Инкассаторы
Глава 1
Набитый под завязку и промерзший насквозь старенький троллейбус тащился по городским улицам, скрипя всем корпусом и реагируя крупной дрожью даже на незначительные неровности на дороге. Был вечер 31 декабря 1977 года. Переполненный салон гудел от разговоров, шуток и смеха. Приближался праздник. Люди спешили к новогоднему столу. Кто-то уже начал отмечать. У окна, затянутого толстым слоем инея, сидел тщедушный мужичок с остекленевшими глазами и с интервалом в минуту делал попытки затянуть срывающимся голосом «ой, мороз, мороз, не морозь меня…». Но ему не давали: всякое творческое поползновение пресекалась сердитыми женскими окриками и требованиями прекратить орать в общественном месте. Мужичок послушно умолкал, но через минуту все повторялось сначала.
Мы, то есть я ‒ Алексей, двадцати четырех лет от роду ‒ и моя подруга Аня стояли на задней площадке в самом центре толпы, плотно прижатые друг к другу. Ни до одного из поручней дотянуться было невозможно. В задней части салона верхний поручень просто-напросто отсутствовал, а то, что от него осталось ‒ пара торчащих из потолка салона кронштейнов, ‒ было плотно облеплено руками нескольких счастливчиков. Дела у тех, кто остался без опоры, в том числе у нас с Аней, обстояли неважнецки: любое изменение скорости движения троллейбуса, не говоря уже о поворотах, заставляло толпу, семеня ногами и наступая на соседские башмаки, какое-то время двигаться по инерции. Направления были разными и менялись с периодичностью в несколько секунд. Ограничителем принудительных «танцев» служили упомянутые «счастливчики», имевшие возможность за что-либо держаться. Окружая со всех сторон неустойчивый центр, они мужественно гасили его кинетическую энергию откляченными задами и выпяченными животами. Такое положение не могло не вызывать у потрепанных пассажиров ассоциацию с прорубью и болтавшейся в ней небезызвестной субстанцией. Некоторые невыдержанные граждане даже решились озвучить эту народную мудрость вслух.
Ехали мы в гости к Аниным знакомым из одного конца города в другой. Троллейбус шел до центра и лишь уполовинивал расстояние. Дальнейшее путешествие могло оказаться еще сложнее, но тут уж как повезет. Дело в том, что новый микрорайон «Высотки», куда мы направлялись, рос как на дрожжах, при этом транспортная составляющая хромала сразу на обе ноги. Сдача обещанного трамвайного маршрута затягивалась, и перевозкой по-прежнему занимались небольшие автобусы, ходившие из рук вон плохо и безо всякого расписания. Жителей выручали «леваки», то есть принадлежавшие различным конторам автобусы, водители которых использовали свободное время для дополнительного заработка. Общественный транспорт в предновогодние вечера во всем городе ходил плохо, а уж в сторону «Высоток» его можно было и вовсе не дождаться. Оставалось рассчитывать на везение.
Наконец троллейбус затормозил на нужной остановке. В салоне к тому времени стало посвободней, и мы без приключений выбрались наружу. На улице холодно, температура опустилась ниже 25 градусов. Наискосок через дорогу высилась серая громада областного банка, построенного еще при царе на сваях из обожженного дуба. Там я служил инкассатором. Полное название учреждения звучало так: Областная контора Госбанка СССР.
Оказавшись на тротуаре, мы осмотрели друг друга при свете фонарей и рассмеялись: обувь пестрела следами протекторов чужих подошв, шапки съехали набок, а шарфы повылезали из пальто, словно кто-то третий пытался их стянуть с нас, но по неизвестным причинам не довел задуманного до конца. Зато все пуговицы на одежде были целы. Это утешало ‒ в такую холодрыгу пуговицы не помешают. Нам еще предстояло пройти два квартала до другой остановки, а затем терпеливо ждать нужного транспорта, возможно, «до посинения».
Пока приводил одежду в порядок, подумал: а не зайти ли к ребятам в банк. Может, кто-то из водителей согласится подбросить нас до «Высоток». Хотя вряд ли. Время неудачное ‒ около восьми вечера. Все, кто в графике, находились на вечерних маршрутах, а те, кто отработал днем ‒ уже давно дома. Но чем черт не шутит, рассуждал я.
‒ Забегу в банк ненадолго, узнаю насчет машины, ‒ сказал я Ане. ‒ Вдруг повезет. Сопли заморозить на остановке всегда успеем.
‒ Только не задерживайся. Я пока в магазин зайду.
‒ Ладно, я быстро.
Взять с собой Аню я не мог ‒ для посетителей банк был открыт только до обеда. Сам же мог заходить в любое время, так как рабочий день у инкассатора был ненормированным. Взбежав по гранитным ступеням и оказавшись в просторном тамбуре между входными и внутренними дверями, я поздоровался за руку с охранником Василием, которого хорошо знал, поздравил его «с наступающим» и двинулся было к внутренней двери, но не тут-то было. Парень не отпускал мою руку.
Я взглянул на Васю повнимательнее и обнаружил, что тот немало озадачен: форменная фуражка едва держалась на затылке, вытаращенные глаза свидетельствовали о наличии переполнявшей его голову важной информации, а непрерывное потирание подбородка пальцами левой руки говорило о растерянности или неполном осмыслении той самой информации, которой он был напичкан. Притянув меня за рукав, охранник привстал на цыпочки, поскольку был ниже на полголовы, и прошептал в самое ухо, хотя рядом никого не было: «У вас там ЧП. Если выпивши, не ходи».
Слова «у вас» означали: в отделе инкассации, который располагался на первом этаже справа от входной двери. Я почувствовал досаду: не повезло. Раз ЧП, то о машине можно забыть. При ЧП никто из водителей не рискнет отлучаться из банка, чтобы обеспечить мне комфортную поездку в «тьмутаракань».
Василий хотел добавить что-то еще, но в этот момент фуражка соскользнула с его затылка и шлепнулась козырьком вверх на пол, мокрый от растаявшего снега, который нанесли на своих башмаках входившие с улицы люди. Чертыхаясь, он отпустил мою руку, быстро поднял фуражку и начал стряхивать с нее воду.
Не став дожидаться продолжения, я приналег на массивную дверь, ведшую в вестибюль, одновременно проклиная в душе того гада, кто позволил себе напиться раньше времени. Я был уверен, что дело именно в пьянке: ну какое еще, скажите на милость, происшествие может случиться в канун Нового года? Наверное, поэтому меня не очень удивило распростертое на кафельном полу мужское тело с расстегнутыми по всей длине рубашки пуговицами и в приспущенных брюках. Это был молодой инкассатор Артур. Он лежал на спине с раскинутыми в стороны руками, метрах в двух от двери в наш отдел. Картина, конечно, была из ряда вон… Подобного под сводами самого авторитетного здания в городе (после обкома, естественно) мне наблюдать еще не доводилось…
«Действительно ЧП, ‒ подумал я, неприязненно глядя на Артура. ‒ Угораздило же так нажраться»…
Глава 2
В советские времена слово «корпоратив» не употреблялось, но это вовсе не означило, что в канун праздников сослуживцы не поздравляли друг друга и не накрывали праздничные столы. Правда, делалось это келейно и, как правило, на собственные деньги ‒ в складчину.
