Самый лучший пионер

Глава 1

– И перекат! И еще один! И вот так! И… – Управляемый мной персонаж на экране позорно сдох.

Откинувшись в кресле, посмотрел на плакат Конаты Изуми из аниме «Лаки Стар». Кона‑тян так позорно бы не налажала! Отложив геймпад, провел пальцами по струнам стоящей рядом с креслом гитары – не сегодня! – поднялся на ноги, подошел к груше и пару раз смачно по ней пробил, вымещая стресс. Да она и так не простаивает. Внезапно раскаленная по случаю разгара зимы батарея забулькала. Наклонившись к ней, с улыбкой спросил:

– Эй, ты же не собираешься взорваться мне прямо в ли…

Раздался грохот, и меня поглотило небытие.

* * *

Очнулся с жуткой головной болью, жаждой и ломотой во всем теле. Мутная пелена в глазах мешала разобрать хоть что‑то. Руки не слушались, а еще – раздражающе громко тикали часы.

– Во… – попытавшись попросить попить, зашелся в жутко болезненном приступе кашля.

– Сережа! – раздался испуганный женский голос, шаги, скрип двери и крики: – Сестра, сестра!

Звучит как больница. Но разве после такого выживают? Я же отчетливо помню, как, словно в замедленной съемке, мне в лицо летела мощная железяка. С трудом оторвав руку от лежбища, уронил ладонь на лицо. На первый взгляд – на месте, и даже не забинтовано.

Сухой, растрескавшийся язык вяло потыкался в зубы – тоже на месте! Повезло – жить человеком без лица как‑то не очень перспектива.

Снова шаги, и я вновь попытался открыть глаза – все еще мгла. В губы ткнулась стеклянная кромка, включились рефлексы, и я отпил глоток теплой воды. Снова кашель.

– Еще? – участливо спросил женский голос, губы ощутили стакан.

Попил еще – уже удачно и до последней капли.

– Прости, но больше пока нельзя, – расстроила меня Повелительница Воды, и сознание облегченно отрубилось.

В следующий раз глаза начали видеть, но лучше от этого не стало – я лежал на жесткой кровати, застеленной серым от постоянных стирок, украшенным казенными печатями бельем. Вокруг – полное уныние: давно не беленные, заляпанные стены, вздувшаяся краска на чугунной батарее под большим окном – сейчас, по случаю лета, оно приоткрыто. Рама деревянная, тоже требующая перекраски, а показывает эта прелесть кусочек синего безоблачного неба. С потолка время от времени отваливаются кусочки побелки, частично оседая на пыльных плафонах – лампочки обычные, накаливания. «Ходики» на стене внушают своей монументальностью – сразу видно советское изделие. Советское? Да, потому что едва ли мой зафиксированный на койке пожилой лысый очкастый сосед – у него сломаны обе ноги – стал бы просто так, из любви к необычному досугу, читать газету «Правда» за 5 июля 1968 года. А тем более этим не стали бы заниматься и пятеро других соседей – все с травмами разной степени тяжести, – вон тот чувак с корсетом на шее читает вслух для «человека‑мумии». Жуть!

– Итоги восемнадцатого Берлинского международного кинофестиваля… – под бубнеж корсетного я прикрыл глаза и попытался подавить приступ паники.

Я – в СССР! Таких реалистичных снов не бывает. И галлюцинаций – тоже. Я сдох и по какой‑то причине попал сюда – в древний шестьдесят восьмой год! Это… Это… Это офигенно! Там мне ловить было нечего – работаешь 5/2, жены нету, друзей – полтора человека, а контакты с родственниками давно утрачены из‑за несходства характеров. Огромная часть досуга у меня уходила на чтение попаданческих книг – и теперь мне все это пригодится! Так, а что я помню?

Через пару секунд я чуть не завыл от восторга – помнил я абсолютно все, что читал, видел и слышал в прошлой жизни, – вплоть до много лет назад мельком проскролленных страничек «википедии». Я – читер! Кроме того, я умею играть на гитаре и фортепиано, знаю ноты, в целом, как ни странно, коммуникабелен… Стоп, я же не на собеседовании – других попаданцев здесь все равно нет, равно как и зрителей. Ведь нет же? Ладно, потом. Все, теперь дело за малым – выздороветь (интересно, что со мной?), освоиться и начинать долгий увлекательный путь к самым вершинам мира с неизбежным сокрушением главного врага каждого склонного к справедливости человека – Соединенных Штатов Америки.

Почувствовав, что проваливаюсь в сон, испуганно открыл глаза – а ну как обратно закинет? Нет уж, я хочу остаться! И год мне идеально подходит – достаточно много времени в запасе перед первой большой проблемой – Афганской войной. Так, тело… Руки‑ноги на месте, отлично! Но туловище туго перебинтовано. Ребра, что ли?

– А, очнулся! – обрадовался сосед, отложив газетку. – Голова не кружится? – участливо спросил он.

– Да че ему, молодому! – кашлянув, успокоил его севший в кровати мужик с загипсованными до самых плеч руками.

А как он…

– А все по очереди мне жопу вытирают! – видимо прочитав что‑то в моих глазах, ухмыльнулся он. – И сейчас – как раз твой черед. Пошли!

Народ радостно загоготал. Нервно хохотнул и я – очень зря, потому что правую сторону груди прострелило болью.

– Ой, юморист, б*я! – вытер слезинку мой сосед и представился: – Меня Семен зовут. Дядя Семен, получается.

– А мне сколько лет? – прохрипел я, вяло пожимая протянутую руку.

– Точно головой ударился! – веско заметил «корсетный».

– Кажись, пятнадцать? – спросил пространство Семен.

Пространство не очень уверенно ответило, что да – пятнадцать.

– Мамка твоя вечером придет, у нее и спросишь, если память не прояснится, – выдал план действий сосед.

– Опять выть будет, – вздохнул чувак со сломанными руками.

Этого «дядей» звать не стану – ему лет двадцать пять.

– Мы брата хоронили – под «ЗИЛ» попал, – сделал ему неловко «корсетный» – а вот этому от тридцати до сорока, рожа интеллигентно‑еврейская.

– Меня вроде меньше помяло, – хрипло прервал я повисшее молчание.

Народ облегченно хохотнул – даже интеллигент! – и дядя Семен заверил:

– Да, считай, и не помяло – что тебе сотрясение и два сломанных ребра? Пару дней отлежишься, и домой – хоккей смотреть по телевизору!

Так себе перспектива – хоккей мне как‑то не очень. Но «дома» всяко будет лучше, чем здесь. Ощутив позывы, попробовал встать и скривился – больно, блин, и голова кружится!

– Давай помогу! – воспользовался шансом «безрукий» и поднырнул мне под мышку.

Аккуратно поднялись – ему придется идти на полусогнутых, на полторы головы выше, – и я напряженно посмотрел на него.

– Да не боись, – хохотнул он. – Мне по‑маленькому.

Это меня устроило, и мы медленно и печально выбрались в коридор.

– Петрухин! – раздался сердитый женский голос. – Куда его потащил?

– Ссать! – честно ответил мой провожатый.

– А утка на что? А меня позвать? – вкатилась в поле зрения полненькая, лет тридцати кудрявая медсестра.

