Новая жизнь
Пролог. Семена гнева
Микробиолог Алексей Мосин не отрывал взгляда от настенных часов в своей лаборатории. Тиканье – единственный звук, разрезающий тишину – казалось оглушительным. Каждая секунда приближала человечество – вернее то, что от него осталось – к расплате.
Его пальцы, некогда уверенные и точные, сейчас дрожали. Под ногтями запеклась кровь от того, как он до боли сжимал кулаки во время последней трансляции. Они даже не скрывали своего триумфа. Эти самопровозглашенные боги в дорогих костюмах, с идеальными улыбками, объявляли о «великом освобождении планеты от бремени перенаселения». Тысяча спутников активировалась одновременно. Одна вспышка – и миллиарды людей просто перестали существовать. Испарились. Без крика, без боли, без возможности попрощаться.
А он ничего не смог сделать. Ему хватило сил только организовать месть.
Алексей взглянул на пустой стол, где ещё вчера стоял контейнер с его работой последних месяцев – бактерией штамма MGN-7, модифицированной для воздействия на префронтальную кору головного мозга. Мечта любого нейробиолога и кошмар для человечества. Теперь всё было в руках его соратников.
Виктор Самойлов, которому он лично доверил три капсулы. Бывший начальник службы безопасности проекта MGN-7, потерявший всю семью в одно мгновение. Виктор знал каждую щель в системе, которую когда-то сам создавал.
Вирусолог Барри Холл, признанный гений австралийской медицины, потерял семью во время катастрофы в Сиднее, когда спутниковое излучение мгновенно уничтожило почти все население города. Оставшись с двумя экспериментальными капсулами на руках, он поклялся отомстить архитекторам этого чудовищного геноцида.
И последний – американский микробиолог Саймон Хиллеман, чья лаборатория когда-то конкурировала с лабораторией Мосина. Теперь они были союзниками, объединенными общей утратой.
«Елена», – прошептал Алексей, глядя на фотографию молодой женщины на столе. Его дочь. Они забрали её, чтобы заставить его молчать. И он молчал, но работал. Боже, как он работал.
Звук разбитого стекла где-то в коридоре вывел его из оцепенения. Они пришли. Значит, всё-таки узнали о его плане или просто решили избавиться от последнего свидетеля, который знал правду с самого начала.
Алексей улыбнулся. Они опоздали. Механизм запущен, контейнеры с бактериями давно переданы его соратникам, которые так же жаждут отмщения. Двадцать девять дней – и таймер запустит процесс. Двадцать девять дней, прежде чем выжившие поймут, что значит стать настоящим зверем.
Шаги в коридоре приближались. Тяжелые, уверенные.
Алексей сел за стол и достал из ящика старый револьвер. Только не им. Не этим чудовищам. Он сам решит, когда уйти.
Дверь распахнулась, и в проеме возникла фигура в защитном костюме с символикой проекта «Новая жизнь».
Алексей поднял оружие и прошептал: «Увидимся в аду».
Выстрел эхом прокатился по пустым лабораторным коридорам, где когда-то кипела жизнь.
А таймер продолжал отсчитывать время.
ГЛАВА 1. Пыль человечества
День первый после аннигиляции.
Крик застрял в горле Ивана, когда человек напротив него исчез. Не упал, не растворился – просто исчез, оставив лишь мельчайшую взвесь пепла, медленно оседающую в неподвижном воздухе офиса. Секунду назад Петров обсуждал квартальный отчет, его полные губы формировали слова о процентах и прибыли, а теперь… теперь в пространстве была лишь пустота, наполненная запахом озона.
Иван не мог пошевелиться. Его мышцы окаменели, легкие сжались в спазме ужаса. Через стеклянные перегородки офиса он видел, как весь тридцатый этаж бизнес-центра превращается в кладбище пустых стульев и брошенных вещей. Секретарша, только что разливавшая кофе исчезла, оставив чашку падать в пустоту. Охранник у лифта – только униформа осела бесформенной кучей. Директор посреди совещания – растворился прямо на середине фразы о необходимости сокращения персонала.
Какая ирония, подумал Иван отстраненно, прижимаясь к стене.
Оглушительный вой сирен прорезал тишину. За окном открывалась панорама Москвы, погружающейся в хаос. Автомобили без водителей врезались друг в друга, создавая огненные шары на проспектах. Вертолет, потерявший управление, штопором падал на жилой комплекс, растворяясь в гигантском взрыве. А люди… люди просто исчезали, выключались из реальности, словно перегоревшие лампочки.
Иван сполз по стенке на пол, чувствуя, как по ногам растекается теплая влага. Он обмочился. Как ребенок. Как животное. Оглушительный звон в ушах почти заглушал сирены. В нос ударил запах гари – где-то в здании начинался пожар.
Мысль о родителях заставила его подняться на дрожащие ноги и схватить телефон. Экран показывал отсутствие сети. Нет сигнала, нет интернета, нет связи с миром. Он словно оказался в вакууме, отрезанный от всего, что знал и любил.
В лифтовом холле он увидел первого выжившего – Вадима Ароновича, финансового директора. Бледное лицо старика покрывала испарина, а руки дрожали так сильно, что он не мог попасть пальцем в кнопку вызова.
– Что происходит? – Иван едва узнал свой голос, искаженный ужасом.
– Конец, – просто ответил старик. – Они всё-таки сделали это.
– Кто? Что сделал?
Вадим Аронович повернулся, и Иван отшатнулся. Глаза финансиста были пустыми, мертвыми, словно он уже перестал существовать, но его тело забыло исчезнуть.
– Проект «Новая жизнь». Думаешь, почему мы с тобой остались? Ты в списке, Ваня. Как и я. Список на выживание. Они отобрали нас.
– Какой список? – тошнота подкатила к горлу Ивана. – Кто отобрал?
Старик засмеялся – сухим, безжизненным смехом, похожим на скрежет костей.
– У тебя дедушка был министром при Ельцине, так? А жена – дочь олигарха? Ты думал, это случайность, что тебя взяли на эту должность? – его голос стал шипящим. – Нас всех отбирали. Годами. По генетике, по связям, по полезности для их… нового мира.
Иван попятился, чувствуя, как холодные щупальца ужаса сжимают внутренности. Все встало на свои места – навязанный родителями брак, стремительная карьера без особых заслуг…
– Нет, – прошептал он, но знал, что это правда.
Здание содрогнулось от взрыва где-то внизу. Инстинкт самосохранения заставил Ивана броситься к лестнице, игнорируя крики Вадима Ароновича: «Куда ты? Там ад! Нужно ждать! Они придут за нами!»
Он бежал вниз по ступеням, спотыкаясь и падая. На двадцатом этаже его остановило тело охранника – один из немногих, кто не испарился, а умер обычной смертью. Иван перешагнул через труп, стараясь не смотреть на искаженное ужасом лицо. На пятнадцатом он начал задыхаться от дыма – языки пламени лизали стены, растекаясь по офисным помещениям.
Когда Иван достиг вестибюля, картина заставила его застыть в оцепенении. Группа людей – преимущественно в дорогих костюмах – стояла кружком, глядя на пожилую уборщицу, которая билась в конвульсиях на мраморном полу. Никто не помогал ей. Они просто… наблюдали. С отстраненным любопытством энтомологов, изучающих умирающее насекомое.
– Надо вызвать скорую! – крикнул Иван, бросаясь к женщине.