В большинстве своем народ с удовольствием шел на работу 31 декабря, особенно если это предприятие или учреждение с нормированным рабочим днем. Сотрудники прибывали принарядившимися и с сумками, в которых лежало выполненное «домашнее задание»: салаты, пироги, торты, алкоголь, соки и другие продукты, предназначенные для посиделок. Делами занимались (или делали вид, что занимались), как правило, до обеда. Затем могло быть короткое общее собрание, и уж после него переходили к основной программе дня ‒ застолью. В больших учреждениях столы накрывались в каждом отделе. Долго не засиживались, особенно замужние женщины, которым еще предстояло напряженно потрудиться дома, чтобы создать для семьи праздничную атмосферу.
Совсем по-другому чувствовали себя сотрудники аварийных служб, пожарных частей и правоохранительных органов, заступавших в этот день на дежурство. Одни, обычно это молодые люди, сетовали на судьбу-злодейку и ругали начальство, не дававшего им продыху, другие относились к дежурству подчеркнуто спокойно, а третьи подмигивали коллегам и, как бы в предвкушении, потирали руки.
Последние ‒ потенциальные залетчики, принесшие с собой спиртное. Они выпивали сами и подбивали к этому сослуживцев, заверяя их, что дежурство пройдет гладко, и никто ничего не заметит. А если что и произойдет, то никто особо принюхиваться к ним не будет ‒ ведь начальство и граждане тоже празднуют, значит, наверняка будут поддатыми. Кроме того, имеется мускатный орех, который напрочь убивает запах алкоголя, уверяли подмигивающие оптимисты.
Доля истины в этом рассуждении есть, но только доля. Лично мне доподлинно известны случаи, когда на место происшествия или просто для проверки в праздничную ночь приезжали абсолютно трезвые и дотошные начальники. Таких мускатным орехом не проведешь.
Что касается нашего отдела инкассации, то никаких столов, ни по какому поводу там никогда не накрывали. Даже идея такая не обсуждалась. Табу. В сравнительно небольшом помещении постоянно находились начальник, заместитель и дежурный, позади которого стоял большой железный шкаф с оружием. Справа от входа ‒ оружейная комната с окошком напротив дежурного. Через него он передавал нам перед оправкой на маршруты пистолеты Макарова с двумя магазинами и колодку с шестнадцатью патронами. Оружейка была обита оцинкованным железом, вдоль стен тянулись широкие прочные полки. Их использовали для заряжания и чистки пистолетов. Сдать после работы грязное оружие было невозможно. Опытные дежурные, сами в прошлом инкассаторы с многолетним стажем, следили за этим строго.
Были в железном шкафу и автоматы, точнее пистолеты-пулеметы Шпагина (ППШ) образца 1941 года. На них нужно было иметь отдельное разрешение, и выдавались они при выездах в командировки ‒ один на команду инкассаторов. Мне это оружие нравилось ‒ на 50 метров било точно, а скорострельность просто поражала. В реальных условиях использовать ППШ не довелось, и слава Богу.
«Посиделки» в отделе устраивались лишь в трех случаях: для проведения общего собрания, еженедельной политинформации и ежедневного инструктажа перед выездом на маршруты. Каждой бригаде в течение рабочего дня нужно было обслужить два маршрута. Делились они условно на дневной и вечерний. Были также один поздний и пара утренних. Утренние маршруты, как правило, доставался нашим «аксакалам» предпенсионного и пенсионного возраста. Он заключался в развозе наличности по городским сберкассам. После обеда та же бригада забирала у них излишки и привозила обратно в банк. К пяти вечера «аксакалы» были уже свободны. Правда, ложка дегтя в этой «блатной» работе всё же имелась: утром, помимо развоза наличных денег, старикам приходилось инкассировать ТТУ (трамвайно-троллейбусное управление) и автобусный парк. То есть таскать мелочь, упакованную в алюминиевые чемоданы числом от пятнадцати до двадцати. Чемоданы были хоть и небольшими, но тяжелыми ‒ даже молодые кряхтели от натуги. В ТТУ тащить их нужно было по узкой дорожке метров тридцать. Ближе машина подъехать не могла из-за разбитых перед входом двух огромных клумб. Когда деньги сдавала кассир по имени Зина, высокая, крупнотелая и веселая женщина, старички приободрялись ‒ не было случая, чтобы она не помогла им в перетаскивании «багажа». Как-то (еще до моего прихода) Зина в шутку обратилась к нашему Ивану Николаевичу, ветерану Великой Отечественной войны, самому крупному мужчине в отделе:
‒ Сдавил бы ты меня, Ванечка, своими лапищами. Соскучилась я по мужицкой силе. Изменять жене не обязательно, просто обними покрепче.
Иван, включаясь в игру, подошел к Зине.
‒ Разве что не изменяя, ‒ сконфуженно пробубнил он, неуклюже обхватывая женщину «лапищами».
Та притворно ойкнула и повела глазами, изображая блаженство. Потом, отсмеявшись, расправила мясистые плечи, ухватила за ручки два чемодана и повернулась к инкассаторам.
‒ Чего застыли, гусары? Давайте грузиться, что ли?
С тех пор «обнимашки» и совместное перетаскивание «багажа» стали традиционным мероприятием. В этом я убедился сам, попав однажды на ранний маршрут вместе с Николаевичем. Позже мне рассказали, что у Зины есть муж и что живут они душа в душу не один десяток лет. Вот только ста́тью супруг не вышел: был он невысокого роста и худощав.
Еще одно неудобство заключалось в выделяемом для этих маршрутов транспорте. Ни один из стареньких легковых автомобилей, имевшихся в то время в распоряжении отдела, общего веса чемоданов выдержать не мог, да они бы туда просто не поместились. Поэтому «аксакалам» выделялся грузовой фургон с диагональными белыми полосами по бокам и табличкой «Связь» на лобовом стекле. Чаще это был полуживой ГАЗ-51. Так что и по части комфорта ранний маршрут проигрывал. Единственным его плюсом, который, однако, с избытком перекрывал все минусы, оставалась возможность провести вечер по своему усмотрению.
Глава 3
Употребление спиртных напитков на работе считалось чрезвычайным происшествием, но не всегда заканчивалось увольнением. Учитывались степень опьянения провинившегося («экспертиза» проводилась дежурным или начальником, если тот был в отделе, на глазок), его поведение в момент фиксации «алкогольной интоксикации» (лучше сразу во всем признаться и раскаяться, повесив голову), а также «былые заслуги», заключавшиеся в отсутствии взысканий, добросовестном отношении к служебным обязанностям и участии (без этого никак) в общественной жизни коллектива. При удачном раскладе нарушителя трудовой дисциплины прощали, но рублем все равно ударяли ‒ лишали квартальной премии. Неприятно, конечно, зато послужной список оставался безупречным.