– Да че он, не мужик? Сам не дойдет? – привел Петрухин разумные аргументы.

Медсестра посмотрела на меня, получила подтверждающий застенчивый кивок, вздохнула и посторонилась. В туалете безрукий отвернулся, пока я делал дела, – размер члена полностью устроил, учитывая, что я еще подрасту, – потом я стянул с коллеги по мочеиспусканию больничные штаны, он оправился, я натянул штаны обратно, и мы двинулись в обратный путь.

– Меня Андрей зовут, – видимо воспылав ко мне симпатией после такого трогательного ритуала, представился он.

– А я… – Проблема!

– Сергей! – хмыкнул он. – Крепко же тебя приложило.

– Крепко, – согласился я. – А как тут вода работает?

Наклониться, чтобы попить из‑под крана, я не решился – больно же!

– Меня просить нужно! – снова заспавнилась рядом с нами медсестра и выдала мне стакан с водой.

Напившись, поблагодарил и спросил:

– Простите, не помню, как вас зовут.

– Антонина Петровна, – улыбнулась она, явив пару золотых коронок. – Ты иди, отдыхай, – мягко пожелала мне. – А ты его не колобродь! – это уже строго и Андрею.

Входили мы в палату под бормотание вернувшегося к чтению газеты «корсетного»:

– …Самолет Douglas DC‑8 Super 63CF авиакомпании Seaboard World Airlines, США, нарушил воздушную границу СССР. На борту самолета находились 214 военных, направлявшихся на войну в Южный Вьетнам, и 24 члена экипажа. Самолет был перехвачен советскими летчиками в 8:20 утра и принужден к посадке на 2,5‑километровой бетонной полосе аэропорта Буревестник на о. Итуруп в 8:39 утра. Самолет и члены экипажа находились на территории СССР двое суток, после чего были отпущены. Капитан самолета Джозеф Тосолини принес извинения за нарушение воздушной границы СССР.

– Вот суки! – отпустил меткий политический комментарий «человек‑мумия».

– Иваныч – сам летчик, – пояснил мне Семен. – Вот, сел неудачно.

– Хоть не угробил никого, – оправдался летчик.

– Это – главное! – веско подытожил «корсетный».

Андрей помог мне улечься на койку, и я моментально уснул.

Открыв глаза в следующий раз – состояние ощутимо улучшилось, головокружения почти нет, – услышал облегченный женский вздох:

– Сереженька! – И мне по лицу аккуратно провела ладонью худенькая женщина «чуть за тридцать» с красивым, почти лишенным морщин лицом в обрамлении каштановых кудряшек. Глаза – с зеленой радужкой, но красными от слез белками.

Тело словно само отреагировало на материнскую (а кто это еще может быть?) ласку, и я чуть не замурлыкал от удовольствия.

– Слава богу, очнулся! – со светлой улыбкой на лице начала она плакать. – А то напугали меня тут – ни себя, говорит, не помнит, ни других.

– Не помню, – сглотнув ком в горле – прости, женщина, но твоего сына я каким‑то образом вытеснил и виноватым себя чувствовать не собираюсь – меня тоже не спрашивали! – ответил я. – При виде тебя я чувствую тепло, заботу и спокойствие. Ты – моя мама?

Женщина испуганно пискнула и прикрыла рот руками. Нужно просто потерпеть – со временем мы с ней обязательно поладим. Не можем не поладить – никто подмены и не заметит. У меня жутко удобная травма и поразительно хорошее для переродившегося настроение – от открывающихся перспектив захватывает дух, а от осознания своего пребывания в «золотом веке СССР» сердце сладко сжимается от странной для никогда не жившего в СССР человека ностальгии – молод я был, относительно молодым и умер и СССР люблю, так сказать, как сеттинг и отечественный Древний Рим.

– Позову‑ка медсестру! – вышел в коридор мой давешний безрукий товарищ.

– Все будет хорошо, вот увидишь, – попытался я успокоить мать.

– Это я должна тебе говорить, сыночек, – жалобно протянула она.

Соседи по палате старательно тупили глаза кто во что, и я их понимаю.

В компании Андрея появилась медсестра с тарелкой в руке:

– Ужин ты проспал, но голодным тебя не оставим! – улыбнулась она мне.

Мама отобрала тарелку и начала пичкать меня перловкой с мясом. Вкусно! Это с голодухи или привычки? Когда тарелка опустела, меня начало клонить в сон, и мама пообещала заглянуть завтра пораньше – будет суббота, а она уже больше года как выходной.

* * *

Выписали меня, как и пророчествовал Семен – корреспондент «Комсомолки» по профессии, пострадал на производстве – во время визита в колхоз провалился в прикрытую лужей глубокую яму, получив сложный перелом, – через три дня. Во время маминых визитов общался с ней, во времена остальные – с соседями по палате. Политические темы – в абсолютном меньшинстве, и с гораздо большей охотой все обсуждали проблемы общечеловеческие – кто, когда, где, с кем, почем и что из этого выйдет, но Чехословакию и «социализм с человеческим лицом», в соответствии с линией партии, немного поругали, ошибочно предположив, что до ввода войск не дойдет. Я свои пророчества, само собой, оставил при себе.

В субботу вместе с мамой пришел толстый пришибленный плешивый мужик в костюме на размер больше нужного – на вырост брал, видимо.

– Это – Елистрат Венедиктович, – поджав губы, с явной неприязнью представила визитера мама. – Он тебя и сбил.

– Простите, бога ради! – явно не первый раз покаялся жирный и поставил на тумбочку рядом с моей кроватью авоську с парой яблочек и почему‑то помидорами.

Витамин «цэ», так сказать.

– Здравствуйте! – пожал протянутую мне пухлую ладошку. – Спасибо за фрукты. Если вам это важно – я на вас совсем не сержусь, потому что ничего не помню. Да и живой остался, так что все не так уж и плохо.

– Двое суток на ногах! – вздохнул он. – Жена рожала, мчал как мог – водитель у меня запил, пришлось самому, вот тебя и не заметил.

– Родила? – заинтересовался я.

– Девочку, 3300, – похвастался «молодой» отец и спросил мою мать: – Давайте я вам все‑таки помогу чем‑нибудь.

– Нам подачек не надо, у нас все есть! – гордо отвергла она взятку.

Вздохнув, мужичок осторожно потрогал меня за плечо – вместо хлопка – и свалил.

– Надо было цветной телевизор с него стребовать, – подал голос «корсетный».

– Или холодильник! – внес корректировку «безрукий».

– Или стиральную машинку! – добавил вариант Семен.

Довольный совок стартер‑пак прямо!

– А чего сразу не квартиру? – фыркнула мама. – Сама заработаю, и на холодильник, и на телевизор. Ишь че удумал – «заберите заявление, Наталья Николаевна, а я вашему мальчику путевку в „Артек“!», – вполне похоже спародировала она, судя по всему, важного человека – раз из него можно вытрясти холодильник, телевизор, стиральную машинку и путевку в «Артек».

– При Сталине такой х*йни не было! – веско заметил «человек‑мумия».