Один из мужчин повернулся к нему:
– Зачем? – в его голосе звучало искреннее недоумение. – Она не в списке. Просто система дала сбой, не всех удалось убрать сразу.
Иван замер, чувствуя, как внутри что-то обрывается.
– Вы… вы знали?
Мужчина улыбнулся – обаятельно, как улыбаются политики на агитационных плакатах.
– Конечно, – он протянул руку. – Александр Петрович Ветров, заместитель министра обороны. А вы, должно быть, Иван Сергеевич Колесников? Поздравляю, вы прошли отбор. Добро пожаловать в новый мир.
Уборщица перестала дергаться. По ее подбородку стекала тонкая струйка крови, смешанной с пеной. Глаза остекленели, глядя в пустоту.
Ивана вырвало прямо на начищенные ботинки заместителя министра.
– Ну-ну, – поморщился тот, отступая. – Первый день всегда тяжелый. Привыкнете. А теперь прошу всех на выход – через пятнадцать минут здание будет демонтировано.
Демонтировано. Не разрушено, не взорвано – демонтировано, словно ненужная декорация на съемочной площадке.
Толпа «избранных» двинулась к выходу, обтекая тело уборщицы как неодушевленное препятствие. Иван остался стоять, чувствуя себя призраком среди живых людей.
Снаружи его ослепило яркое солнце. День был безоблачным, идеальным для конца света. У входа выстроились черные внедорожники с правительственными номерами. Рядом с ними – люди в военной форме без опознавательных знаков, с автоматами наперевес.
– Иван Сергеевич, прошу вас, – к нему подошел военный с белесыми, почти прозрачными глазами. – Мы едем на базу «Соколиная гора». Там безопасно.
Иван оглянулся на город. Панорама Москвы, всегда кипящая жизнью, теперь напоминала сюрреалистическое полотно апокалипсиса. Дым поднимался из десятков мест. Брошенные автомобили заполнили улицы. И нигде – ни единой живой души, кроме тех самых «избранных», которые сейчас чинно рассаживались по черным машинам.
– Что случилось с остальными? – прохрипел он. – С моими родителями? С друзьями?
Военный посмотрел на него с выражением, напоминающим жалость. Но в его глазах не было сочувствия – только клиническая отстраненность врача, сообщающего смертельный диагноз.
– Их не стало, Иван Сергеевич. Они… аннигилировали. Быстро и безболезненно. Это было милосерднее, чем биологическое оружие, которое планировалось изначально.
– Милосерднее?! – Иван почувствовал, как что-то ломается внутри. – Вы убили миллиарды людей и называете это милосердием?!
Военный вздохнул и кивнул двум своим коллегам. Те немедленно схватили Ивана под руки с механической эффективностью.
– Успокоительное, – скомандовал он, и Иван почувствовал укол в шею.
Мир начал расплываться. Последнее, что он увидел – как на другой стороне улицы огромный механический паук методично разбирает жилой дом, складывая обломки в контейнеры. За пауком виднелись десятки таких же машин, двигающихся к центру города, словно муравьи, уничтожающие останки гигантского трупа.
Новый мир начинал стирать следы старого. А Иван погружался в химическое забытье, где его не могло достать осознание того, частью чего он теперь стал.
ГЛАВА 2. Архитекторы апокалипсиса
Красное заходящее солнце окрашивало облака в цвет запекшейся крови – последний закат старого мира. Вице-президент корпорации «New Era Global» Питер Сорос наблюдал за этим зрелищем со смотровой площадки командного центра, высоко в горах Швейцарии. Его окружали мониторы, на которых мигали строки кода и диаграммы, отображающие готовность к запуску операции.
«Проект Прометей» – финальная фаза плана «Новая жизнь» – был готов на 97 процентов.
– Господин Сорос, – голос помощника за спиной звучал напряженно. – Министр обороны спрашивает, можно ли отложить запуск.
Сорос не повернулся. Его взгляд был прикован к закату, к тем последним лучам света, которые скоро увидит большая часть человечества.
– Скажи ему, что точка невозврата пройдена, – произнес он с легким акцентом. – Спутники в позиции. Энергия накоплена. Первая волна аннигиляции активируется ровно в полночь по Гринвичу.
– Но, сэр, текущая готовность позволяет охватить только 30% населения в первой фазе. Для полного покрытия потребуется…
– Я читал отчет, Грег, – прервал его Сорос. – Четыре дня. Четыре последовательные волны. Такова инерция больших систем.
Он наконец повернулся. В его холодных голубых глазах не отражалось ничего человеческого – только расчетливая решимость существа, переступившего границу человечности.
– Это даже лучше, – добавил он с тонкой улыбкой. – Хаос будет… поучителен. Те, кто выживет после первых волн, кто увидит, как исчезают их близкие… Они поймут ценность выбора, который мы для них сделали.
В это же время за океаном Мэдисон Коллинз поправляла белоснежное свадебное платье перед зеркалом. Шелк струился каскадом, возвращая ей собственное дрожащее отражение. Церемония должна была начаться через пятнадцать минут. Эндрю уже ждал ее у алтаря, среди трехсот гостей в величественном соборе Нью-Йорка.
– Ты прекрасна, – сказала ее мать, поправляя вуаль. – Эндрю – счастливчик.
Мэдисон улыбнулась. Ей двадцать семь, она только закончила медицинскую школу, впереди ждала резидентура в престижной клинике, свадебное путешествие на Мальдивы и целая жизнь с любимым человеком.
Была ровно полночь по Гринвичу – 7 вечера по местному времени – когда часы над туалетным столиком издали мелодичный звон.
Мэдисон обернулась – и ее мать исчезла. Не упала, не отвернулась – прекратила существовать, оставив после себя лишь легкую дымку, мгновенно растворившуюся в воздухе. Платье, которое она только что поправляла, опало на пол, как опадают осенние листья.
– Мама?
Секунду Мэдисон стояла, не понимая происходящего. Затем из коридора донеслись первые крики. Она бросилась к двери, распахнула ее – и увидела хаос. Подружка невесты металась по комнате в поисках исчезнувшей сестры. В коридоре плакал ребенок, оставшийся без родителей. Кто-то кричал, что люди исчезают, растворяются в воздухе прямо на глазах.
Мэдисон помчалась к главному залу, шлейф ее платья развевался за спиной, словно белый флаг капитуляции. Она рвалась к алтарю, к Эндрю, моля всех богов, чтобы он еще был там.
Когда она ворвалась в зал, то увидела сюрреалистическую картину: сотни пустых рядов с брошенной одеждой и аксессуарами. Оркестр превратился в коллекцию бесхозных инструментов. У алтаря священник растерянно озирался – половина прихожан просто исчезла на его глазах.
Эндрю не было.
– Эндрю! – закричала Мэдисон, пробегая между рядами. – ЭНДРЮ!
Священник поймал ее за руку:
– Они исчезли, дитя мое. Прямо у меня на глазах. Как будто… как будто их стерли.
Она оттолкнула его и бросилась к месту, где должен был стоять жених. На полу лежал смокинг, который она сама помогала выбирать…
Снаружи взревели сирены. Сквозь витражи доносились звуки аварий, крики, хаос. Мир рушился за стенами собора. Первая волна аннигиляции накрыла восточное побережье США.