А соблазнов у инкассатора на маршруте было немало, особенно в праздники. Втихаря отмечали практически во всех магазинах ‒ и в промышленных, и в продуктовых. Старшие кассиры, сдававшие деньги, всегда радовались прибытию инкассатора, поскольку, ожидая его приезда, были вынуждены сидеть в одиночестве в своих кабинетиках-клетках, выключенные из бурной застольной деятельности коллег по торговой точке.
Многие из них, сдав сумку с деньгами, просили задержаться «на секунду», куда-то уносились и быстро возвращались, держа в руках рюмку водки и бутерброд с чем-нибудь дефицитным, например, с «Московской» копченой колбасой или красной икрой. Ну, от вкусного бутерброда отказываться глупо, да и мало кто отказывался. Тем, кому не довелось испробовать советских копченых колбас ‒ «Московской» и «Сервелата», ‒ действительно изготовленных по ГОСТу, на всякий случай поясню: одноименные изделия, наводнившие российские прилавки после развала страны, оказались по сути лишь жалкой пародией на классические произведения «гастрономического искусства», созданные в СССР. В открытой продаже этот продукт в нашем городе практически не встречался, директора магазинов с такой изобретательностью прятали его от ОБХСС и контролирующих организаций, что найти заначку, не зная местонахождения, было нереально. Однажды, перед ноябрьскими праздниками, директриса небольшого магазина, сдавая деньги, посмотрела на меня влажными глазами и сообщила, что давно ко мне присматривается, и каждый раз, когда я приезжаю, не может сдержать слез ‒ уж очень я похож на ее любимого сыночка, которого полгода назад забрали в армию. Потом, вытерев слезы и накинув рабочую телогрейку, женщина махнула мне рукой, приглашая следовать за ней. Через заднюю дверь мы вышли к пристройке, где складировалась освобожденная от продуктов тара. Открыв секцию с пустыми бидонами из-под молока и сметаны, она вынесла на улицу несколько емкостей и по проделанному коридору пробралась к нужной, вытащив из нее две палки «Московской» колбасы. Одну, побольше, она вернула на место, другую, поменьше, передала мне, предварительно завернув ее в обрывок оберточной бумаги. «Ничего себе, тайник. В жизни не догадаешься», ‒ подумал я, залезая в карман за деньгами. Директриса мою попытку рассчитаться пресекла словами: «Это подарок от меня, на праздник». Сегодня многие наверняка обиделись бы на знакомых за подобный презент, но в середине 70-х съестной дефицит фактически уподоблялся ценным вещам, превосходя по значимости какой-нибудь там одеколон вместе с хлопчатобумажными носками. Лично я был польщен и, принимая маленький сверток, уже представлял округлившиеся от удивления глаза друзей, получивших на закуску «нечто слюноотделительное». Так Сашка, мой товарищ со школьной скамьи, называл весь дефицит, продаваемый из-под полы.
А что касается предложенной рюмки… К ней лучше не прикасаться, проигнорировать. Ибо привести она может к последствиям весьма печальным. После первой ободряющей, скорее всего, последует вторая, третья, четвертая… и так далее, по числу оставшихся на маршруте магазинов. Молодой организм обычно требует продолжения «банкета». После новых возлияний инкассатор начинает чувствовать себя героем, нарочито грубо проталкиваться сквозь толпу, хамить возмущенным гражданам и демонстрировать готовность померяться силой. Бдительность теряется, появляется риск принятия негодной (неправильно опломбированной либо поврежденной) сумки, а то и вовсе ее утраты. В общем, неприглядная картина. Подобное случалось редко, но все же случалось. От таких «героев» освобождались быстро и решительно. Большинство же ребят либо отвергали угощения, либо умели вовремя остановиться. О том, что они приняли на грудь, говорили лишь двигавшиеся челюсти, перетиравшие кусочек мускатного ореха или лавровый лист. Жевательные резинки в то время не продавались.
Наш автомобильный парк состоял из нескольких легковых «газиков», прозванных в народе «бобиками», в основном с брезентовым верхом, двух «уазиков», двух «Волг» (ГАЗ-21 и ГАЗ-24 первого выпуска) и латанного-перелатанного «Москвича-408». Грузовые автомобили были представлены двумя фургонами на базе ГАЗ-51 и ГАЗ-52. Понятие о бронированных кузовах отсутствовало напрочь. Связи тоже не было. Основным критерием исправности машины был: ездит ‒ и ладно. Но ездили не все. Можно сказать, ездили по очереди ‒ каждый день кто-то из водителей простаивал в гараже из-за ремонта. Транспорта для закрытия всех инкассаторских маршрутов не хватало, поэтому банковское руководство было вынуждено брать в аренду две «Волги» из таксопарка вместе с таксистами. Это означало, что две бригады выезжали на маршруты с посторонними невооруженными людьми, в головах которых роились неизвестно какие мысли. Правда, паспортные данные таксистов были известны, они хранились вместе с собственноручно заполненными ими анкетами в сейфе у начальника отдела. Подстраховка ‒ так себе, но все же лучше, чем ничего.
Не вызывала оптимизма и «недостача» в бригаде третьего ствола. Как нетрудно догадаться, оружие таксисту не выдавалось. В случае нападения ему оставалось либо бежать со всех ног, либо сдаваться. Кстати фактор недовооруженности был использован разбойниками в самом начале 1970-х. После того как инкассатор-сборщик скрылся за дверью торговой точки, один из налетчиков спокойно подошел к машине и дважды выстрелил через стекло в старшего инкассатора, сидевшего на заднем сиденье. На маршруте тот был обязан следить за обстановкой, выдавать сборщику пустые сумки и принимать полные, с выручкой, которые складывались им в стоявший между колен большой прочный мешок. Он-то и был целью бандитов. Мешок вытащил наружу напарник стрелка, проникший в машину через переднюю пассажирскую дверцу. Несколько секунд ‒ и оба растворились во тьме. А что в это время делал таксист? Ничего. После первого выстрела он обхватил голову руками, склонился к рулю и просидел так до возвращения сборщика.
Медикам удалось спасти раненного инкассатора, бандитов через несколько дней поймали. Перепуганного таксиста в банке больше не видели. Тем временем московское начальство, реагируя на разбой, потребовало повысить бдительность на маршрутах и улучшить взаимодействие с милицией, представители которой должны присутствовать в местах проведения инкассаций. О приобретении дополнительных служебных автомобилей для региональных банков никто даже не заикнулся. Таксопарки областных и республиканских центров по-прежнему продолжали исправно поставлять машины кредитным учреждениям для инкассаторских нужд.
