимущество – свежий воздух. Из Ливорно он пишет Попу в мае, восхищаясь «Похищением локона». Он отмечает стиль, живопись, суждение и дух произведения, но особенно очарован магией изобретения автора, образами, аллюзиями и необъяснимыми красотами, которые тот создает удивительно и естественно из мелочей. Он вспоминает, что Попу говорил о планах приехать в Италию. Чего бы мы не могли ожидать от музы, что поёт так хорошо в суровом климате Англии, если бы она ощущала то же тёплое солнце и дышала тем же воздухом, что Вергилий и Гораций». В июле мы находим Беркли в Париже на обратном пути в Англию. Он «расстался с лордом Питерборо в Генуе, где мой лорд взял почтовых лошадей до Турина, и оттуда planned пересечь Альпы, и так через Савойю, по пути в Англию». В августе они в Лондоне, где вид английской политики изменился из-за смерти королевы в том месяце. Кажется, вскоре после возвращения у него была лихорадка. В октябре Арбетнот в одном из своих болтливых писем к Свифту пишет так: «Бедный философ Беркли теперь имеет идею здоровья, которую было очень трудно произвести в нём, ибо у него была идея странной лихорадки, столь странной, что было очень трудно уничтожить её, вводя противоположную».

Два года после возвращения из Италии остаются в тени, пока в июле 1715 года Беркли не пишет письмо лорду Персивалю из Лондона. Неизвестно, провёл ли он время в Фулхэме с лордом Питерборо или бывал в Ирландии, что маловероятно. В отличие от предыдущего года, мы не видим его в блестящем лондонском обществе. Стил заседал в парламенте, Свифт вернулся в Дублин, а Аддисон стал главным секретарём по делам Ирландии. Поп оставался в Бинфилде, и Беркли получил от него поздравления за первый том «Гомера». О собственных литературных занятиях Беркли ничего не известно. Возможно, он работал над Второй частью «Начал», утраченной позже.

В конце июля он писал лорду Персивалю из Флаксли на Северне, а в августе, сентябре, октябре и ноябре – из Лондона. Его интересовали сообщения о «мятежах в Шотландии» и «силе под командованием лорда Мара». Епископ Бристольский сообщил, что двор ожидает помощи от герцога Орлеанского в случае необходимости.

В мае 1716 года Беркли пишет лорду Персивалю о намерении отправиться в Ирландию, так как принц Уэльский рекомендовал его на место священника в Дублине. Однако планы рухнули из-за подозрений в якобитизме, несмотря на защиту принцессы Уэльской. В июне 1716 года Чарльз Деринг сообщал из Дублина, что Лорды-юстициарии выступили против Беркли, и ему пришлось искать новую работу.

В ноябре 1716 года Беркли оказался в Турине с двухлетней отставкой от Колледжа. Епископ Клогерский Эш нанял его наставником для сына, что было распространённой практикой для молодых авторов с ограниченными средствами. Так Аддисон посещал Италию шестнадцать лет назад, а Адам Смит позже путешествовал с юным герцогом Баклю. Беркли и Эш вновь пересекли Мон-Сени и достигли Рима в начале 1717 года.

«Журнал» Беркли в Италии и его письма к Персивалю, Попу и Арбетноту свидетельствуют о его глубоком интересе к природе и искусству. Он был человеком широких взглядов, погружавшимся в детали и не жалевшим сил и средств на сбор информации. Беркли путешествовал по Сицилии пешком, исследовал горы и пещеры, чтобы понять её вулканическую природу. Он часами сидел в кузницах и литейных цехах, изучая их работу. Если бы «Журнал» был опубликован, он мог бы соперничать с «Замечаниями на некоторые части Италии» Аддисона по стилю и широте интересов.

Летом 1720 года Беркли и его спутники были во Флоренции, затем некоторое время в Лионе и Лондоне в начале следующего года. На обратном пути его философские идеи ожили. Французская академия предложила тему для конкурсной работы: «Причина движения». Это дало возможность развить его ранние мысли. В «Началах» и «Диалогах» он доказывал зависимость материи от воспринимающего ума. Теперь он хотел показать её бессилие в чувственном восприятии. Материальный мир под категорией субстанции вдохновил «Начала», а под категорией причины или силы – «De Motu». Этот очерк стал итогом его ранних философских размышлений.

Конец лета 1721 года застал Беркли в Лондоне. Англия переживала кризис после краха Компании Южных морей. Он видел в этом признаки упадка морали, сравнимого с Реставрацией. «Политическая коррупция», «упадок религии» и «рост атеизма» вызывали его беспокойство. Его воображение было склонно преувеличивать зло. Беркли проникся социальным идеализмом и выразил свои идеи в «Опыте предотвращения упадка Великобритании», опубликованном в 1721 году. Этот труд стал важным этапом в его карьере.