Россия. Полковник Михаил Зубов проснулся от сигнала тревоги на командном пункте стратегических ракетных войск в глубине сибирской тайги. Красное аварийное освещение и вой сирен означали лишь одно: начало ядерного конфликта.
– Доклад! – рявкнул он, стремительно входя в центр управления.
Молодой лейтенант, бледный как полотно, оторвался от монитора:
– Товарищ полковник… они исчезают. Просто… исчезают.
– Кто? – Зубов подошел к экрану, и его сердце пропустило удар.
– Люди, сэр. В городах. В деревнях. Везде, – лейтенант дрожащей рукой указал на спутниковые снимки. – Москва потеряла, по приблизительным оценкам, сорок процентов населения за последние пятнадцать минут.
Зубов ощутил, как холодеет внутри. Двадцать три года службы, включая две горячие точки, не подготовили его к этому.
– Связь с Москвой?
– Прерывистая, сэр. Центр управления отвечает с перебоями. Многие города вообще не выходят на связь.
– Американцы? Китайцы?
– Нет данных, сэр. Но судя по всему… это глобально. На всех континентах одинаковая картина. Люди просто исчезают. Без взрывов, без радиации… просто перестают существовать.
Зубов подошел к огромной карте мира на стене. Красные точки, обозначающие зоны бедствия, загорались одна за другой, постепенно покрывая всю планету кроваво-красной сыпью.
– Это не война, – тихо сказал он. – Это что-то гораздо хуже.
В этот момент дверь распахнулась, и в центр управления вбежал капитан связи:
– Товарищ полковник! Срочное сообщение перехвачено со спутника! Кодовое название «Прометей»! Какие-то орбитальные платформы активируются над земной поверхностью!
Зубов почувствовал, как земля уходит из-под ног. Несколько лет назад он слышал слухи о сверхсекретном проекте – технологии аннигиляции материи направленным излучением. Но считал это научной фантастикой…
– Всем оставаться на местах! – приказал он. – Задействовать протокол «Бункер». Полная изоляция комплекса. Никто не входит, никто не выходит.
Он подошел к лейтенанту и понизил голос до шепота:
– Уровень защиты нашего комплекса?
– Триста метров гранита и стали над головой, сэр. Полный экран от любого известного излучения.
– Будем надеяться, что этого достаточно, – Зубов посмотрел на экраны, где мигали сигналы бедствия со всей планеты. Что-то подсказывало ему, что для человечества уже ничего не будет достаточно.
Эхо первой волны аннигиляции прокатилось по планете подобно беззвучной приливной волне. Треть населения Земли испарилась за считанные часы. Остальные оказались в кошмаре, который невозможно было объяснить.
В Токио небоскребы горели, когда пилоты в кабинах авиалайнеров растворялись в воздухе, обрекая самолеты на падение. В Рио-де-Жанейро карнавальная процессия превратилась в толпу обезумевших от ужаса людей, бегущих от невидимой смерти.
А в горах Швейцарии Питер Сорос с удовлетворением наблюдал за цифрами на экранах.
– Первая фаза завершена успешно, – сообщил технический директор. – Целевое сокращение достигнуто. Накопление энергии для второй фазы начато. Ориентировочное время готовности – 24 часа.
– Отлично, – кивнул Сорос. – Запускайте медиа-протокол «Спасение». Пусть выжившие поверят, что у них есть шанс.
Его помощник нерешительно кашлянул:
– Сэр, мы получаем… необычные данные. По нашим расчетам, аннигилировано немного меньше людей, чем планировалось. Некоторым удалось… избежать излучения.
– Где? – резко спросил Сорос, разворачиваясь к помощнику. Его идеальное лицо исказила гримаса раздражения – первая человеческая эмоция за весь день.
– Глубокие шахты. Бункеры. Подводные сооружения. По предварительным оценкам, около двухсот тысяч человек находились в условиях, защитивших их от излучения.
Сорос задумался на мгновение, потом небрежно пожал плечами:
– Неважно. Мы настроим спутники точнее для следующих волн. А выживших… их мы найдем после. По одному. И выбор будет простым – присоединиться к нам или… перестать быть.
Его голубые глаза ничего не выражали, кроме холодной решимости. В этот момент он уже не был человеком – лишь инструментом для реализации плана, разработанного годами. Плана, который уничтожил семь миллиардов жизней, словно они были всего лишь строками кода, подлежащими удалению.
ГЛАВА 3. День второй
Правительства, пытавшиеся отреагировать на катастрофу, оказались обезглавлены – большинство лидеров исчезло. Военные силы дезорганизованы – цепочки командования разрушены. Спасательные службы не справлялись с масштабом бедствия.
И все это было лишь прелюдией ко второй волне…
Джон Диас, фермер из Небраски, смотрел на восходящее солнце с крыши своего дома. Ночь он провел с ружьем в руках, защищая жену и троих детей от мародеров, уже начавших бесчинствовать на соседних фермах.
Вчера его старший сын растворился в воздухе прямо у него на глазах – словно невидимый ластик стер мальчика из реальности. Жена до сих пор была в шоке, сидела, обнимая двух младших, не отпуская их ни на секунду.
По радио передавали обрывки новостей – то же самое происходило по всему миру. Теории варьировались от атомной войны до инопланетного вторжения и божественного возмездия. Никто не знал правды. Никто не мог объяснить, почему одни исчезали, а другие оставались.
В полдень Джон услышал гул приближающегося вертолета. Черный, без опознавательных знаков, он завис над центральной улицей их маленького городка. Из динамиков донесся механический голос:
«Внимание! Это сообщение от Глобального Спасательного Консорциума. Всем выжившим необходимо собраться на городской площади для эвакуации и защиты. Повторяю: всем выжившим собраться на городской площади. Это ваш единственный шанс на спасение».
Джон нахмурился. В этом сообщении было что-то подозрительное. Оно выглядело чересчур организованным для мира, который всего день назад погрузился в полный хаос.
– Мы должны идти? – спросила жена, поднявшись на крышу с младшей дочерью на руках. Ее голос дрожал, а глаза молили о надежде. – Может, они знают, что происходит?
Джон посмотрел на вертолет, затем на свою семью. Интуиция – та самая, что помогла ему выжить во время службы в Ираке – кричала об опасности.
– Нет, – решительно сказал он. – Мы остаемся здесь. У нас есть запасы, оружие, укрытие в подвале. Что бы ни происходило, я не доверяю никому.
Он не знал, что это решение на сутки отсрочит гибель его семьи. Потому что ровно через два часа, когда на площади собралось почти все население городка, в небе появилось странное сияние. И все, кто был на открытой местности, просто перестали существовать.
Вторая волна аннигиляции накрыла центральную часть США, стирая еще миллионы жизней с лица земли.
Доктор Елена Рей, ведущий физик-теоретик, оказалась в подземке Парижа, когда началась первая волна. Вместе с тремя сотнями других пассажиров они оказались запертыми под землей, когда поезда остановились из-за массового исчезновения машинистов.
Сутки спустя они все еще были там – отрезанные от поверхности, где, судя по доносящимся через вентиляционные шахты звукам, царил абсолютный хаос.
– Это не природное явление, – говорила Рей группе выживших при тусклом свете аварийного освещения. – Исчезновение материи без следа, без энергетического выброса – это технология, причем настолько продвинутая, что даже теоретически она считалась невозможной.