Года через три после описанного случая произошел еще один инцидент с участием таксиста. Я тогда только устраивался в отдел. Случилось это в начале лета вечером. Везший инкассаторов водитель решил показать свою удаль на свободной от светофоров дамбе, которая вела к мосту через местную речку, делившую город пополам. Водитель мчался как угорелый, давя на клаксон и совершая рискованные обгоны. Последний маневр, уже перед самым мостом, получившим прозвище «горбатый», оказался роковым. В дежурных сводках о таких случаях обычно пишут: «не справился с управлением». В итоге «Волгу» вынесло через трамвайную линию на встречную полосу, где она ударилась передними колесами о бордюр, подпрыгнула и, не касаясь земли, долетела до реки. Сидевший впереди сборщик получил сильные ушибы грудной клетки и головы. Однако сознания не потерял и позже сумел самостоятельно выбраться через переднее окно. Худощавому парню Рустему, сидевшему сзади, повезло меньше: при ударе о бордюр его бросило головой вперед. Лбом он снес зеркало заднего вида и вышиб уже дышавшее на ладан (после соприкосновения с головой сборщика) ветровое стекло. До воды он не долетел, упав у самой ее кромки несколько левее полузатопленного автомобиля. Сборщик по имени Евгений, отслуживший три года на флоте, вышел на шоссе и, демонстрируя пистолет (сначала пробовал без него, но все проезжали мимо), остановил легковушку. Водитель, вникнув в ситуацию, пообещал вызвать милицию из первого же встретившегося на пути телефона-автомата. Обещание он свое выполнил.
А что же таксист? Тот оказался активным парнем. Умудрившись выпрыгнуть из машины до ее падения в воду и пострадав меньше других, он просто отбежал от места происшествия метров на сто и издали наблюдал за происходящим. Некрасиво поступил. Позже он заявил следователю, что пошел звонить в милицию, но не смог найти телефона. К своей машине он подошел, когда на месте уже работала следственно-оперативная группа.
Деньги выловили все. Хоть в этом повезло. Из мешка вылетели лишь несколько сумок, которые благодаря металлической окантовке не отправились в путешествие по водной глади, а спокойно опустились на дно, где и дождались своих спасителей.
Рустему пришлось несладко: больше десятка швов на голове, три из которых (самые длинные и уродливые по форме) расположились на лбу над самой переносицей, сотрясение головного мозга, пара сломанных ребер, многочисленные ссадины и порезы. Выйдя из больницы, он попросил перевести его из инкассаторов в водители, благо права у него были ‒ получил их в армии на срочной службе. Начальник обещал подумать, и на следующий день вручил Рустему ключи от того самого латанного-перелатанного «москвичонка» красного цвета, который, когда был на ходу, использовался для курьерской работы. На маршруты же выезжал лишь в крайних случаях, когда другой замены сломавшемуся автомобилю не было. Парень был доволен сменой деятельности и с энтузиазмом взялся за ремонт своей малолитражки, проклятой другими водителями и давно уже заслужившей место на свалке.
В один из солнечных воскресных дней, недели через две после того как Рустем приступил к ремонту, я вышел во двор банка после короткого дневного маршрута, чтобы узнать в гараже, не едет ли кто в сторону моего дома. Глупая, конечно, попытка ‒ в выходные дни никто в банке не задерживался: отработал свои часы и испарился. Да и что делать водителю в моем спальном районе, где даже приличных магазинов не было. Родственников, как я успел выяснить, там тоже ни у кого не было. Умом понимая бесполезность идеи, все же решил попытать счастья. Хотелось быстрее попасть домой, чтобы переодеться и отправиться к друзьям на запланированную накануне вечеринку. Мой вклад в мероприятие ‒ бутылка «коленвала» за 3 рубля 62 копейки ‒ находился в матерчатой сумке, которую я держал в руке. Народное название «коленвал» (коленчатый вал) бутылка получила из-за свой этикетки, где буквы, составляющие слово «водка», выполнены в скачущем порядке ‒ одна выше, следующая ниже, и так далее.
Повернув к гаражу, я увидел, что ворота открыты и из них своим ходом выезжает «латанный-перелатанный». За рулем сидел Рустик со счастливой улыбкой на лице. Он поддал газу, заложил вираж, сделал несколько кругов по двору, а затем резко остановился, проверяя надежность тормозов. Махнув мне рукой, открыл пассажирскую дверь. Я сел рядом и осмотрелся: цвет верхней обшивки из светло-бежевого превратился со временем в темно-серый, передняя панель покоцана, словно ее специально ковыряли ножом, вместо радиоприемника ‒ торчащие провода. Сиденья, выглядевшие пожеванными, в некоторых местах лопнули, открывая доступ к своим внутренностям. Замки́ на форточках отломаны. Сзади вместо дивана ‒ ящики с какими-то инструментами и запчастями. Проследив за моим взглядом, Рустем снова улыбнулся.
‒ Салоном еще не занимался, завтра начну, все отмою, подштопаю, чехлы на сиденья уже подготовил, ‒ сообщил он. ‒ А ты чего в гараж шел? Надеялся найти попутку до дома?
Я кивнул и с надеждой взглянул на собеседника.
‒ Нет, брат, не выйдет. В гараже только полупьяный Петюня, как всегда свечи меняет. От жены прячется. Я тоже не в счет: во-первых, не уверен, что моя «ласточка» по дороге не выкинет какой-нибудь фортель, во-вторых, у меня нет путевого листа, а в-третьих, хочу выпить с тобой за успешный ремонт. ‒ Рустик повернулся назад и достал такую же, как у меня, матерчатую хозяйственную сумку. ‒ Одному пить тошно.
На свет появились бутылка вина «Агдам», нехитрая закуска и два складных пластмассовых стаканчика.
‒ Так у тебя же Петюня есть для этого дела, ‒ напомнил я.
‒ А ты с ним когда-нибудь пил? Нет? Ну, когда попробуешь, сам поймешь, а я не хочу себе настроение портить, ‒ сказал он, срезая ножом пластмассовую пробку с зеленой бутылки.
Я посмотрел на часы. Решил, что полчасика погоды не сделает и что, в случае чего, домой заезжать не буду, а сразу отправлюсь к друзьям. Мы чокнулись, пожелали «москвичонку» крепкого здоровья, выпили и достали сигареты. Рустем рассказал, как чинил машину, и на какие хитрости шел, чтобы достать нужные запчасти. Попутно обругал Петюню, вечно совавшегося с бестолковыми советами. После второго захода я узнал, что мы с ним ровесники, что пока он живет с родителями и что скоро переедет к своей девушке, на которой решил жениться. Но в ЗАГС собирается пойти только после того, как его челка отрастет до бровей, чтобы скрыть шрамы, оставшиеся после аварии.
‒ Не хочу выглядеть на фотографиях уродом, ‒ нахмурился он. ‒ Фотки эти на всю жизнь, их не переделаешь.
Я с трудом представлял себе жениха с детсадовской челкой до бровей. По-моему, гораздо благоразумнее попросить фотографа заретушировать шрамы на снимках. Уже открыл было рот, чтобы высказать свое мнение, но в последний момент передумал: Рустик был не дурнее меня, наверняка и сам рассматривал этот вариант, но раз решил отращивать челку, значит, так ему будет комфортнее. Не мое это дело.
‒ Хочешь на водительском месте посидеть? ‒ неожиданно спросил он.
‒ Конечно хочу, ‒ ответил я, выбираясь из машины.
Усевшись за руль, я осмотрел немногочисленные приборы, взялся рукой за рычаг переключения передач, располагавшийся на рулевой колонке, и попросил научить меня пользоваться им. Он показал, как «втыкать» ту или иную передачу, а затем спросил:
‒ Когда-нибудь водил машину?
‒ Да, ‒ солгал я, имея о вождении лишь самое общее представление.
‒ Ладно, сделай пару кругов.