«Опыт» – это скорбный плач пророка, готового оставить Англию в поисках лучшей утопии. Он верил, что истинная личность не может реализоваться в изоляции. Его жизненное кредо non sibi, sed toti mundo стало более значимым.

II. Зрелые годы (1722-34).

В октябре 1721 года Беркли был в Дублине. Регистр Колледжа показывает, что «14 ноября 1721 года мистер Беркли получил разрешение Дома на степень бакалавра и доктора богословия». Нет оснований для сообщения, что он вернулся в Ирландию в это время в качестве капеллана герцога Графтона, лорда-наместника. Но продвижение в Церкви казалось ему достижимым. «Не успел я ступить на берег, – писал он Персивалю в том октябре, – как услышал, что деканат Дромора вакантен». Персиваль использовал своё влияние на лорда-наместника, и в феврале 1722 года патент Беркли на деканат Дромора проходил печати. Но епископ Дромора предъявил права на патронаж, что привело к затяжному и безрезультатному судебному процессу, который заставил Беркли поехать в Лондон следующей зимой, «чтобы повидать друзей и проинформировать себя о пунктах закона», и он рассказывает, что «по пути он чуть не утонул, переправляясь в Холихед».

Интерес Беркли к церковным бенефициям не был личным. Он видел в них лишь средство для достижения цели. В марте 1723 года он удивил лорда Персиваля, объявив в письме из Лондона о проекте, который, похоже, некоторое время занимал его мысли. «Теперь прошло около десяти месяцев, – говорит он, – с тех пор как я решил провести остаток моих дней на Бермудах, где я уповаю на Провидение, что могу стать средним орудием для принесения великого блага человечеству. Что бы ни случилось, я решил ехать, если буду жить. Полдюжины самых остроумных и приятных людей в нашем Колледже со мной в этом проекте, и с тех пор как я прибыл сюда, я собрал около дюжины англичан знатного рода, которые намерены удалиться на те острова». Затем он объясняет проект, открывая видение христианской цивилизации, исходящей из тех прекрасных островов Запада, чью идиллическую блаженность воспевали поэты, распространяющейся по Новому Свету с его великолепными возможностями в будущей истории человечества.

Я не нахожу дальнейших записей о происхождении этого светлого видения. Поскольку оно стало практическим решением «десять месяцев» назад до марта 1723 года, это отсылает нас к первым месяцам после его возвращения в Дублин и к «Опыту», вызванному катастрофой Компании Южных морей. Можно предположить, что отчаяние относительно Англии и Старого Света – «таких, каких Европа рождает в своём упадке» – заставило его смотреть на запад в поисках обнадёживающего будущего для человечества, движимого, возможно, связью катастрофы с Америкой. Его активное воображение рисовало Республику лучше Платоновой и Утопию грандиознее Моровой, исходящую из Колледжа на островах, воспетых Уоллером.

Тем временем любопытная судьба неожиданно улыбнулась ему. Несчастная Ванесса Свифта, связанная с Бьюри-стрит в 1713 году, поселилась в своём имении в Марли-Эбби под Дублином; и Свифт тайно женился на Стелле, как она призналась Ванессе, которая после этого отменила завещание своего состояния Свифту и оставила его разделённым между Беркли и Маршалом, впоследствии ирландским судьёй. Ванесса умерла в мае 1723 года. Несколькими днями позже Беркли написал лорду Персивалю: «Вот нечто, что удивит Вашу светлость, как удивляет и меня. Миссис Эстер Ваномри, дама, с которой я был совершенным незнакомцем, никогда в течение всей моей жизни не обменявшись с ней ни словом, умерла в воскресенье. Вчера было открыто её завещание, из которого явствует, что я назначен исполнителем, выгода чего, по подсчётам тех, кто понимает её дела, составляет £3000.... Мой бермудский проект теперь сильнее в моих мыслях, чем когда-либо; это провиденциальное событие облегчило многие вещи, которые до того были затруднительны». Лорд Персиваль в ответ заключает, что он «будет настаивать более чем когда-либо на этом благородном плане, который со временем может вознести Ваше имя выше имени святого Франциска Ксаверия и самых знаменитых зарубежных миссионеров». Но он предупреждает его, что «без покровительства Правительства» он столкнётся с непреодолимыми трудностями. Наследие Ванессы и препятствия на пути к деканату Дромора были предметом утомительной переписки с его другом и деловым фактотумом «Томом Прайором» в 1724 и последующие три года. В конце концов, долги Ванессы поглотили большую часть наследства. А что касается деканата Дромора, он сообщает Персивалю 19 сентября 1723 года: «Я отчаялся увидеть его конец к моей выгоде. Истина в том, что моя твёрдая цель поехать на Бермуды избавляет меня от необходимости что-либо настойчиво выпрашивать в этой части света. Это может быть для меня бесполезно, кроме как может позволить мне лучше преследовать тот замысел; и должно признать, что настоящее обл