– Вы хотите сказать, что это сделали люди? – спросил пожилой мужчина в потрепанном костюме. – Но кто? И зачем?
– Я не знаю, – честно ответила Рей, глядя на его осунувшееся лицо. – Но я знаю, что под землей мы в относительной безопасности. Судя по тому, что метро не затронуто, излучение – если это оно – не проникает сквозь толщу грунта.
– И что нам делать? Остаться здесь навсегда? – истерически рассмеялась молодая женщина с ребенком на руках. В ее глазах плескалось безумие.
– По крайней мере, пока не поймем, что происходит, – кивнула Рей. – У нас есть вода из технических систем. Мы можем…
Ее прервал странный звук сверху – словно тысячи птиц разом взмахнули крыльями. А затем через вентиляционные шахты донеслись крики. Новые крики ужаса и отчаяния.
– Началось снова, – прошептал кто-то. – Боже, это происходит снова…
«Ровно 24 часа между волнами, – подумала Рей. – Они перезаряжают оружие. Или накапливают энергию. Или…»
Ее размышления прервал звук шагов по туннелю. Тяжелых, неторопливых. Методичных шагов, словно идущий не боялся того, что произошло на поверхности.
– Всем оставаться на месте, – сказала она, поднимаясь. – Я посмотрю, кто это.
– Не ходите туда, – предостерег ее пожилой мужчина, хватая за рукав. – Это может быть опасно.
– Или это могут быть спасатели, – возразила Рей, но на всякий случай взяла с собой тяжелый фонарь – единственное, что могло сойти за оружие в их положении.
Она медленно двинулась по платформе к источнику звука. В тусклом свете аварийных ламп она увидела фигуры в конце туннеля – несколько человек в черных защитных костюмах, напоминающих снаряжение химзащиты, но гораздо более технологичных. С оружием и фонарями.
– Эй! – крикнула она. – Мы здесь! Нас около трехсот человек!
Фигуры замерли, затем одна из них выступила вперед, направив свет фонаря прямо ей в лицо, ослепляя.
– Доктор Елена Рей? – раздался металлический голос из-под шлема.
Она замерла. Откуда они знают ее имя?
– Да, это я.
– Вам повезло, доктор Рей, – человек в костюме снял шлем, обнажив бесстрастное лицо с холодными серыми глазами. – Вы в списке избранных для эвакуации. Пожалуйста, пройдемте с нами.
– Избранных? – непонимающе переспросила Рей, чувствуя, как по спине пробегает холод. – О чем вы говорите? Кто вы?
– Проект «Новая жизнь», доктор Рей. Мы создаем новый мир. И ваш интеллект был признан ценным для этого мира.
Лицо человека не выражало никаких эмоций – ни радости от встречи, ни облегчения от ее спасения. Только холодная, механическая эффективность.
– А остальные? – она кивнула в сторону людей на платформе, где беженцы с надеждой вглядывались в темноту. – Их вы тоже заберете?
Человек равнодушно посмотрел в ту сторону:
– Нет, доктор. Они не в списке.
– Тогда я отказываюсь.
Человек вздохнул, будто разговаривал с непонятливым ребенком:
– Это не предложение, которое можно отклонить, доктор Рей. Через два часа начнется третья волна зачистки. Еще через сутки – последняя, четвертая. Те, кто останутся здесь… исчезнут.
– Зачистки? – Рей почувствовала, как холодеет внутри. – Так это вы… это все вы устроили?
Вместо ответа человек кивнул двум своим спутникам. Они быстро подошли к Рей и схватили ее за руки.
– Доктор Рей, мы ознакомим вас со всеми деталями проекта после эвакуации. А сейчас прошу проследовать с нами. Излучение проникает все глубже с каждой волной. Даже это метро не будет безопасным через несколько часов.
Когда ее выводили, Рей оглянулась на людей, сгрудившихся на платформе. На их лицах застыл немой вопрос. Она хотела крикнуть им правду, предупредить… но один из конвоиров прижал к ее шее инъектор, и мир погрузился во тьму.
На третьи сутки апокалипсиса Земля представляла собой сюрреалистический пейзаж ужаса. Мегаполисы превратились в обезлюдевшие лабиринты из бетона и стали, где догорали последние пожары. Дороги были забиты брошенными автомобилями. В портах корабли медленно дрейфовали без экипажей, сталкиваясь друг с другом.
Три волны аннигиляции уничтожили почти шесть миллиардов человек.
Оставшиеся в живых разделились на три категории: «избранные», эвакуированные агентами «Новой жизни» в защищенные комплексы; случайно выжившие, оказавшиеся в естественных укрытиях, экранирующих излучение; и обреченные – те, кто пока избежал смерти, но был обречен исчезнуть с четвертой, финальной волной.
…В заброшенном бомбоубежище холодной войны на окраине Мельбурна собралось около семидесяти человек. Разные возрасты, расы, профессии – объединенные лишь случайностью выживания и отчаянной решимостью продержаться.
– Это происходит с определенной периодичностью, – объяснял седой мужчина, вычерчивая график на стене мелом, оставляющим кроваво-красные линии на бетоне. – Двадцать четыре часа между волнами. Если схема сохранится, возможно, следующая атака будет последней. После нее они начнут «зачистку» – искать выживших в убежищах.
– Откуда вы знаете? – спросила рыжеволосая женщина, прижимавшая к груди маленькую девочку, не понимающую, что мир закончился.
– Я работал в оборонном ведомстве, – ответил мужчина. – Слухи об этом проекте ходили годами. «Новая жизнь» – план по радикальному сокращению населения Земли и созданию «идеального общества» из избранных. Многие считали это конспирологическим бредом… но вот мы здесь.
– И что нам делать? – спросил молодой парень с татуировками, нервно теребя рукава толстовки. – Оставаться под землей навсегда?
– Нет, – покачал головой седой. – После четвертой волны спутники будут деактивированы. Энергетические затраты слишком велики, чтобы поддерживать их постоянно. Планета станет… безопасной. Для тех, кто выжил.
– И сколько нас останется? – глухо спросил кто-то из темноты.
– По моим расчетам… может быть, один или два миллиона случайных выживших. Плюс около шестисот тысяч «избранных», которых они планировали сохранить изначально.
В бомбоубежище повисла тяжелая тишина. Каждый пытался осмыслить масштаб катастрофы. Семь с половиной миллиардов жизней – стерты. История, культура, знания – все, над чем человечество работало тысячелетиями, теперь лежало в руинах.
– У меня есть план, – внезапно сказал седой мужчина. – После финальной волны они начнут строить свой «идеальный мир». Но мы можем сопротивляться. Можем найти других выживших. Можем…
Его прервал странный звук сверху – словно сам воздух начал вибрировать. Осветительные приборы замерцали. Пыль посыпалась с потолка.
– Началось, – прошептал кто-то. – Четвертая волна. Раньше, чем мы думали.
– Нет, – седой мужчина покачал головой, прислушиваясь. Его лицо исказила гримаса понимания. – Это не излучение. Это…
Массивная дверь бомбоубежища содрогнулась от мощного удара снаружи. Затем еще одного. И еще. Бум. Бум. Бум. Словно гигантское сердце билось по другую сторону стали.
– Они нашли нас, – выдохнула рыжеволосая женщина, крепче прижимая ребенка. – Они пришли за нами.