Перед выпиской меня, само собой, хорошенько осмотрел ряд врачей – включая психиатра. Мне поставили удобный диагноз «шоковое состояние» и вызванную им не менее удобную посттравматическую амнезию. Было очень легко – никому и в голову не пришло меня пытать, гипнотизировать и «прогонять» через полиграф. Врач в круглых очках много улыбался мне и маме, успокаивал и изо всех сил излучал оптимизм. Кроме того, все эти дни мама Наташа активно рассказывала мне обо мне и себе. Снова удача – Сережа был отличник, спортсмен (футболист) и вообще образцовый пионер. Единственный и любимый сын двадцатидевятилетней швеи‑мотористки с одной из многочисленных московских фабрик – мы живем в столице, да! Так‑то вроде удобно, но через регионы, где дым пожиже да труба пониже, «подниматься», на мой дилетантский взгляд, легче – особенно если ты, например, с Кавказа. Ладно, берем что дают – благо что дают полные горсти.

Живут Наталья Николаевна Ткачева и Сергей Владимирович Андропов (Такая вот у нас ситуация с фамилиями, у мамы она девичья. А я – нет, не сын и не внук, и даже не знакомы, просто совпало.) вдвоем недалеко от «Сокольников» – парка и одноименного метро. Очень хороший район с дорогущей «недвигой» в моем времени, а здесь – просто хорошее место, откуда маме удобно добираться на работу, а мне – в школу.

– У всех каникулы, а ты болеешь, – сочувственно вздохнула она, когда речь зашла о школе.

Лет Сереже не пятнадцать и даже не четырнадцать, а двенадцать – просто выглядит несколько старше в силу хорошей формы. Тринадцать исполнится в конце августа. Отец реципиента, как водится, «пропавший без вести летчик‑испытатель». За таких испытателей государство пенсию не начисляет, поэтому живем мы на мамину зарплату в сто пятнадцать рублей плюс обязательная тринадцатая зарплата в конце года. Иногда перепадают и заказы на дом – шьет и кроит всякое для знакомых.

Еще из родни у нас есть двоюродная мамина сестра в городе Астрахани и двоюродные дедушки‑бабушки там же. С родственниками прямыми не повезло – померли все. Жалко Наталью – совсем одна осталась, даже сын теперь поддельный. Ерунда – поладим, поженим, в отдельную квартиру переселим.

В «отдельную» – потому что на вызванном мамой такси (машина марки «ГАЗ» с шашечками) мы доехали до трехэтажного старинного кирпичного дома – даже не «сталинка», а гораздо более древний экземпляр, – по пахнущей плесенью и котиками лестнице обшарпанного подъезда поднялись на второй этаж, и родительница открыла обитую потрескавшимся дерматином дверь, рядом с которой располагалось четыре электрических звонка. Коммуналка! И хорошо, что здесь – не два десятка «хозяев»! Вот мне задача‑максимум: к Новому году переехать в отдельное жилье.

Пол коридора застелен недавно крашенными досками, стены – покрыты синей масляной краской, создавая «казенное» ощущение. В конце коридора сквозь приоткрытую выкрашенную белым дверь немного видно кухню – там сейчас кто‑то бренчит посудой. От развешанного на просушку постельного белья вкусно пахнет хозяйственным мылом, на двери ванной – потешная табличка с карапузом на горшке.

– Опять Надька на улице белье сушить не хочет! – вздохнула мама и спросила меня: – Вспомнил?

«Вспомнил?» и «Помнишь?» вообще звучат постоянно, но, увы, ответ неизменен:

– Не помню.

– Ничего, вспомнишь! – уже привычно утешила саму себя Наталья, мы миновали первую пару дверей, и она открыла незапертую с левой стороны: – Вот мы и дома!

От «дома» я ожидал худшего, но комната оказалась довольно просторной – «квадратов» пятнадцать, если на глазок, и содержала в себе «стенку» с посудой, красно‑золотистой расцветки ковер на полу, обитый зеленой тканью диван и односпальную пружинную кровать, застеленную покрывалом с оленями. В проеме «стенки» – новенький телевизор. На подоконнике, рядом с горшком герани – радиоприемник. У кровати – прислоненная к стене сложенная ширма. Создавать личное пространство, так сказать. Помимо всего этого – два стола, на одном – швейная машинка, а второй, похоже, мой, потому что на нем учебники, тетрадки и прочая канцелярия. Еще есть два шкафа – один с одеждой, второй – с книгами, которыми частично «заражена» и «стенка». Словом – вполне уютно! Из окна виден двор – гуляют ребята, вон какой‑то рыжий «солнышко» на турнике крутит. Они мне махали, кстати, когда я из такси выгружался, – друзья, наверное.

– Ничего, вспомнишь, – мягко напомнила залипшему в окно мне мама.

– А если и нет – познакомлюсь заново и буду дружить! – с улыбкой заверил я ее.

– Так и будет! – кивнула она. – Но лучше все‑таки вспомнить!

Глава 2

Следующую неделю обживал коммуналку и знакомился с жильцами – из интересных оказалась только та самая Надежда – симпатичная мамина ровесница и, как оказалось, подруга. Работает медсестрой, поэтому график скользящий – это позволяет присматривать за мной в некоторые дни. Нет, по‑прежнему ничего не помню – рассказали. Разведена, воспитывает трехлетнюю дочку Свету – потешная, пузыри носом умеет надувать. Из соплей, да. Помимо них, в квартире проживают двое пенсионеров – муж‑фронтовик Алексей Егорович и его жена – ветеран тыла Зинаида Матвеевна. Алексей Егорович тоже считает, что «при Сталине такой х*йни не было». Третий жилец – бобыль Федор, сорок лет, высок, статен, красив, модно‑усат, передовик токарного дела и постоянный экспонат заводской доски почета. На Федора заглядываются все имеющие честь быть с ним знакомыми дамы, но большая часть даже не пытается – репутация «ходока» надежно к нему прилипла. Именно Федору мы обязаны идеально работающей сантехникой, проводкой и смазанными дверьми – мужик, даром что ходок, совсем не против помогать соседям улучшать быт. Судя по лицам мамы и Надежды, обе Федю знали несколько лучше, чем им бы того хотелось. Этого в отцы не берем, но маме не мешаем – для здоровья полезно же.

Вывод пока такой – никакой «блат» мне не светит, если не считать таковым телефонный номер корреспондента «Комсомолки» Семена, который до сих пор лечится. Придется идти обычным путем – это когда начинаешь с классного руководителя. Кое‑что отнести я ему уже могу – вон лежит целая исписанная тетрадка на девяносто шесть листов с аккуратно выведенным маминой рукой на обложке (еще доктора обратили внимание, что мой почерк полностью изменился, причем совсем не в лучшую сторону – а что поделать, если руками писать в той жизни мне почти не приходилось уже много лет?) названием «Миша Добрин и философский камень, роман‑сказка, тетрадь первая». Читали всей коммуналкой – слегка адаптированный «Гарри Поттер» понравился всем, кроме Федора, который дома не ночевал, и маленькой Светы – она ничего не поняла, но «сказку» слушала прилежно. Но пока не понесу – ждем вторую тетрадку и моего выздоровления до уровня, когда я смогу пройти пару кварталов – там класрук и живет.