Я завел двигатель, включил первую и, как учил знакомый автолюбитель, стал плавно отпускать сцепление, одновременно нажимая на педаль газа. Ничего не произошло, мотор заглох.
‒ Ты сильнее дави на газ, я потом отрегулирую подачу топлива, ‒ сказал наблюдавший за мной Рустик. ‒ Уверенней все делай, а то опять заглохнет.
И я сделал, уверенно вдавив педаль чуть ли не в пол. «Москвичонок», стоявший метрах в десяти от задней стены банка, взревел, и рывком бросился вперед прямо на препятствие. С перепугу я бросил педаль газа и резко вывернул руль влево. Лобового столкновения удалось избежать, но правый край переднего бампера при повороте все же чиркнул по кирпичной кладке. Машина, доехав до края стены, заглохла. Я нажал на тормоз. Бампер с лязгом упал на асфальт. Рустик за время сверхкороткого путешествия не проронил ни слова ‒ он просто сидел, откинувшись на спинку кресла, и смотрел куда-то вдаль через ветровое стекло. Мне стало стыдно. Я поднял свалившуюся на пол сумку, достал из нее бутылку «коленвала», купленную для вечеринки, и повертел ее в руке.
‒ Надо бы емкости ополоснуть, а то в них вино было, ‒ сказал я как можно равнодушнее, разглядывая этикетку.
‒ Сейчас всполосну, ‒ подал, наконец, голос Рустем, сплющивая в «таблетку» складные стаканчики.
Он уже подходил к воротам гаража, как в проходе появился Петюня ‒ худой человек маленького роста со всклокоченной седой головой, смахивающий на растрепанного воробья. Сходство увеличивали короткий острый нос и нервные порывистые движения ‒ вспугнешь, тут же улетит. На вид ему можно было дать лет пятьдесят.
‒ Чего это у тебя тут загремело?
‒ Бампер отвалился, ‒ ответил Рустем, пряча за спину сложенные стаканчики и демонстрируя хромированную железяку, которую нес в другой руке.
‒ А я тебе говорил: проверь бампер. Его отрывали уже, когда зимой из сугроба «Москвич» вытаскивали. Говорил же я тебе: он на соплях держится. Хорошо, что не на дороге отвалился… Было бы тогда делов. Ладно, пошел я. Запрешь потом все.
Когда Петюня нетвердой походкой направился к выходу, я пригнулся к сиденью. Но тот даже не взглянул в сторону «Москвича», продолжая бормотать о бестолковой молодежи, которая не слушается старших и которой все едино ‒ «что в лоб, что по лбу». Рустем облегченно вздохнул и скрылся за гаражными воротами.
Дома я оказался поздним вечером, шел одиннадцатый час. О походе к друзьям не было и речи: во-первых, поздно; во-вторых, не с чем; в-третьих, не хотелось. Немного беспокоила мысль о том, что я их подвел ‒ все же они рассчитывали на мою бутылку, ‒ но, поскольку извиниться перед ними в тот момент я не мог (мобильных телефонов тогда не было, а стационарными обеспечивались лишь единицы), то и чувство вины меня вскоре покинуло. Зато проведенный день вспоминал с удовольствием, находясь, почему-то, в полной уверенности, что приобрел себе хорошего товарища. Кстати я был на свадьбе у Рустика. Он действительно отрастил челку до бровей, но выглядела она не так страшно, как я предполагал. Спасибо парикмахеру, что его причесывал.
Глава 4
С Петюней я познакомился поближе в командировке. В дальней поездке, когда все в одной упряжке, характер каждого члена команды раскрывается особенно ярко. Командировки для нас были обычным делом. Примерно раз в месяц мы отправлялись колесить по районным центрам нашей области, развозя местным банкам наличные деньги. От них же, как правило, везли ветхие банкноты, подлежащие утилизации. Чаще ездили на машинах, но иногда, чтобы добраться до удаленных районов, обращались к услугам железной дороги. Полностью выкупали одно купе, по очереди дежурили в коридоре, а при погрузке и разгрузке мешков запирали межвагонные двери, предотвращая тем самым хождение пассажиров. Иногда пользовались самолетами местных авиалиний и даже катерами, которые при необходимости предоставлялись местными исполкомами. Чиновники никогда от нас нос не воротили, потому что понимали важность нашей работы: строительство коммунизма затягивалось, и деньги по-прежнему оставались важнейшим средством существования советского народа.
Первая моя поездка по области на Петюниной машине состоялась в начале октября 1974-го, спустя четыре месяца после устройства в отдел. За ним был закреплен грузовик ГАЗ-52 с обитой железом длинной деревянной будкой кустарного производства. Она соединялась с кабиной посредством короткого рукава длиной около 20 сантиметров, выполненного из прочного брезента и искусственной кожи. Делалось это так: стекло из заднего окна кабины вынималось и точно такое же вырезалось в будке. Затем оба эти отверстия соединялись с помощью брезента. Изнутри «труба» утеплялась войлоком и декорировалась дерматином. Таким образом, импровизированное окно (мы называли его амбразурой) обеспечивало голосовой, визуальный и физический контакты между членами бригады. При работе в городе через него сборщик, сидящий в кабине, передавал сумку старшему, находившемуся в будке. В командировках диспозиция менялась: пассажирское место в кабине занимал старший бригады, а двое его подчиненных лежали в кузове.
Почему лежали? Все просто. Построенный неизвестными умельцами фургон едва возвышался над кабиной «ГАЗона». Даже Петюне, имевшему рост «от горшка два вершка», приходилось склонять голову. Люди же высокого роста, такие как я, были вынуждены кланяться в пояс. И это в пустом, так сказать, помещении. Но в командировку пустыми, ясное дело, не ездят. На пол фургона ближе к кабине обычно укладывали в два слоя банковские мешки с несколькими десятками пачек в каждом. Все пачки туго перевязаны шпагатом и опломбированы. В них по тысяче купюр, разделенных на десять столистных корешков, которые в свою очередь оклеивались цветной банковской бандеролью. Цвет их зависел от номинала банкнот. Мешки, одновременно плотные и эластичные благодаря наличию в грубой ткани шелковой нити, тоже опломбированы. Во всех случаях использовалась только свинцовая пломба, никакой аналог типа пластмассы не признавался. Мелочь в таких же в мешках складывали возле двери. Общая сумма составляла несколько миллионов (по тем временам ‒ баснословные деньги) и зависела от количества филиалов, значившихся в маршрутном листе. А поверх всего этого богатства, независимо от времени года, укладывались овчинные тулупы, служившие инкассаторам постелью. После погрузки в фургоне можно было либо сидеть, что проблематично при движении, либо лежать.
Наша бригада состояла из четырех человек: старший ‒ Марат, которому перевалило за тридцать, мой ровесник Валера, водитель Петюня и я. Мы с Валеркой лежали на тулупах. Под рукой пистолеты Макарова в кобурах и автомат ППШ в чехле с отсоединенным дисковым магазином на 71 патрон.