Дверь выдержала еще несколько ударов, а затем металл начал плавиться по контуру – снаружи использовали какое-то высокотемпературное оборудование для резки. Воздух наполнился запахом горячего металла и страха.
Люди в убежище взялись за импровизированное оружие – трубы, ножи, у нескольких были пистолеты. Они встали полукругом, готовясь защищаться. Женщины отступили в дальний угол, закрывая собой детей.
Когда дверь наконец рухнула, в проеме возникли темные силуэты в защитных костюмах с оружием. Первым вошел высокий мужчина в костюме без шлема – его холодное лицо с аккуратно подстриженной бородкой выражало лишь легкое любопытство.
– Впечатляюще, – произнес он, оглядывая собравшихся. – Семьдесят два человека. Гораздо больше, чем мы ожидали найти в одном месте.
– Кто вы? – выступил вперед седой мужчина, держа перед собой револьвер. – Чего вы хотите?
– Меня зовут Александр Геринг, – с легким немецким акцентом ответил человек в костюме. – Я координатор проекта «Новая жизнь». И я пришел предложить вам выбор.
– Выбор? – горько усмехнулся седой, поднимая оружие выше. – После того, как вы убили миллиарды?
Геринг поморщился, как от неприятного запаха:
– Мы не «убили» никого, доктор Харрис. Мы аннигилировали избыточную биомассу. Это разные понятия. Никто не страдал. Это было… милосердно.
Он сделал шаг вперед, и его голубые глаза сверкнули в полумраке бункера:
– Но к делу. Выбор прост: присоединиться к нам, стать частью нового мира, который мы строим. Или остаться здесь и встретить судьбу, которая настигнет вас через шесть часов, когда начнется финальная волна.
– А если мы откажемся? – спросил молодой парень с татуировками, сжимая в руке заточенный кусок арматуры.
– Тогда мы просто закроем дверь и уйдем, – пожал плечами Геринг. – Излучение проникнет даже сюда. Оно настроено на более высокую интенсивность для последней фазы. Ничего не останется.
Вперед вышла рыжеволосая женщина с ребенком:
– А наши дети? Они тоже… выбирают?
Геринг посмотрел на маленькую девочку с тем же прохладным интересом, с каким ученый рассматривает лабораторный образец:
– Дети младше десяти лет автоматически включаются в программу. Они будут перевоспитаны в соответствии с новыми принципами. Адаптированы к новому миру.
– Перевоспитаны, – эхом повторила женщина, и ее голос задрожал от ужаса понимания. – Вы имеете в виду…
– Я имею в виду именно то, что сказал, – холодно прервал ее Геринг. – У вас есть пять минут на размышление. Тем, кто согласен, предлагаю выйти вперед.
Наступила тишина, прерываемая только приглушенными рыданиями и шепотом. Люди смотрели друг на друга, на своих детей, на вооруженных солдат у входа. Страх и надежда боролись на их лицах.
Первым вперед шагнул молодой человек в очках:
– Я пойду с вами. Я хочу жить.
За ним последовали еще несколько человек. Затем еще. В итоге около тридцати выживших согласились на предложение.
– Разумный выбор, – кивнул Геринг. – А остальным я желаю… мирного конца.
Когда «добровольцев» вывели, Геринг задержался в дверях и обернулся к седому мужчине:
– Знаете, доктор Харрис, вы были в нашем списке на сохранение. Ваши работы по квантовой механике весьма впечатляют. Жаль, что вы выбрали неправильную сторону.
– Я выбрал человечность, – тихо ответил Харрис, опуская револьвер. – То, чего у вас никогда не было.
Геринг улыбнулся, словно услышал забавную шутку:
– Человечность – это конструкт, доктор. Устаревший, как паровой двигатель. Мы создаем нечто большее. Совершенное общество. Мир без страданий, без войн, без перенаселенности. И через тысячу лет никто даже не вспомнит о тех, кого мы были вынуждены… исключить из уравнения.
Он развернулся и вышел. Тяжелая дверь со скрежетом закрылась за ним, запечатывая оставшихся в их подземной могиле.
В это время в командном центре «Новая жизнь» Питер Сорос наблюдал за последними приготовлениями к финальной волне аннигиляции. Спутники были полностью заряжены. Целевые зоны откалиброваны. Алгоритмы доведены до совершенства.
– Сэр, – обратился к нему один из техников. – У нас необычные показатели с российского сектора. Похоже, они активировали какие-то средства противодействия. Возможно, экранирующие поля.
– Военные бункеры, – задумчиво произнес Сорос, глядя на голографическую карту. – Надо было ожидать. Увеличьте мощность для этого сектора на тридцать процентов.
– Но сэр, это истощит ресурс спутников раньше…
– Выполнять, – холодно прервал его Сорос, и его голубые глаза на мгновение вспыхнули нечеловеческой яростью. – Никто не должен остаться вне нашего контроля. Никто.
Техник кивнул и вернулся к консоли. Сорос подошел к огромному окну, из которого открывался вид на заснеженные Альпы. Чистый, нетронутый пейзаж, словно иллюстрация к тому миру, который они создавали.
– Осталось десять минут до активации финальной волны, – объявил системный голос.
Сорос позволил себе легкую улыбку. План, который разрабатывался десятилетиями, подходил к кульминации. Миллиардеры, политики, военные элиты – все ключевые игроки, профинансировавшие проект, скоро получат свой рай на земле. Идеальную планету, освобожденную от лишних ртов.
То, что начиналось как теоретическая модель выхода из экологического кризиса, превратилось в самый амбициозный проект в истории человечества. В своих снах Сорос видел уже новые города, поднимающиеся среди восстановленных лесов. Чистые улицы. Здоровых, красивых людей. Мир без нищеты, без болезней, без насилия.
Что значили семь миллиардов жизней по сравнению с этим видением?
– Пять минут до финальной волны, – объявил системный голос.
Сорос отвернулся от окна и посмотрел на огромную голографическую карту мира, парящую в центре зала. Красные точки обозначали выявленные укрытия с выжившими. Оранжевые – места, где команды «Новой жизни» уже проводили эвакуацию ценных специалистов.
– Сэр, – к нему подошел помощник. – Исполнительный комитет запрашивает подтверждение необходимости финальной волны. Доктор Штайн полагает, что мы уже достигли оптимального сокращения и можем сохранить больше выживших для ускорения восстановления инфраструктуры.
Сорос нахмурился:
– Скажите доктору Штайну, что план не подлежит корректировке. Наши вычисления точны. Шестьсот тысяч – оптимальное количество для старта нового общества. Больше – и мы рискуем повторить ошибки прошлого. Меньше – и генетическое разнообразие будет недостаточным.
Помощник кивнул и удалился передавать сообщение, стараясь скрыть дрожь в руках. Что-то в глазах Сороса пугало даже самых преданных сотрудников.
Сорос снова повернулся к окну, глядя на горы. Где-то там, высоко в Альпах, ожидал своих постояльцев хаб «нового человечества» – «Эдем-1», убежище для высшего руководства и ключевых специалистов проекта. Место, где будут приниматься первые решения относительно устройства нового мира.
– Две минуты до финальной волны.
Сорос закрыл глаза, представляя будущее. Через неделю начнется активная фаза очистки планеты. Специальные дроны и роботы разберут опустевшие города, переработают материалы для новых, экологичных поселений. Через год от старой цивилизации не останется видимых следов. Через десять лет природа полностью восстановится.