Вторая тетрадка активно мной заполняется прямо сейчас, в положении полулежа на диване – сидеть еще больно. В открытую форточку врывался веселый летний шум, принося с собой теплые запахи тополей и расположенного в доме напротив хлебозавода. Тело пыталось травить душу хандрой – сходи, мол, пробздись, – но я не поддавался. Друзья Сергея пару раз заходили, сочувствовали, пытались знакомиться заново, но пока коммуникация не наладилась – я в основном молчу и наблюдаю, пытаясь перенимать манеру поведения хроноаборигенов.

С едой, вопреки опасениям, никаких проблем не оказалось – дефицит пока не набрал обороты, и, как минимум в Москве, купить можно если не все что хочешь, то многое. Мама кормила меня котлетами, супами, картошкой, рыбой (в том числе – красной), яблоками, овощами, а однажды даже принесла гранат. Помимо этого, хватало и сладостей – в частности, мое возвращение домой отмечали покупным тортом. Обычные продукты, на мой взгляд, ничем не отличались от аналогов из моего времени, а вот сладости прямо хорошо зашли! Увы – во рту у Сережи обнаружилось целых три пломбы, несмотря на ранний возраст, поэтому придется держать себя в руках – не очень я верю в советскую стоматологию.

– Ну хоть любовь к конфетам ты не забыл! – ласково потрепала меня мама по волосам, когда я жевал очередного «Мишку на Севере».

Вынырнув из воспоминаний, отложил служащий мне планшетом томик Ленина (седьмой из неполного собрания сочинений, нашедшегося у нас) и аккуратно поднялся. Столь же аккуратно направился к двери – проголодался, а мама вчера сварила просто замечательные щи, которые я сейчас и разогрею!

С кухни доносился мягкий гитарный перебор. Это кто у нас музыкант? Вариантов немного – сегодня вторник, и дома только пенсионеры да отсыпающаяся Надежда, чья дочь сейчас у бабушки – через два дома от нас живет, одинокая, поэтому понянчить внучку всегда рада. Увы, у нее тоже комната в коммуналке, так что переехать в более комфортные условия Надя не может.

Так и есть – за накрытым сильно покоцанной выцветшей клеенкой столом на табуретке сидел одетый в растянутые синие штаны и майку Алексей Егорович с инструментом в руках.

– Привет, Сережка! – сквозь дымящуюся во рту «Беломорину» поздоровался он со мной.

– Здравствуйте, деда Леша, – поздоровался я в ответ так, как научили. – А я и забыл, что вы играть умеете.

– Да ты вообще все забыл! – хмыкнул он, прекратил музицировать и предложил: – Помочь тебе?

– Сидите, дед Леш, я сам, – успокоил я его и залез в общий холодильник – тарахтящее, даже сейчас древнее ублюдище. Холодит, впрочем, как надо и, уверен, еще и меня переживет.

Вот она – наша желтенькая эмалированная кастрюля. А вот и миска – столь же желтая и эмалированная. Зачерпнув загустевшую массу, щедро наделил ею миску, которую поставил на конфорку новенькой газовой плиты – дом газифицировали совсем недавно и плиту поставили тогда же. Чиркнув спичкой, повернул рукоятку, и под миской заплясало жизнерадостное синее пламя. В Советском Союзе даже газ смотрит в будущее с оптимизмом!

– Тяжко поди – каникулы, а ты дома сидишь, – ритуально посочувствовал дед.

Отметив татуировку Сталина на усеянной седым волосом дедовской груди, аккуратно опустился напротив него с не менее ритуальным ответом:

– Да нормально, какие мои годы – набегаюсь еще.

– Знатно тебя приложило, конечно, – перешел он к любимой в последнее время теме нашего двора. – Даже мамку – и то забыл.

– Стыдно перед ней, – признался я.

– И правильно – нельзя, чтобы человек мать забывал, – веско заметил фронтовик. – Вот у нас однажды парнишку контузило…

Истории хватило ровно на выхлебать тарелку супа, закусывая его вкусным бородинским хлебом и сочной, сладкой луковицей. Порадовавшись за вернувшего память парнишку из военного рассказа, вымыл за собой посуду, протер стол и попросил:

– Дед Леш, а вы меня на гитаре играть немножко не научите?

Нельзя же демонстрировать окружающим взятые из ниоткуда навыки? Все придется легендировать – Сережка мальчик начитанный и умный, но мячик ему пинать нравилось больше, чем играть музыку или учить языки. В школе с сентября мне придется ходить на немецкий, а вот инглиш «постигать» придется в кружке ближайшего Дома культуры. Английский у меня очень хороший, а вот немецкий – полный швах. А мне ведь переаттестацию в конце августа проходить – будут смотреть, что из школьной программы я забыл. Не отправят же меня обратно в начальную школу? Ерунда, проблема только с немецким и существует – все учебники вместе с остальной инфой из прошлой жизни моей новой абсолютной памяти доступны в любой момент. Позднесоветские по большей части – в 90‑х по ним детей еще вовсю учили, и я из их числа. Неужели не пойдут навстречу больному ребенку?

– Во‑о‑от, а я тебе еще когда предлагал? – довольно протянул старик. – Девки музыкантов любят, Сережка!

– Вот и я так подумал, – улыбнулся я.

– Научим! – пообещал Алексей Егорович. – Прямо щас и начнем.

– А давайте у нас, – предложил я.

Там можно сесть на диван, и будет почти не больно.

– А давай! – согласился он.

Сменили место пребывания, и до самого маминого возвращения фронтовик «учил» меня играть на гитаре. Притворяюсь дубом, да – а что поделать?

– Ой, здравствуйте! – поздоровалась с гостем немного раскрасневшаяся от жары, одетая в клетчатое бело‑зеленое платье мама.

– Здравствуй, Наташ, – поздоровался он в ответ и с явным одобрением понаблюдал, как я принимаю у мамы полную всякого авоську – первое время она на такое ругалась, а теперь смирилась – и отношу ее на кухню. Вот такой я плохой человек – приручаю чужую мать, давя на жалость и образцово‑сыновье поведение. Тем временем дед Леша продолжал:

– А твоего, вишь, на прекрасное потянуло – говорит «научи на гитаре играть, все девки во дворе мои будут».

Ехидно покосился на меня – я хохотнул, и дед расстроился – не получилось школяра в краску вогнать.

– От скуки все, – нашла причину мама.

– А хоть бы и так, – не расстроился Алексей Егорович и указал на гитару: – А с ней и в гостях, и в окопе жить веселее.

– Лишь бы без окопов, – поджала губки мама и попросила: – Ну, покажи, чему научился!

Я показал, нарочито неуклюже наиграв выданную мне дедом Лешей для освоения гамму.

– Ну молоде‑е‑ец! – умиленно протянула мама. – Попьете с нами чаю, Алексей Егорович?

– Да не, к себе пойду – хоккей начинается, – покачал головой дед, посмотрел на инструмент… – Дарю! – принял он для себя решение. – Только чтобы каждый день учился, понял? – строго нахмурил на меня седые брови.

– Спасибо, дед Леш, как стоять перестанет – верну!

– Постараюсь дожить, – хохотнул фронтовик. – Молодец! – выдал он заключение о моих личностных качествах и ушел к себе.

Мама неодобрительно покачала на меня головой, зашла за ширму, переоделась в домашний выцветший халатик, вдела ноги в коричневые тапки, и мы отправились ужинать.

– Опять посуду помыл, – укоризненно‑одобрительно заметила родительница на кухне.