То, что тулупы кишели блохами, я узнал гораздо позже, когда пытался спать на одном из них в нашей оружейной комнате, чтобы утром сдать привезенные поздним вечером из командировки ценности. Заснул моментально, но уже через полчаса проснулся от того, что все мое тело горит, зудит и чешется одновременно. Я выскочил в отдел, где горело дежурное освещение и начал, подвывая от нестерпимого зуда, чесаться. Из-за своего стола поднялся пожилой дежурный Фарид Ильхамович, которого все звали Ильхамыч, подошел ко мне и ласково спросил, какой дурак мне посоветовал раздеться до трусов? Продолжая расчесывать места укусов, я ответил, что никто не советовал. Он кивнул и, сдерживая смех, попросил принести злосчастный тулуп. Я принес, попутно отметив, что два других инкассатора сладко спят и даже не шевелятся. Правда, спали они в тренировочных хлопчатобумажных костюмах. Увидев на тулупе цифру «4», дежурный заявил: «Теперь все понятно». Оказалось, что эту шубу он дней десять назад давал «баламуту Женьке» (тому самому, что попал в ДТП вместе с Рустемом), которому приспичило в свой выходной поехать на зимнюю рыбалку. Он клялся через пару дней вернуть тулуп «в лучшем виде», но принес лишь через неделю. И как раз в эту неделю начальник приказал пересыпать каким-то средством на основе дуста все имевшиеся в отделе тулупы, вынести их на мороз, выбить палками и почистить щетками. Распоряжение было добросовестно выполнено: меховые изделия были вычищены, высушены, свернуты в рулоны и уложены в незапирающийся шкаф, стоявший в оружейке. Все, кроме одного, находившегося у Женьки. Он принес его после того как мы уехали в командировку, взяв с собой пару чистых шуб. Принес и втихаря засунул к остальным. Дежурный не видел, а то не позволил бы «распространять заразу». Теперь «из-за этого раздолбая» придется снова затевать «полную дезинфекцию», сокрушенно заключил он. В общем, получилось так, что по возвращении из поездки мои коллеги улеглись на тулупы, находившиеся с нами в машине, а я вытащил для себя из шкафа тот, что лежал поверх остальных, то есть самый блохастый.
В следующей чистке тулупов я сам принял участие. Мне дали тяжелую палку и поручили проведение «самой ответственной операции» по выколачиванию на морозе из длинной шерсти дуста, пыли и всего, что там водилось. К заданию я отнесся ответственно: бил «аккуратно, но сильно», именно так, как обещал Козодоеву Лёлик в «Бриллиантовой руке». Больше других досталось, разумеется, номеру четвертому.
Интересный парень этот Женька. Такие качества как полное бескорыстие, благодушие, готовность в любой момент прийти на помощь благополучно уживались в нем с откровенным пофигизмом и безалаберностью. Чего сто́ит один только фортель, который он выкинул после свадьбы. Возвращаясь из ЗАГСа в свою однокомнатную «хрущевку», высокий плотного телосложения Евгений взял на руки молодую жену Леру, учительницу начальных классов, и, нежно прижимая к груди, поднял пешком по лестнице на пятый этаж. Под аплодисменты занес в квартиру, поцеловал в губы и усадил за праздничный стол. Гостей было немного ‒ лишь несколько родственников с обеих сторон. Посидели по-семейному, пару раз крикнули «Горько!», поговорили по душам и довольные разошлись. Теща даже прослезилась от умиления: какой у нее зять хороший ‒ сильный, скромный, малопьющий. На следующий день после работы Женька, как и обещал, отметил это наиважнейшее в жизни событие с нами. При этом так торопился домой, что покинул компанию, не дождавшись окончания пирушки. Но до дома он добирался, видимо, каким-то замысловатым путем, так как в квартиру вернулся лишь глубокой ночью в невменяемом состоянии, неся на руках пьяную вокзальную шлюху. Бросив ее на кровать, он очень удивился, что там уже кто-то есть. Поднялся шум. Выяснение отношений закончилось тем, что Женька со скандалом выставил босую жену за дверь, напоследок обозвав ее воровкой за то, что она успела забрать свое платье, висевшее на спинке стула…
Учительница у него больше не показывалась. Не смогла простить. Да он и не настаивал. На том и завершилась его супружеская жизнь. Но обручальное кольцо Женька не снял, продолжал носить, наловчившись с первой попытки открывать им пивные бутылки. Вещь оказалась полезной.
Лежа на миллионах, мы с Валеркой смотрели через свою амбразуру в ветровое стекло кабины. Моросил мелкий скучный дождик, вызывая у всех зевоту. Город оставался позади. Впереди ‒ три районных центра. Это была моя первая длительная поездка на Петюниной колымаге, не разгонявшейся более 60 километров в час даже на зеркально ровной трассе. Малосильность машины стала вечной головной болью Петюни, мечтавшего о мощном моторе и скоростных рекордах.
Петюне ‒ Петру Афанасьевичу Пологову ‒ шел пятьдесят первый год. Когда он говорил или улыбался, в глаза бросались выросшие как попало разнокалиберные зубы. Неизменной его одеждой был мятый форменный костюм синего цвета, висевший на нем как на вешалке, военная рубашка и обычная гражданская кепка в темную крапинку, которую он носил набекрень, чтобы не падала на глаза. Надо сказать, любая одежда, даже купленная с примеркой в магазине, была ему велика из-за малого роста и потому смотрелась комично. Супруга взяла на себя функцию по укорачиванию брюк, но вмешиваться в конструкцию пиджаков категорически отказалась. «Я тебе в швеи не нанималась, хочешь ушить ‒ неси в ателье», ‒ сказала она однажды, и больше к этому вопросу в семье не возвращались.
Мне нравилось наблюдать за работой Петюни в кабине. Его стиль вождения я назвал «ни секунды покоя». Постоянно ерзая и слегка подпрыгивая на сиденье, он неустанно крутил головой, периодически поправлял кепку, а затем той же рукой машинально ощупывал внутренние карманы своего пиджака. Будто крестился, только на католический манер ‒ всей пятерней и слева направо. Особенное удовольствие доставляла сцена переключения передач: выжимая педаль сцепления, Петр Афанасьевич практически полностью уходил под приборную панель, оставляя на уровне руля лишь голову и руки. Если бы в этот момент кто-то случайно взглянул со стороны, то непременно решил бы, что машина движется без водителя.
Насмотревшись на мельтешащего впереди Петюню, я начал было погружаться в сон, как вдруг почувствовал, что «ГАЗон» остановился. Посмотрел в амбразуру: стояли мы на обочине посреди полей, с обеих сторон отделенных от дороги высокими кустами, высаженными для задержания снега на пашне.
‒ Похоже, один скат подтравливает, что-то влево ведет, ‒ сказал Петюня, ни к кому не обращаясь. ‒ Пойду гляну, ‒ добавил он.
Марат молчал до тех пор, пока не захлопнулась водительская дверца. Потом, вздохнув, покачал головой.
‒ Опять Винторез за старое принялся, нашел, кого дурить. Ладно, я тоже пойду. Трофей добывать.
После этих слов он осторожно без скрипа открыл пассажирскую дверцу, спустился на землю и, хищно улыбаясь, на цыпочках стал огибать машину. Через несколько секунд слева послышалось:
‒ Попался?!