А через столетие… через столетие детям будут рассказывать о Великом Обновлении как о моменте, когда человечество наконец повзрослело и взяло ответственность за свою судьбу.
– Тридцать секунд до активации.
Техники замерли у своих консолей. На огромных экранах бежали строки кода и диагностических данных – холодные, безличные цифры, за которыми стояли последние миллиарды жизней.
– …три… два… один… Финальная волна активирована.
Никакого видимого эффекта, никаких звуков. Только цифры на экранах, показывающие, что невидимое смертоносное излучение сейчас накрывает планету, завершая процесс «очищения».
Спутники над Землей засияли едва заметным голубоватым светом, направляя сфокусированные лучи к поверхности. Лучи, способные избирательно аннигилировать органическую материю с заданными параметрами.
И на планете начался последний акт трагедии. В бомбоубежищах, пещерах, подвалах – везде, где людям удалось пережить первые три волны – люди исчезали. Растворялись в воздухе без крика, без боли, без возможности попрощаться.
Мир, который человечество строило тысячелетиями, закончил свое существование. И на его обломках начиналась «Новая жизнь».
ГЛАВА 4. Осколки цивилизации
В первые три дня после финальной волны Земля погрузилась в мертвенную тишину, которую нарушали лишь скрежет гниющего металла и вой ветра в пустых остовах городов. Словно сама планета выдохнула с облегчением, избавившись от человеческого бремени. В опустевших мегаполисах свободно бродили животные, обнюхивая кучи одежды – единственные следы исчезнувших людей. Ветер гонял обрывки газет по пустым улицам, а те шуршали, словно сухая кожа мертвецов. Догорали последние пожары, выплёвывая в небо клубы чёрного дыма, точно жертвоприношения неведомым богам апокалипсиса.
Из восьми миллиардов душ осталась лишь горстка случайно выживших, заключённых в темницах под землёй, не смея выбраться на поверхность…
Группа из тридцати шахтеров выбралась из-под земли на рассвете третьего дня. Почти неделю они провели в глубине урановой шахты в Сибири, когда радиационные датчики впервые показали аномальные скачки, а связь с поверхностью оборвалась. Руки шахтёров, привыкшие к тяжёлой работе, теперь дрожали от животного страха перед неизвестностью.
Бригадир Григорий Степанов первым вышел из шахтного лифта на поверхность. Сорокапятилетний мужчина с обветренным лицом и руками, изуродованными годами тяжёлого труда, замер, не веря своим глазам. Шахтерский городок исчез. Но не был разрушен – дома стояли на месте, словно законсервированные в формалине препараты. Дороги были целы. Но люди… Они испарились, оставив после себя страшные свидетельства прерванной жизни.
В окне дома напротив Григорий увидел недопитую чашку кофе, рядом на тарелке лежал надкусанный пончик. Внутри административного здания рудника свет мониторов отражался в пустых креслах, где ещё недавно сидели люди. Одежда лежала на полу, сохраняя очертания человеческих тел – как кожа, сброшенная змеями.
– Господи, – прошептал Антон, молодой шахтер, выбравшийся следом. – Они все… исчезли?
Григорий молча кивнул, не в силах выразить словами ужас, охвативший его. В его голове пульсировала одна мысль: «Жена. Дети. Где моя семья?»
Они двинулись через поселок, заглядывая в дома, выкрикивая имена, надеясь найти хоть кого-то. Но находили только брошенную одежду, остывшую еду, работающие телевизоры, передающие помехи вместо программ – белый шум, похожий на шёпот мертвецов.
В одном из домов они обнаружили работающее радио. Сквозь шипение и треск, напоминавшие хруст костей, прорывались обрывки сообщений – похоже, автоматических, циклически повторяющихся.
«…Всем выжившим… Центральный хаб… координаты… для эвакуации и защиты…»
– Кто-то выжил, – с надеждой сказал Антон. – Может, есть другие, как мы!
Григорий хмуро посмотрел на радиоприемник.
– Нам нужно найти транспорт, – сказал он, отворачиваясь от радио. – И оружие. И запасы. А потом решим, что делать дальше.
Григорий повел шахтеров в автопарк. Там, среди брошенных машин, замерших как стальные скелеты вымершей цивилизации, он почти безошибочно нашел грузовик своего закадычного друга Валерки. Массивный «Урал» возвышался среди других машин – верный страж, ждущий своего хозяина.
В кабине они обнаружили нетронутый запас консервов, аккуратно уложенных в брезентовую сумку. И записку – листок, вырванный из потрепанного блокнота, на котором размашистым, но дрожащим почерком было выведено: «Прости меня, Гриша. Не уберег…»
Григорий узнал почерк друга. «За что он просит прощения?» – пронеслось в голове бригадира, но внутренний голос уже нашёптывал ответ, от которого по спине пробегали ледяные мурашки.
В административном здании они нашли оружие – несколько охотничьих ружей, тщательно смазанных и заряженных. Словно кто-то знал и готовился заранее.
– Куда теперь? – спросил один из шахтеров, когда они загрузили всё в грузовик. Его голос дрожал, глаза бегали, отказываясь фокусироваться на пустых улицах, где каждая тень казалась угрозой.
Григорий посмотрел на горизонт, где над лесом поднималось кроваво-красное солнце, окрашивая снег в цвет ржавчины.
– В лес, – наконец решил он. – Подальше от открытых мест. Что-то подсказывает мне, что высовываться сейчас – не самая лучшая идея.
И он оказался прав. Потому что в тот момент, когда их грузовик исчез за кромкой леса, над шахтёрским городком появился чёрный беспилотник, впившись окулярами камер в мёртвый шахтёрский городок. Он методично просканировал территорию, фиксируя признаки недавнего присутствия людей, и передал данные в центр управления «Новой жизни».
За десятки километров от урановой шахты, в бункере командного пункта стратегических ракетных войск, полковник Зубов проводил инвентаризацию оставшихся в живых. Бетонные стены бункера, когда-то символ безопасности, теперь казались стенами склепа.
Из ста двадцати человек персонала выжило восемьдесят семь. Остальные исчезли во время четвертой волны аннигиляции – излучение сумело проникнуть даже сквозь толщу земли и бетона, хотя и с меньшей эффективностью. Они испарились на глазах своих товарищей, оставив после себя лишь облачка пыли и застывшие крики ужаса на лицах тех, кто видел их последние мгновения.
– Связь с Москвой? – спросил Зубов у связиста, чье лицо за прошедшие дни состарилось на десять лет. Глубокие тени под глазами превратили его в живого мертвеца.
– Нет ответа, товарищ полковник, – голос связиста был полон гнетущей безнадёжности. – Ни от гражданских властей, ни от военного командования. Только белый шум и… и странные звуки.
– Звуки? – Зубов напрягся. – Какие звуки?
Связист сглотнул, его кадык дёрнулся как пойманное насекомое.
– Похоже на… на дыхание, товарищ полковник. Словно кто-то стоит у микрофона и просто… дышит. Иногда мне кажется, что я слышу слова, но они на каком-то непонятном языке.
Зубов обменялся взглядами с начальником медчасти. Тот едва заметно покачал головой – галлюцинации от стресса.
– Другие?
– Сигнал от научно-исследовательской станции «Сибирь-3». Они сообщают, что выжило около сорока человек из персонала.