– Не тебе же оставлять – ты работаешь, а я дома сижу, – привычно оправдался я.

– Совсем ты поменялся, Сережка, – грустно вздохнула она, вынимая из авоськи кулек с картошкой. – Раньше никакой помощи, поговорить – только «да», «нет» и «нормально», а тут… – сгрузив овощи в раковину, развела она руками.

– Поправлюсь и буду помогать больше, – с улыбкой пообещал я ей.

– Ты уж лучше головой выздоравливай, а помочь я себе и сама могу, – попросила мама и принялась чистить картошку. – С салом пожарю сейчас, а завтра у тебя и суп будет, и картошка, – сформировала мне меню родительница. – А еще я там чай купила вкусный.

Сквозь нити авоськи была видна пачка чая с замечательным названием «Чай № 36».

– Как пишется? – Выкинув очистки в ведро, мама начала мыть картоху и ставить на плиту черную чугунную сковородку.

– Нормально, шесть страничек, – отчитался о проделанной работе. – А потом вот деда Леша от скуки спасал.

– Ты у него всему учись, – наказала мама, для весомости покачав на меня вынутым из морозилки куском сала. – Он – настоящий, не как дядя Федя.

– Уже понял, – улыбнулся я ей. – Обидел тебя наш сосед? Хочешь, отомстим?

– Какие там обиды? – cовершенно по‑девичьи хихикнула мама. – Я от него ничего и не ждала. Федя хороший, просто таким, как он, быть не нужно.

– Не стану, – пообещал я, скрестив пальцы за спиной – на всякий случай.

– Обижается он на тебя, – слила инсайд родительница.

– Это почему? Я же с ним как со всеми? – удивился я.

– Потому и обижается – раньше‑то хвостиком бегал: «дядь Федь то, дядь Федь это», а теперь только здравствуйте и до свидания, – не без оттенка застарелой вины в глазах пояснила она.

Почему безотцовщина бегает за всеми, кто минимально похож на отца? Вопрос сугубо риторический.

– А вот представь, – попытался я ее немножко утешить. – Был бы у меня отец – мне бы и перед ним было за потерянную память стыдно. Так что я даже рад.

Мама изобразила вымученную улыбку – не помогло, увы – и принялась кромсать картошку, складывая ее в скворчащую салом сковороду.

Повисла неловкая тишина – за последние дни ее вообще было много. А что я могу? Здесь поможет только время.

– А почему я во взрослой больнице лежал? – нашел я нестыковку в процессе перерождения.

– Это тот жирный постарался, – неприязненно поморщилась родительница, помешала картоху, накрыла сковороду крышкой и уселась напротив, положив подбородок на ладони. – В Горисполкоме работает, людей не видит! Но хоть больница хорошая, – грустно вздохнула.

– Надо было с него печатную машинку стребовать, – запоздало пожалел я.

– У меня на книжке пятьсот рублей осталось… – мягко начала мама.

– Нет уж, теперь – только с гонорара! – с улыбкой одернул я ее. – Сейчас подживут ребра, и начнем покорять писательский Олимп!

– Я ребятам во дворе рассказала, – усмехнулась мама. – Готовься – завтра слушать придут.

– Это хорошо! – одобрил я услуги фокус‑группы.

– А то я‑то тебя люблю, – вытянув руку, она убрала с моей выцветшей, когда‑то черной футболки невидимую соринку. – И оценить как следует твое произведение не могу, как лицо заинтересованное.

– Это правильно, – кивнул я. – Коллективный читатель всегда важнее индивидуального.

– Заговорил‑то как! – умилилась мама.

– Нас же партия учит, что общее превыше частного, – продемонстрировал я азы идеологической подготовки.

– В телевизоре сказали? – спросила мама.

– Нет, это я помню, – с улыбкой покачал я головой.

– Мать не помнит, а партию помнит, – вздохнула она.

– Это потому, что крепка советская власть! – раздался из коридора сонный голос Надежды.

Одетая в такой же, как у мамы, полинявший халатик, растрепанная и зевающая, она появилась на кухне.

– Доброе утро, – пожелали мы ей, несмотря на садящееся за крыши «хрущевок» солнце за окном.

Удивительно быстро адаптируюсь. Причина проста – не было шока. Не успел осознать смерть, не успел отрефлексировать перерождение – болячка отожрала все ресурсы организма, – да даже ходить и думать одновременно трудно было! И потом – первое время я тупо спал. «Чик‑чик», – сказала реальность, переключившись на другое время и место. А я и не против – там я уже все понял и потерял интерес. А здесь, да еще с читами – хо‑хо! Главное – КГБ не злить, я же совсем не Джейсон Борн – расколют как нефиг делать и запрут в подвале. Нет, если Родине нужно, я согласен и на подвал, но лучше до этого не доводить. А еще – по совершенно непонятной причине страшно выходить на улицу. И печальное – когда нет ценных социальных связей, гораздо проще обрести новые.

– Сережка теперь еще и композитором стать решил, – порадовала мама соседку новостью.

– Ни пуха, – пожелала та, поставила чайник на плиту и отказалась от поспевшей картошечки.

Поужинав, я отвоевал право помыть посуду, и мы с мамой вернулись в комнату – ритуально смотреть программу «Время», которая появилась на свет только в нынешнем январе.

* * *

– Я и не знала, что ты такой талантливый, – с мечтательной дымкой в глазах сделала вывод аж шестнадцатилетняя Оля, обладательница длинных, собранных в «конский хвост» каштановых волос, голубых глаз, маленького, чуть курносого носа и красиво очерченного ротика, положив подбородок на ладони опертых на голые коленки – на ней синий сарафан, из‑под которого торчат предательски белые лямки лифчика, – рук.

– Сказка как сказка, – ощутив ревность, фыркнул ее штатный бойфренд Артем – он такого же возраста, а еще – боксер пугающих для своего возраста габаритов, затянутых в клетчатую рубаху с коротким рукавом и синие шорты.

Буду стараться смотреть на Олю пореже.

– Я бы хотел в Московскую академию волшебства, – вздохнул рыжий, засеянный веснушками по самое не могу двенадцатилетний – почти ровесник – тощий Вовка.

Мама позвала тупо всех, кого нашла во дворе, и никто не отказался – а в СССР много интересного досуга? – этим объясняется столь разновозрастная компания.

Еще «сказку» слушал семилетний Славик – брат Артема, «мамка за*бала, присмотри да присмотри», – пояснил он после рукопожатия. Слева от него – девятилетняя Василина, милейший светловолосый ребенок в бежевом платьице. За ними, на полу, независимо привалившись спиной к шкафу, тринадцатилетняя Таня, сейчас упершая лоб в колени, свесив длинные распущенные черные волосы. Чисто девочка‑призрак из японских ужастиков, и белое летнее платье с подолом чуть ниже колена только усиливает впечатление. А вот бретелька сиреневого лифчика – наоборот, портит.

Еще был одиннадцатилетний чумазый Мефодий, но его почти сразу после процедуры приветствия за ухо утащила откуда‑то взявшаяся разгневанная бабушка.

Татьяна шмыгнула носиком. Книжка работает! А вот Славику ожидаемо пофиг – вот были бы картинки, тогда – да.