‒ Ой… с-сука, ‒ раздалось в ответ.
‒ Ты же обещал, гад! А ну дай сюда…
Вскоре оба сидели на своих местах. Марат держал в руке самодельную фляжку из нержавейки и нюхал содержимое.
‒ Винище… «Агдам»?
‒ «Золтистое». Да я только глоточек хотел, чтобы в сон не клонило… Отдай, до вечера ‒ ни-ни.
‒ Знаю я твой «глоточек» и твое «ни-ни». Сейчас вылью все на хрен…
После этой угрозы Петюня опустил глаза и, пробормотав что-то про садистов и фашистский режим, исчез под приборной панелью, чтобы «воткнуть» первую передачу.
Когда машина тронулась, я поинтересовался у Валеры, пришедшего в отдел инкассации на полтора года раньше меня, почему Марат назвал Петюню «Винторезом». Он рассмеялся и, отодвинувшись подальше от амбразуры, служившей также слуховым окном, сказал, что Винторез ‒ это прозвище.
О пристрастии Петюни к алкоголю знали все. Особых предпочтений у него не было ‒ годилось все, что давали в магазине, и на что хватало денег. Медицинского контроля для водителей, отправляющихся в рейс, в банке не было, поэтому, когда он появлялся в отделе, к нему деликатно начинали принюхиваться начальник со своим замом и «аксакалы». Кроме того, старшие на маршрутах получили указание не позволять Пологову во время работы даже смотреть в сторону спиртного. Петюня знал о тотальной слежке и в городе на рожон не лез. Зато в командировках стали замечать: выезжает человек чистым как стеклышко, но часа через три глазки его начинают мутнеть, речь становится дерзкой, густо сдобренной матерными выражениями ‒ это верные признаки того, что Петюня успел поддать. А еще через какое-то время от него начинает разить алкоголем. Именно в такой последовательности. Немного поудивлялись, конечно, ведь никуда не отлучался, бутылки при нем не было… Тогда, как? Но чудес, как известно, не бывает. Вспомнили, что иногда Петюня останавливает машину и выходит посмотреть, «не сдувается ли скат» ‒ чего-то, мол, руль водить начало. Вот только отсутствует он обычно не больше минуты… За такое время не успеть. Тем более что все находящиеся в машине отчетливо слышат его постукивания по колесу и неясное шуршание под днищем фургона, свидетельствующее об осмотре ходовой части.
В конце концов, Пологова разоблачили. Как-то раз один из «аксакалов» выбрался за ним из кабины и застал такую картину: Петюня стоял у заднего колеса, задрав голову вверх, в правой руке держал грязную зеленую бутылку без этикетки, из которой прямо в глотку заливал какую-то жидкость. Горлышко бутылки находилось примерно в сантиметре ото рта, не касаясь ни губ, ни зубов. Больше всего старшего поразило то, что острый кадык Петюни не двигался. То есть содержимое бутылки просто выливалось в открытый пищевод и словно по шлангу попадало в желудок. Но, как говорят нынешние рекламщики, втюхивающие залежалый товар населению, «это еще не все»: наблюдаемый субъект одновременно с «дозаправкой» умудрялся колотить ногой по колесу, имитируя полезную деятельность. А чтобы не упасть, левой рукой держался за нижний край фургона.
‒ Ну чистый цирк, ‒ сказал вернувшийся в кабину старший, брезгливо держа за горлышко грязную бутылку. ‒ Он там еще и приспособление под кузовом для нее смастерил… Целый спектакль устроил.
Разоблаченный Петюня уселся на свой край автомобильного дивана и, как ни в чем не бывало, тронул машину с места. Он никогда не оправдывался и не извинялся ‒ попался, значит попался. Для него это было что-то вроде игры: сегодня ‒ вы меня, завтра ‒ я вас. Причем надо отдать ему должное (как бы странно это ни звучало): за рулем он никогда не напивался до состояния, полностью исключающего вождение автомобиля. Он лишь время от времени взбадривал себя новыми порциями, ни на секунду не забывая о своей важной миссии. Кроме того, ни разу не угодил даже в самую незначительную аварию.
Бутылку с затычкой из пробки старший выбрасывать не стал ‒ привез ее в отдел и передал начальнику, подробно рассказав об инциденте. Пологову объявили выговор «за нарушение трудовой дисциплины» с занесением в личное дело, потребовав дать обещание подобного больше не вытворять. Тот, опустив глаза, пообещал.
Но уже через пару дней вечером стоявший на ремонте Петюня давал водителям мастер-класс по «культуре пития», показывая, как следует употреблять спиртное, не глотая. Для этого необходимо раскрутить находящуюся в бутылке жидкость до появления воронки, а затем лить ее прямиком в горло. Закусывать не обязательно. У кого сразу не получится, пусть тренируются. Конец урока.
Сам «учитель», решивший расслабиться по причине отъезда жены на выходные к родственникам, демонстрировал свое умение, используя остававшееся в бутылке вино, водители же тренировались на водопроводной воде. Кто-то действительно хотел перенять опыт, но большинство просто дурачились за компанию. Успехов не добился никто. Петюня, снисходительно наблюдавший за учениками, иногда восклицал: «Винти ее, винти, чтобы винтом вреза́лась!». Но все тщетно: у большинства вода выплескивалась изо рта, затекая за воротник, а один шофер чуть не сломал себе зуб, случайно ударив по нему горлышком. «Видать, ты один у нас винторез, ну тебя к лешему. По старому-то оно надежней будет», ‒ сказал, откашлявшись, водитель «уазика» Миша, которому вода попала «не в то горло». После этого вечера с легкой руки Михаила к уменьшительно-ласкательному имени Пологова добавилось прозвище «Винторез». Правда, чаще называли так за глаза, когда обсуждали его выходки: «Слышал, Винторез-то чего учудил?» или «А Винторез-то снова навинтил, по самое не могу».
«Винтить» Петюню научили в деревне примерно за полгода до получения выговора «с занесением». Ездили они туда в отпуск к родне супруги. Как-то засиделись допоздна во дворе дома со свояком и шурином. Когда речь зашла о выпивке, те рассказали гостю о способах «культурного потребления», после которых практически не тащит сивухой. Из трех предложенных гость выбрал «винт».
Первым человеком, кого Петюня, вернувшись в город, напугал до смерти своим «винтом» стала его жена Валентина, не переносившая на дух спиртного и определявшая с одного взгляда степень погружения мужа в алкогольную нирвану. Однажды она пригрозила оставить его ночевать на улице, если он посмеет заявиться домой даже со слабым запахом. На то были причины: организм Петра Афанасьевича, ранее отличавшийся удивительной выносливостью, в последнее время стал уставать от частых возлияний и в качестве напоминания о своей усталости подарил хозяину геморрой, который быстро прогрессировал. Какое-то время Петюня держался, перейдя на воду и квас, но тяга к спиртному оказалась сильнее.