Зубов медленно подошел к стратегической карте на стене. Красные флажки, обозначавшие активные военные объекты, теперь казались издевательской декорацией. Армии больше не существовало. Страны, возможно, тоже.
– А что с ракетами? – тихо спросил он.
– Все системы в боевой готовности, товарищ полковник, – ответил дежурный офицер, механически выполняя свои обязанности в мире, где приказы и протоколы стали бессмысленными. – Шахты не пострадали. Теоретически мы можем запустить.
– По кому? – горько усмехнулся Зубов. – Мы даже не знаем, кто ответственен за… это. И остался ли вообще кто-то на поверхности.
В этот момент система связи вдруг ожила, и из динамиков раздался четкий голос, от которого у всех в комнате по спине пробежал холодок:
«Всем военным объектам Российской Федерации. Говорит генерал армии Бородин. Код подтверждения «Полярная звезда-Дельта-Семь». Приказываю немедленно прекратить любые враждебные действия и подготовиться к эвакуации персонала в Центральный хаб. Повторяю…»
Голос звучал почти правильно. Но было в нём что-то искаженное, словно каждое слово проходило через фильтр, коверкающий человеческую речь до состояния пародии.
Зубов напрягся. Код был верным – высший уровень командования. Но что-то в голосе, в формулировках казалось… неправильным.
– Проверка кода, – приказал он, и его собственный голос прозвучал хрипло, словно сдавленный невидимой рукой.
Связист быстро сверил последовательность с секретными документами:
– Код верный, товарищ полковник. Это действительно генерал Бородин.
– Или кто-то, кто знает коды, – задумчиво произнес Зубов. – Подумайте сами – мы несколько дней не могли ни с кем связаться, а теперь вдруг чистый сигнал и правильные коды?
Он прошелся по командному центру, размышляя вслух, а его шаги эхом отдавались от бетонных стен:
– Если бы я хотел добить выживших, я бы именно так и поступил. Выманил бы их из укрытий обещанием спасения. Заставил бы их добровольно покинуть единственное безопасное место.
– Что будем делать, товарищ полковник? – спросил молодой лейтенант, чья кожа приобрела болезненно-желтоватый оттенок под искусственным светом бункера.
Зубов на мгновение закрыл глаза, принимая, возможно, самое важное решение в своей жизни.
– Мы остаемся здесь, – наконец сказал он. – Как минимум, на месяц. У нас достаточно припасов. Разведаем местность. Малыми группами, с максимальной осторожностью. Нам нужна реальная картина того, что происходит на поверхности.
Он повернулся к офицерам, и в его взгляде читалась стальная решимость:
– И еще. Если это действительно какое-то оружие выборочной аннигиляции материи, как мы предполагаем, то оно может быть активировано снова. Поэтому никто не покидает защищенный периметр без крайней необходимости. Только в составе разведгрупп. И запомните: не верьте ничему, что увидите или услышите на поверхности.
Его слова были встречены молчаливым согласием. Каждый в этом бункере понимал, что старый мир закончился, и теперь они играют по новым правилам. Правилам выживания в мире, населённом призраками и чудовищами, вышедшими из кошмаров человечества.
В горах Швейцарии Питер Сорос наблюдал за прогрессом операции «Сбор». На огромных экранах командного центра отображались карты с отметками обнаруженных выживших – красные точки пульсировали, словно капли крови на чёрном полотне.
– Всего зафиксировано восемьсот двенадцать точек потенциального выживания, – докладывал руководитель поисковой операции, изможденный мужчина с искусственно молодым лицом, на котором пластические операции создали жуткую маску вечной юности. – Преимущественно военные бункеры, глубокие шахты, некоторые подводные исследовательские станции. По предварительным оценкам, до двухсот тысяч случайно выживших.
– Двести тысяч, – задумчиво повторил Сорос, перекатывая цифры на языке, словно дегустируя редкое вино. – Больше, чем мы ожидали. Слишком много.
– Что с ними делать? – спросил один из членов исполнительного комитета, седой мужчина с холодными голубыми глазами, в которых плескалось нечто, напоминающее голод. – Они не входят в наш план.
Сорос рассматривал карту, анализируя расположение точек выживания. Его длинные пальцы скользили по голографическому изображению, оставляя следы, похожие на царапины.
– Большинство из них не представляет угрозы, – произнёс он с едва заметной улыбкой. – Изолированные группы без ресурсов, без связи, без понимания того, что произошло. Они либо уничтожат себя сами в борьбе за оставшиеся ресурсы, либо… – его улыбка стала шире, обнажая зубы, идеально ровные и белые, как искусственные, – …станут полезным генетическим материалом в будущем.
– А военные объекты? – спросил другой член комитета, женщина с острым лицом хищной птицы. – Особенно российские и китайские ядерные бункеры? Они всё ещё могут нанести удар.
– За ними нужен особый контроль, – согласился Сорос. – Специальные группы уже направлены для… переговоров. У нас есть внедренные агенты, знающие коды и протоколы. Те, кто согласится сотрудничать, будут эвакуированы. Остальные останутся там, где они есть. Навсегда.
– А если они решат нанести ответный удар? – нахмурился седой. – У русских все еще есть рабочие МБР. И они наверняка догадываются, что произошло.
– У них нет цели, – пожал плечами Сорос. – Они не знают, кто ответственен и где находятся центры управления. К тому же, мы контролируем большую часть орбитальных систем. Любой запуск будет перехвачен. – Его голос звучал с уверенностью человека, для которого смерть миллиардов была лишь строкой в отчёте.
Он подошел к голографической модели Земли, вращающейся в центре зала. Планета выглядела больной – огромные тёмные пятна покрывали континенты, словно гангрена, расползающаяся по телу.
– Джентльмены, мы преодолели самый сложный этап, – объявил он, расправляя плечи. – Планета очищена от избыточной биомассы. Наши комплексы полностью автономны и защищены. Производство роботов-строителей идет по графику. Теперь нам нужно сосредоточиться на следующей фазе – трансформации инфраструктуры и подготовке к запуску «генетической программы».
Слова Сороса были встречены одобрительными кивками. Члены комитета – политики, финансисты, военные, ученые – все они годами готовились к этому моменту. Вложили миллиарды в проект. Рискнули всем ради видения будущего, которое теперь становилось реальностью.
– А что с теми из наших людей, кто может… сомневаться? – осторожно спросил молодой мужчина в конце стола, представитель научного крыла проекта. Его взгляд нервно метался по комнате, а пальцы не прекращали выстукивать беспокойный ритм. – У нас есть сведения, что некоторые ученые и технические специалисты проявляют признаки… моральных колебаний.
Сорос улыбнулся – тонкая, холодная улыбка, превратившая его лицо в застывшую маску. Его глаза остались мёртвыми, как у акулы.
– Морально колеблющиеся исключаются из проекта, – произнёс он с мягкостью, от которой у присутствующих пробежал холодок по спине. – Мы не можем допустить, чтобы личные эмоции ставили под угрозу наш план. Если кто-то не способен принять необходимость действий, которые мы предприняли… что ж, планета сейчас весьма просторна. Они могут найти себе место где-нибудь подальше от наших хабов.
Все понимали, что это означает. Изгнание равносильно смертному приговору в мире, где инфраструктура разрушена, а ресурсы контролируются «Новой жизнью». Смерть от голода, холода или от рук существ, которые больше не были людьми.