– Чаю попьем, может? – приземленно предложил Артем.

– Сам налей – чайник на кухне, общий, – предложил я, не желая подчиняться альфачу.

Вот если он меня сначала от*издит, тогда – да.

Боксер не стал придираться к больному и пошел на кухню.

– Таня, ты плачешь? – опустилась со стула на пол поближе к подруге Оля и приобняла ее за плечи.

– Да не реви ты, – фыркнул Вова: – У меня тоже батя бухает, но я‑то не реву!

Таня заревела в голос, подскочила и выбежала в коридор, едва не врезавшись в посторонившегося Артема. Через пару секунд раздался звук открываемой и закрываемой двери.

– Дурак! – заклеймила Оля рыжего.

– Во, видел? – показал ему альфач профилактический кулак.

– Видел, – грустно подтвердил Вовка.

– Жалко, – вздохнул я.

– Да че ей будет? – проявил черствость Артем. – Есть конфеты?

– Есть, – гостеприимно признался я и повел «выживших» на кухню.

– А, Сережка, друзей привел? – выглянула в коридор пожилая, немного согнутая женщина в цветастом платочке на голове и выцветшем халатике – Зинаида Матвеевна.

– Здравствуйте! – почти хором поздоровались вежливые мы, и я ответил:

– Чай идем пить. Давайте с нами?

Улыбки ребят несколько померкли – оно, конечно, уважение к пожилому человеку, но чай пить…

– Да ну, куда я с вами, с молодыми? – с улыбкой отмахнулась она и вернулась в комнату.

Дальше по коридору – мое слабое место: зеркало, ни в одно из которых я так до сих пор и не отважился заглянуть. А ну как урод? Но теперь, когда перед глазами маячат Олины ножки, я должен знать, на что могу рассчитывать.

Не… плохо? Даже скорее с уклоном в «хорошо». Действительно – с тем самым Андроповым совершенно никакого сходства, и слава богу. Средней высоты лоб, «модельно» подстриженные черные волосы, не ушастый – это немаловажно! Следы аварии все еще при мне: зеленые впавшие глаза лихорадочно блестят – это очень выгодно подчеркивают синяки под ними. Пошлепал бледно‑розовыми тонкими губами, подвигал челюстью туда‑сюда. Даже если бы дали выбор, ничего другого я бы и не взял!

– Ты на нее, что ли? – отреагировал на шлепанье Артем, кивнув на Олю.

– У меня сотрясение, дергает, – оправдался я.

– А, ладно, – с явным облегчением на лице – не больно‑то ему хочется жертву аварии в ее же доме угнетать – он хлопнул меня по плечу.

Больно, блин!

Вошли, расселись, я достал конфеты – мама велела не жадничать, чайник закипел, и Оля взяла на себя функции хозяйки, заварив нам «тридцать шестого». Прожевав конфету, попросил ребят рассказать о себе – мы же толком не знакомились, так, по именам.

– Да че я, я как все, – пожал плечами Артем.

– У меня батя бухает, – выдал Вовка уже известный факт.

– А у меня родители – учителя! – гордо заявила Оля. – Мама – химик, а папа – математик!

Может, и сходим – нужно же как‑то омепразол «слить»? Почему бы не через маму‑химика? С другой стороны – слабоваты связи, поэтому пока не торопимся.

– А мой папа – автомеханик! – подала голосок девятилетняя Света. – А мама – библиотекарь! А ты почитаешь нам книжку, когда напишешь еще?

– Почитаю, – охотно пообещал я.

– Лучше бы про космос написал, – буркнул боксер.

– У него батя – товаровед, – сдал боксера с потрохами Вовка. – Торгаш!

– В нашей стране любой труд является почетным, – встал я на защиту отпрыска будущего самого важного человека на районе – вот наберет дефицит обороты, и все сразу это поймут.

Артем, к моему удивлению, благодарно на меня посмотрел. Да он же комплексует!

Кстати…

– А к вам на бокс записаться можно? Когда ребра заживут.

– У нас всех отличников берут, – кивнул Артем и подозрительно спросил, покосившись на Олю: – А тебе зачем?

– Если на меня в следующий раз машина нестись будет, я ей ка‑а‑ак втащу!

Ребята заржали, мне такая реакция понравилась, и остаток чаепития я, к огромной их радости, травил анекдоты. Напоследок они пообещали навещать меня чаще и пошли на улицу. Ну что, надо воровать книжку дальше!

Глава 3

После ухода ребят я наконец‑то додумался залезть в документы – как‑то и в голову не пришло, что в СССР их уже освоили. Зарывшись в шкаф, откопал свое свидетельство о рождении.

Все так: Андропов Сергей Владимирович, дата рождения – тридцатое августа 1955 года. День рождения не за горами!

Мать – Ткачева Наталья Николаевна, 02.01.1940 г. р.

Отец – Андропов Владимир Юрьевич, 01.01.1940 г. р.

Один день разницы и «залет» в четырнадцать маминых лет. А еще – запрет абортов в тот исторический период. Повезло моему реципиенту – мог и не появиться на этот свет. Маму о влиянии запрета на ее судьбу, конечно же, спрашивать не буду – плохая тема для разговора.

Однако яснее не стало – «скриншот» «википедии» из головы говорит про рождение Владимира в сороковом году, но, увы, автор странички не осилил указать точную дату. Что ж, едва ли мы бы жили в коммуналке со всемогущим дедушкой, значит, и вправду однофамильцы. А было бы жутко прикольно! Получается, я ранний ребенок, но на «ошибку молодости» совсем не похож – мама буквально на цыпочках вокруг меня бегает.

Вечером она пришла расстроенная – пыталась скрывать, конечно, но я же вижу.

– Случилось что‑то?

– Нет, все хорошо, – попыталась она отмазаться.

– Но я же вижу, что ты грустная, – не сдался я.

– Да козлы! – раздраженно махнула она рукой и пошла за ширму переодеваться. – «Нет на август путевок!» – передразнила кого‑то. – Сволочи профсоюзные, сами‑то с санаториев не вылезают, а здесь ребенок… – осеклась и грустно вздохнула.

В лагерь меня отправить хотела, подлечиться.

– Там, поди, на два года вперед все расписано, – предположил я.

– Как бы не на пятилетку, – согласилась мама, появляясь из‑за ширмы.

Задумчиво на меня посмотрела и решительно кивнула:

– Мы с тобой на следующее лето в Крым поедем! Дикарями!

– В палатке будем жить? Из котелка питаться? – сымитировал я сыновний энтузиазм.

– И ночью в море плавать! – с улыбкой добавила мама Наташа, и мы отправились ужинать.

– Как ребятам твоя книжка? – спросила она, проглотив ложку борща – сегодня у нас именно он.

– Очень понравилась, – без ложной скромности признался я.

– Давай я сама первую тетрадку Антонине Петровне отнесу, – предложила мама.

– А как я ей первого сентября цветы дарить буду, не познакомившись? – придумал я вялую отмазку.

Страшно активизироваться вот так сразу. Мне бы в школу походить, друзей завести… Ну уж нет. Прокрастинации – бой!

– Еще успеешь, – грустно улыбнулась мама.

– Неси, – решился я. – Под лежачий камень вода не течет.

– Верно, – одобрила она.