Помня об угрозе Валентины, Пологов вошел в подъезд трезвым и уже там приступил к выполнению задуманного. В закутке у небольшой двери, ведущей в подвал, он вынул из внутреннего кармана бутылку водки, зубами сдернул с нее «бескозырку», и, сделав несколько круговых движений рукой, «ввинтил» содержимое в глотку. Опорожненную бутылку Петюня аккуратно поставил на бетонный пол и поспешил на второй этаж. Валентина, открыв дверь, подвоха не заметила, а потому молча вернулась на кухню, где разогревала ужин. Муж же тем временем снял ботинки, пристроил на вешалке пиджак с кепкой, вымыл в ванной руки и тоже прошел на кухню. Когда он чинно уселся на привычное место за столом, Валентина поставила перед ним тарелку с картофельным пюре и котлетой, налила в кружку чай, пододвинула плетеную корзинку с хлебом и поспешила в зал к работающему телевизору.
Спокойствие длилось недолго ‒ уже через несколько секунд Валентина мчалась обратно на кухню, встревоженная донесшимся оттуда грохотом. Застыв у двери, она увидела Петюню, лежащего ничком на крашеном деревянном полу возле опрокинутой табуретки. Все, что раньше стояло на столе, теперь в беспорядке валялось вокруг благоверного и под ним. Потрогав холодные запястья мужа и не обнаружив признаков жизни, Валентина подумала: «Удар». Побежала к соседям, у которых был телефон, вызывать «скорую». Ни поднять, ни перевернуть на спину обездвиженное тело она не решилась ‒ побоялась сделать хуже. Так Петюня и лежал до приезда медиков, уткнувшись носом в половицу, измазанную картофельным пюре. Прибывший врач быстро установил причину «отключки», помог донести больного до дивана и велел фельдшеру сделать внутривенную инъекцию. Потом, объяснив Валентине, как правильно промывать желудок, отбыл на следующий вызов.
Осознав себя ближе к утру, Петюня категорически отказался раскрыть тайну внезапного опьянения. Даже угроза Валентины уехать навсегда в деревню, чтобы он больше не мотал ей нервы и «сам себе вставлял в жопу вываливающуюся кишку», не заставила его «расколоться». Пустая это была угроза. Никуда она не уедет ‒ до пенсии оставалось пять лет, а в деревне работы не было. Разве что в колхоз податься, усадьба которого находилась в соседнем крупном селе. Но горбатиться за копейки в грязи под открытым небом Валентина, привыкшая к городской жизни, едва ли согласилась бы.
Второй опыт с «винтом» неугомонный Петюня провел через неделю, выбрав на этот раз напиток помягче ‒ портвейн. Все прошло точно так же как в первый раз, за исключением финала: он успел доесть поставленные перед ним макароны с сосиской и лишь потом мирно уснул на табурете, уткнувшись лбом в пустую тарелку. Увидев его снова в невменяемом состоянии, Валентина рассвирепела, побросала в чемодан какие-то вещи и ушла к подруге.
«Не рассчитал, ‒ рассказывал Петюня "аксакалам" после ухода жены. ‒ Надо было не ноль семь, а ноль пять брать (имелась в виду емкость бутылок в литрах), тогда бы ничего и не заметила бы. Теперь знать буду». Бобылем он прожил дней пять. На шестой не выдержал, пошел на проходную швейной фабрики встречать свою Валюшу с работы. Приходил три дня подряд, и лишь на четвертый она согласилась вернуться, поставив ожидаемое условие ‒ ни капли.
Задумался тогда Петюня: зажали со всех сторон ‒ и дома, и на работе, куда ни ткнись ‒ слежка и сухой закон. Можно, конечно, малость себе позволить, когда жена в вечернюю смену. Но Валя все равно учует ‒ ни лаврушка, ни зубная паста не помогут. Как сказал однажды один мудрый коллега-водитель, «пахнет не изо рта, Петр Афанасьевич, а из желудка». Оставалось единственное окно ‒ командировка. Но и здесь законная вечерняя выпивка, перед тем как отойти ко сну, зависела от настроения старшего ‒ мог вообще запретить, особенно, если сам непьющий. К счастью, таких было раз, два и обчелся. В любом случае не любил Петюня выпивать под надзором, его это оскорбляло. Да и порция, достававшаяся за общим столом ‒ половина граненого стакана, ‒ не соответствовала его внутренним потребностям. Искомое состояние, когда сливаешься с природой, становишься умным и любишь весь мир, требовало по крайней мере двухсот граммов.
В общем, решил Петюня создать для собственных нужд НЗ ‒ неприкосновенный запас, который предполагалось использовать лишь в крайних случаях. Нашел подходящую бутылку из темного стекла емкостью 0,7 литра, изготовил из пробки надежную затычку и соорудил под фургоном ближе к задним колесам специальное крепление. Задняя часть крепления представляла собой металлический стакан с резиновыми вкладками внутри, передняя ‒ металлический застегивающийся хомут, также отделанный изнутри резиной. Таким образом, дно бутылки находилось в стакане, а горлышко у самого основания крепилось хомутом. Чтобы извлечь ее из крепления требовалось две-три секунды. Создатель был горд своим произведением, но хвастаться перед другими не решался ‒ могут сдать, и тогда весь труд пойдет коту под хвост.
Легко сказать «использовать в крайнем случае»… Реальность же диктует свои условия: невыносимо скучно плестись со скоростью 40 километров в час по бесконечной дороге, зная, что в паре метров от тебя в наглухо закрытом сосуде плещется живительная влага. В один из таких моментов, когда на душе стало особенно тоскливо, Петюню будто-то в бок кто толкнул ‒ он живо представил свои дальнейшие действия, которые показались ему логичными и легко выполнимыми.
Решившись, Пологов сделал озабоченное лицо, несколько раз дернул руль вправо-влево и заявил:
‒ Кажись, задний баллон спускает, баранку влево ведет. Поглядеть надо. Сейчас я, мигом.
Остановив машину на обочине, он выскочил из кабины, но через минуту был уже на месте. Сунул в рот неизменную беломорину ‒ папиросу «Беломорканал», ‒ сдвинул на глаза кепку, поскреб пятерней затылок, а затем развел руками, выражая недоумение:
‒ Все, вроде, нормально… А чего тогда руль ведет? Ладно, приедем ‒ посмотрю. Горе мне с этой колымагой…
Если б Петюня не наглел и пореже выходил «осматривать» скаты, то оставался бы непойманным значительно большее время. Но он именно обнаглел от безнаказанности, начав останавливать машину под одним и тем же предлогом сначала два, а затем и три раза за день. Присовокупив сюда внешние признаки опьянения, о которых говорилось выше, нетрудно было догадаться, чем на самом деле занимался во время остановок этот «артист из погорелого театра», как на одном из общих собраний назвал его наш ветеран Иван Николаевич.
После объявления Пологову выговора, начальник отдела Митрофан Николаевич пошел в гараж, чтобы лично ознакомиться с конструкцией для перевозки бутылки. Присев на корточки у машины, он покачал головой, пощелкал языком, потом поднялся, приблизился вплотную к Петюне и заорал, зажав в кулаке лацкан его засаленного пиджака: «Свинья! Ты понимаешь, что ты свинья?! Немедля де-мон-ти-ро-вать, Обь твою мель! Я сказал, немедля!