Сорос оглядел собравшихся и поднял бокал с шампанским – рубиновая жидкость переливалась в свете ламп, напоминая свежую кровь:
– За новый мир, джентльмены. Мир, который мы заслужили.
Через неделю после финальной волны аннигиляции первые роботы-строители начали работу. Гигантские машины, больше похожие на механических пауков со множеством суставчатых конечностей, методично разбирали останки цивилизации. Их движения были зловеще-синхронизированными, словно все они управлялись единым разумом.
Небоскребы Нью-Йорка, Токио, Шанхая подвергались демонтажу этаж за этажом. Металлические когти вырывали стальные балки, словно кости из тела. Материалы сортировались, перерабатывались, использовались для новых, экологичных конструкций или возвращались в природный цикл.
На месте огромных мегаполисов высаживались леса – безупречные ряды генетически модифицированных деревьев, растущих с неестественной быстротой. Реки и озера очищались от загрязнений специальными нанороботами, пожирающими всё, что не соответствовало идеальным параметрам. Природа начинала возвращать территории, отнятые у нее человеком за тысячелетия – но это была уже не та природа, что существовала раньше. Синтетическая природа, созданная по образу и подобию своих творцов.
В защищенных хабах «Новой жизни» кипела работа по созданию инфраструктуры «идеального общества». Лаборатории генетических исследований, системы жизнеобеспечения, транспортные сети, соединяющие отдельные поселения избранных. Всё функционировало с пугающей эффективностью механизма, в котором человеческий фактор был сведён к минимуму.
А в промежутках между этими центрами цивилизации выжившие случайно люди пытались адаптироваться к новой реальности. Они формировали общины, искали друг друга, пытались понять, что произошло. Некоторые сходили с ума от осознания масштаба катастрофы, бросаясь с высоких зданий или перерезая себе вены. Другие находили в себе силы продолжать жить, цепляясь за мизерные шансы на будущее.
В разрушенной церкви на окраине маленького городка в Айдахо группа выживших собралась вокруг умирающего священника. Старик, чьё тело было наполовину раздавлено рухнувшей балкой, с трудом шевелил губами, произнося последние слова:
– Это не конец… а начало. Апокалипсис… не просто разрушение… а откровение. Завеса спала… и мы видим… настоящих хозяев этого мира…
Священник умер с закатившимися глазами, а его последние слова повисли в воздухе, словно проклятие. Той же ночью выжившие увидели в небе странные огни – не вертолеты, не дроны, а что-то другое. К утру от группы не осталось ничего, кроме брошенных пожитков и следов борьбы.
Так начиналась новая эра человечества – разделенного, травмированного, балансирующего на грани исчезновения. И никто из выживших не знал, что уже запущен механизм нового апокалипсиса – биологическая бомба, созданная одиноким ученым как последний акт возмездия за уничтоженный мир.
В лабораториях под «Эдемом-1» учёные «Новой жизни» уже фиксировали первые аномалии в образцах воздуха. Микроскопические организмы, слишком малые, чтобы их заметили системы фильтрации, но достаточно сложные, чтобы изменить саму природу тех, кого они заражали.
В глубине швейцарских Альп Питер Сорос смотрел на мониторы, где красные точки – обнаруженные выжившие – одна за другой меняли цвет на чёрный. Потеря контакта. Его идеально сконструированное лицо впервые за долгое время исказилось в гримасе беспокойства.
А в свинцовой капсуле, захороненной глубоко под руинами московской лаборатории, таймер неумолимо отсчитывал последние часы до полной активации штамма MGN-7 – вируса, который не убивал тело, но уничтожал всё человеческое в душе.
Мосин, даже уйдя из жизни, всё ещё наблюдал за своим творением. Его месть только начиналась…
ГЛАВА 5. Бездна
Две тысячи метров погребенного кошмара отделяли подземный научно-исследовательский комплекс «257/3» от поверхности. Марина Ковальская сдирала с себя ламинированный защитный костюм, чувствуя, как ткань отрывается от кожи с влажным, мясистым звуком. Сорок восемь часов в герметичной оболочке превратили её тело в клаустрофобный ад – кожа покрылась язвами от пота, смешанного с химикатами, пальцы распухли, а в местах сочленений костюма образовались кровавые потертости.
– Что с внешней связью? – прохрипела она, массируя запястья, на которых виднелись синюшные следы от манжет костюма, похожие на кандалы.
Игорь Васильевич, грузный мужчина с желтоватой кожей и ввалившимися глазами, медленно повернулся от экрана компьютера. Глубокие тени под его глазами делали их похожими на черные дыры. Он не спал с момента катастрофы, и это превратило его в ходячий труп.
– Тишина, – произнес он, и это слово эхом отразилось от стен лаборатории, множась и искажаясь. – Абсолютная тишина…
Марина ощутила, как спазм сжал её внутренности.
– Этого не может быть. Тридцать шесть человек из нашей смены были наверху, когда… это случилось. Они должны отвечать.
Игорь Васильевич улыбнулся – жуткой, асимметричной улыбкой.
– А что если отвечать некому? Что если никого не осталось?
Он резко развернулся к монитору, где мелькали строки кода и схемы коммуникаций – беспорядочный танец цифр, в котором проступали очертания кошмара слишком огромного, чтобы его можно было постичь. Их подземный комплекс был связан с поверхностью десятью резервными каналами – от старомодной телефонии до квантово-шифрованной спутниковой связи. Все молчали.
Их группа из семи человек спустилась в бункер для двухнедельного эксперимента по биоакустике глубинных пород. «257/3» была одной из самых засекреченных лабораторий страны, зарытой в толщу сибирской горной породы, как заживо погребенный секрет. В день катастрофы связь с поверхностью оборвалась мгновенно, посреди обычного звонка. Последним, что они услышали, был крик – не человеческий вопль боли или страха, а нечто иное, высокочастотное, вибрирующее на грани ультразвука.
Марина прошла в общую комнату, где остальные члены команды сидели вокруг стола. Никто не говорил. Все смотрели на экран настенного телевизора, подключенного к аварийному спутниковому каналу. Экран показывал только помехи – танец серых и черных точек, в котором порой проступали очертания лиц с разинутыми в безмолвном крике ртами.
– У нас запасов на три месяца, – произнес Антон, самый молодой из их группы. Его руки дрожали так сильно, что он спрятал их под стол. – Воды на шесть. Генератор проработает год без обслуживания. Мы можем…
– И что нам с того? – прервал его Сергей, низкорослый бородач с волосами, поседевшими за одну ночь. – Если наверху произошло то, о чем говорят твои теории, нам лучше сгнить здесь, под землей, чем увидеть это.
Антон вскочил, опрокидывая стул. Вены на его шее вздулись, пульсируя под кожей, словно пытающиеся выбраться наружу паразиты.
– Это не теории! – он почти кричал, брызгая слюной. – Я проанализировал последние сейсмические данные перед обрывом связи. Это не было естественным явлением. Это… это был направленный импульс. Специфическая частота, созданная для разрыва молекулярных связей в органической материи определённого состава!
– Думаешь, война? – спросила Валентина, миниатюрная женщина с волосами цвета пепла. Её глаза, некогда ярко-зеленые, выцвели до болотной мути.
– Хуже, – Антон понизил голос до шепота, словно боялся, что стены услышат. – Помните проект «Луч»? Секретная разработка, о которой говорили только кодовыми фразами. Направленн