Сразу после ужина она позвонила классной руководительнице и, не откладывая в долгий ящик, понесла тетрадку. Я же прилег дописывать вторую. Хорошая продуктивность объясняется просто – сидеть дома в эти времена просто жуть как скучно! Книги с полок я читал почти все – кроме Ленина и Маркса. Как‑то вот не довелось. Но теперь, с учетом вновь открывшихся обстоятельств, надо будет скушать и частично зазубрить – у нас же здесь теократия, и без цитирования канонических текстов уважения мне не будет.

* * *

Антонина Петровна, которая сейчас в отпуске, пришла следующим же утром. Классная руководительница оказалась женщиной под пятьдесят, полуседые волосы собраны в «бублик», на глазах – очки в неудобной на вид оправе. Одета она была в закрытое летнее белое платье, расписанное цветочками.

– Здравствуйте! – поприветствовал я гостью.

– Здравствуй. Ты меня не помнишь, Сережа? – первым делом спросила она.

– Извините, – покачал я головой.

Она вошла в комнату, я закрыл дверь и предложил:

– Чаю?

– Спасибо, но не стоит, – отказалась она и посмотрела на диван.

– Присаживайтесь, – запоздало предложил я.

Она уселась, поставила на колени сумочку, я аккуратно опустился рядом.

– Тогда давай знакомиться! – жизнерадостно заявила она. – Меня зовут Антониной Петровной, я – классный руководитель бывшего шестого «бэ» и будущего седьмого.

Да я же семиклассник! Это потому, что в школу пошел в семь лет – повезло мне в августе родиться, а не в октябре, пришлось бы еще год ждать – а начальная школа в эти времена четыре года, вот и «натикало», так сказать. Если не принимать во внимание потенциальный экстернат, учиться мне еще минимум четыре года – десятилетка же обязательная.

– А я Сергей, если сдам экзамены в августе, буду учиться в вашем классе, – представился я в ответ.

– Повезло тебе тридцатого августа успеть родиться! – улыбнулась. – Родись ты после пятнадцатого сентября, пришлось бы в первый класс в восемь лет идти. – И спросила: – А ты школьную программу помнишь?

– Помню, но немецкий как корова языком слизнула, – развел я руками. – Мама принесла мне пару самоучителей, постараюсь освоить заново хотя бы на троечку.

– Моя подруга преподает немецкий на дому, – предложила репетиторские услуги классная руководительница.

– Мама говорила, но я сначала сам попробую, – отказался я. – Алфавит уже выучил! – похвастался достижениями.

А чего мне, с абсолютной памятью? Открыл, «сфотографировал», и все – уже в голове. Мне теперь секретные документы лучше даже мельком не показывать – «развидеть» уже не получится.

– Ну, если что, мой номер у вас есть, – проявила она понимание и достала из сумочки тетрадку. – Я тебе ее не отдам, – заявила она.

– Потому что понесете дальше? – с улыбкой предположил я.

– Именно! Я в районо пойду, но только ты обязательно продолжение пиши.

– А вот, дописал вторую вчера, – выдал классной руководительнице вторую тетрадь.

– Только, Сережа… – Она замялась. – Тебе точно мама не помогала?

– Совершенно точно! – покачал я головой. – Если хотите, прямо сейчас займусь третьей тетрадкой.

– Я тебе верю, но лучше проверить, – согласилась она.

Делать нечего – уселся за стол и начал возить карандашиком по бумаге. Карандашом удобнее, стер и исправил, если что не так. Прошло минут сорок, когда Антонина Петровна сочла эксперимент успешным. Ознакомившись с содержимым, убедилась, что это то же самое, и пообещала позвонить, когда у нее будут новости. Науськанный мамой, подарил ей на прощание шоколадку – за суету, так сказать.

Не желая проблем, честно засел за немецкий.

– …Ду… Ду хаст… – отложив «впитанные» самоучители, с гитарой валялся на диване.

– Шпрехен зи дойч? – весело спросила мама, входя в комнату.

– О, я! – подтвердил я.

– Я в школе тоже его учила, – по‑немецки сообщила родительница.

– А я вроде вернул и еще добавил сверху, – выговорил я на том же языке.

Акцент придется долго вытравливать, но так даже лучше – добавляет хоть какого‑то реализма.

– А что за песня? – спросила она.

– Да так, балуюсь, – отложил я инструмент. – Антонина Петровна…

– Отнесла книгу в районо, – кивнула она. – Знаю! Только ты теперь ни в коем случае не бросай.

– Не брошу, – заверил я ее.

Будто у меня занятий много!

– Ну‑ка давай проверим наш немецкий, – подхватив самоучитель, мама приземлилась рядом.

* * *

Выйти из дома первый раз я решился первого августа. Ребра не беспокоили уже почти неделю, и я старательно откладывал этот момент как мог, но теперь нужно ехать делать рентген. Действо состоится в Детской городской поликлинике, к которой я «прикреплен». Идти совсем недалеко – буквально пяток кварталов. После облучения взявшая отгул мама поведет меня в пресловутое районо – пить чай с Антониной Петровной и важными тетеньками: «Миша Добрин» им понравился, поэтому будем решать, что делать дальше.

День обещает быть жарким, поэтому надел синюю футболку, зеленые шорты и отечественные, по ощущениям – деревянные сандалии. Мама нарядилась в светлое клетчатое платье и бежевые туфельки. На голову мне положена кепка, ей – белая шляпка с искусственным цветочком.

– Такая вся летняя и воздушная! – отвесил я родительнице комплимент.

– Вот спасибо! – хихикнула она, и мы вышли в подъезд.

Его я видел, поэтому неинтересно. На двор тоже насмотрелся – из окна. Между двух домов расположена детская площадка – песочница, металлические горка, турники, брусья и опоры для натянутых веревок – в числе прочих сушатся здесь и наши вещи. Никто не ворует, нет – а кому оно надо? Редкие обладатели джинсов драгоценные штаны сушат дома. У домов и на площадке – окрашенные синей краской скамейки. Тут и там растут развесистые тополя. Неподалеку от выезда со двора припаркован одинокий «Москвич».

Помахал рукой с невыносимой скукой на лице наблюдающему за болтающимся на турнике младшим братом Артему. Тот обрадовался и начал вставать, но за мной из подъезда появилась мама, и боксеру пришлось плюхнуться обратно. Не судьба!

Покинув двор, выбрались на улицу Короленко и пошли вдоль нее. Обилие зелени оживляло пейзаж, но в целом – серенько! Нет рекламы, нет ярких витрин. Да ничего нет – даже фонари висят редко. Мрачновато здесь по ночам. Буду стараться долго не гулять – ну его на фиг, зарежут еще начинающего попаданца.

Улица просто пронзительно пуста, и, кроме редко прогуливающихся пенсионеров и играющих во дворах детей, не встретилось совсем никого – рабочий день же. Автомобильный трафик отсутствовал как таковой – тупо пустая дорога, хоть в лапту играй. С машинами вообще беда – по пути к Стромынке (такая улица) насчитал всего пяток образчиков. Эта улица была уже оживленнее – даже трамвай проехал! Помимо него, время от времени проезжали грузовики разного тоннажа и совсем редко – легковушки.

Перешли дорогу, прогулялись по дворам и вошли в обшарпанную, пахнущую хлоркой – а чем еще? – поликлинику. Уши сразу наполнились детским плачем, шумом тихих разговоров и редкими окриками. Отстояв очередь в регистратуру, отстояли очередь к травматологу, который отправил нас стоять в очереди на рентген. Некоторые вещи в родной стране совсем не изменились.

Снимок отдавать сразу никто и не подумал – придется прийти сюда завтра, уже с тетей Надей в качестве сопровождающей – отгулы у мамы не резиновые. По пути в районо, не удержавшись, угостились мороженым. Вкусно, блин! Вот и районо – старая кирпичная двухэтажка с плотно засаженной елями территорией. Кусочек был отдан под парковку – два «Москвича» и один «Запорожец». Невелики шишки, получается, раз «Волгу» не выделили. Мама быстренько меня просветила:

– Главный сейчас в отпуске, поэтому нас примет его заместитель – Степанида Ивановна.

– Запомнил! – отрапортовал я, и мы по крылечку из выщербленного мрамора вошли в очередное казенное здание.

Да что ж у вас с ремонтом‑то так плохо?

– Нам к Степаниде Ивановне, – доложила мама бабушке‑вахтеру.

– А, маленький писатель! – сверкнула она очками. – Проходите в 203‑й.

Поблагодарили и пошли.

– Может ли человек быть великим на первом этаже? – глубокомысленно заметил я на лестнице.

– Это ты хорошо придумал, – хихикнула мама.

Постучали – можно? – и вошли в кабинет.

Вот тут обстановка уже получше – даже обитый дерматином диван есть! Еще – настоящая пальма в кадке, канцелярские шкафы, печатная машинка на столе секретаря – отдельной площади ей, видимо, не полагается – и женщина со строгим лицом в очках в почему‑то показавшейся импортной оправе, в белой блузке и черной юбке. Волосы заплетены в косу, немножко омолаживая эту даму «за сорок».

Кроме этих двоих, в помещении нашлись классная руководительница и симпатичная девочка – моя ровесница, одетая в юбку, гольфики, белую рубаху с длинным рукавом и пионерский галстук. Черные волосы собраны в две косички, рядом на столе лежит красная пилотка. На левом рукаве, над пионерским значком – матерчатая полоска с тремя маленькими пластиковыми красными звездочками. Мне почему‑то стало неловко – на мне‑то галстука нет!

– Здравствуйте, – поздоровались все со всеми, и нам с мамой предложили присесть.

– Я – Степанида Ивановна, – представилась и. о. начальника. – С Антониной Петровной вы знакомы. Это – Алла Викторовна, мой секретарь, а здесь у нас… – Указала на мою ровесницу: – Солнцева Екатерина, член районного пионерского штаба.

Ути боже, какие мы важные!

– Наталья Николаевна, – представилась мама. – Это Сережа.

– Наш начинающий писатель, – добавила хозяйка кабинета.

– Хорошую ты сказку написал, Андропов! – с улыбкой похвалила меня пионерка.

– Спасибо! – поблагодарил я.

– Так… – Степанида Ивановна залезла в стол и достала оттуда пять тетрадок – именно столько занял первый том. – Это я возвращаю, Аля копию напечатала.

– Спасибо! – поблагодарил я обеих, пока мама убирала драгоценные рукописи в сумочку.

– С этой копией я пойду в гороно, – поделилась планом начальница. – А уже они, если им понравится – а им обязательно понравится, – добавила она с улыбкой, – отправятся дальше, до самого «Детгиза».

– Спасибо вам огромное! – снова поблагодарил я, а мама выставила на стол конфеты – «чаю попить».

Оплату приняли как должное, и в дело вступила моя ровесница:

– Через неделю у нас в ДК мероприятие, посвященное безопасности дорожного движения. Я бы хотела попросить тебя прийти и рассказать про аварию.

Бесплатная известность нам нужна!

– Саму аварию я не помню, – признался я. – Но могу рассказать, как невесело после нее выздоравливать.

– Годится! – одобрила девушка и грустно вздохнула: – Ты и вправду все забыл.

– Мы в одном классе учимся? – предположил я.

– Да! Я – твоя староста, – раскрыла она свою личность.

– Извини, – покаялся я.

– Ничего, ты же просто болеешь, – со светлой улыбкой покачала она головой.

– А расскажи, пожалуйста, Сережа, как ты такую сказку придумал? – перешла к более актуальной теме Степанида Ивановна.

В ответ я толкнул десятиминутную речугу на тему «фашизм», «геноцид», «правящие элиты», «несправедливость капиталистической системы» и так далее. К ее концу глаза у всех присутствующих были размером с пятак.

– А может, ты с первого сентября будешь политинформацию проводить? – ловко воспользовалась моментом новообретенная староста.

– Могу попробовать, – не стал отказываться я.

Мне же в партию вступать, такой пункт в резюме лишним явно не будет. Кроме того – как отказать такой милахе? Жаль, мала, но я готов подождать пару лет.

– Что ж, – кашлянув в кулачок, вынесла вердикт и. о. – Теперь у меня не осталось никаких сомнений – ты действительно способен написать такое. Извините, – покаялась перед нами с мамой.

Заверили, что ничего страшного, и пионерка вызвалась проводить меня до дома. Посмотрел на маму, получил одобрительный кивок, попрощался, и мы покинули кабинет.

– А ты правда ничего не помнишь? – спросила спутница, сложив ручки за спиной и заглядывая мне в лицо.

Какое замечательное любопытство в голубых глазках!

– «Ничего» – это слишком сильно, – уточнил я. – Я помню все, что не касается меня и окружающих меня людей. Еще разговариваю странно и почерк сильно испортился, – добавил то, что слышал от других.

– Бедняжка! – сочувственно вздохнула она. – А школьные предметы?

– Экзамен точно сдам, – уверенно кивнул я.

– Ты всегда хорошо учился, – покивала девочка и попрощалась с вахтершей: – До свидания, теть Свет!

– До свидания! – попрощался и я.

Бабушка махнула нам рукой, и мы вышли в пахнущее тополями лето. Новая жизнь мне очень нравится!

– Чего это ты такой довольный? – заподозрила неладное Катя.

– Дома месяц сидел, – улыбнулся я. – А ведь каникулы! Радуюсь, что гулять можно. – И предложил: – Может, лучше я тебя провожу?

– Мне в ДК нужно, – заметила она.

– И хорошо – как раз покажешь, где он. Город‑то я тоже забыл, – развел руками.

– А ты не заблудишься? – проявила она заботу.

– Не тайга же! – самоуверенно фыркнул я и спросил: – А в этом ДК английскому учат?

– В нашем ДК, – поправила меня Катя. – Там все есть – и английский, и французский, и немецкий, и испанский, и даже японский, но на него мало кто ходит – там эти, роглифы!

– Иероглифы, – поправил я.

Девушка покраснела и фыркнула:

– Просто оговорилась!

Гордо поправив косу, она ускорила шаг. Пришлось ускориться и мне.

– А как проводят политинформацию? – спросил я.

– Ты и это забыл? – вернулась она к прежнему любопытному режиму. – Но я подумала…

– Я мылю глобально! – широко развел я руками.

– «Мыслю»! – захихикала она, прикрыв рот ладошка