Сумрак

Глава. – Начало пути.

«Выбор. Одно слово – тысяча судеб.

Но кто выбирает? Мы сами?

Или нечто большее, чем мы способны понять?»

Каждому кажется, что он идёт туда, куда хочет. Мы строим планы, ставим цели, сворачиваем, возвращаемся – и называем это жизнью.

Мы оправдываем боль: «Это судьба». Мы отрицаем случай: «Так было нужно».

И верим, что контроль – в наших руках. Но если всё уже кем-то сплетено – какой смысл в борьбе? Судьба, выбор, случай, долг, любовь – слова, за которыми прячется то, чего мы боимся больше всего: неопределённости.

Иногда кажется, что всё связано – слова, взгляды, чужие решения. Что ты шагнул налево, потому что когда-то кто-то не пришёл вовремя. Что ты промолчал – и за это заплатили другие.

Может, выбор – это не свобода, а ответственность. А судьба – не линия, а зеркало, которое показывает не «кем ты должен стать», а «кем ты уже стал».

Но если ты не помнишь, кем ты был… Если ты просыпаешься в новом мире с чужими мыслями… Если тебе дали имя, смысл и врага…

Тогда скажи – чей это был выбор?

Она открыла глаза.

Мир был серым – не просто в цвете, а внутри. Тишина не звенела, а давила. Девушка лежала на твердом камне, чувствуя, как холод въедается в кожу, словно ждал её. Ни имени. Ни образов. Только чувство – тёмное, липкое: я сделала что-то ужасное. И отчаянное: почему я не помню?

Она встала, пошатнулась. Улицы были пусты. Город казался забытым, как черновик чьей-то мысли. Сумрак. В этом слове было всё – звук, вкус, страх. Она не знала, откуда оно, но знала: оно о ней.

Эми… так её называли. Кто – она не помнила. Но имя отзывалось в ней, как ключ к чьей-то жизни. Или смерти.

И тогда появился он.

Шаги – ритмичные, тяжёлые.

Мужчина. Высокий. Лёд в глазах и осколки прежней жизни под кожей. Он смотрел на неё, как на обузу, которую нельзя сбросить, но очень хочется.

Эми открыла рот, не зная, что сказать.

Он опередил её. Голос – усталый, отточено злой.

– Вот дерьмо. Ещё одна. – Он скривился. – Надеюсь, ты хотя бы не из тех, кто ревёт и спрашивает, «почему я здесь». Хотя нет, вру. Мне всё равно. Ты теперь моя головная боль. Поздравляю.

Он развернулся и пошёл прочь, бросив через плечо:

– Постарайся не умереть снова. Я не планирую спасать тебя дважды.

Глава. – Ты в аду, поздравляю.

Сумрак казался безразмерным. Каменные дома без окон, улицы, ведущие в никуда, ветер, который не холодил, а шептал – будто город говорил на своём языке. Одна тропинка, постоянно с меняющимся грунтом, от розовых, нежных облачков, до острых камней, прекрасная зеленая травка и раскаленные угли огня, чистый, белоснежный кварц, затем сплошной пепел.

Крис шёл, не оборачиваясь. Его шаги отдавались эхом, будто город шагал вместе с ним. Эми – за ним. Не потому, что хотела. Потому что других дорог не было. А может – потому что ей было дико-страшно остаться одной в этом «радушном месте». Лучше рядом хоть с кем- то, пусть и таким холодным и пугающим.

– Эй, ты! – её голос сорвался, но звучал твёрдо. – Раз уж я твоя «головная боль», то может, хоть объяснишь, где я и что это за место?

Он не остановился.

– Ты в аду, поздравляю, – бросил он, лениво. – Грех номер… какой у тебя, не помнишь? Ну, бывает. Скоро вспомнишь. Или начнёшь играть роль, как все.

– Очень полезно, спасибо, – фыркнула она, ускоряя шаг. – А ты всегда такой обаятельный? Или только с новенькими?

Он бросил на неё взгляд, скользящий, прищуренный.

– Обычно они плачут. Или умоляют. Ты – шумная. Это утомляет.

– А ты – жалкий, – сказала она холодно. – Прячешь усталость под колкостью. Прямо как в плохом театре.

Он остановился. Развернулся. На долю секунды в его взгляде мелькнуло нечто – искра, обида… интерес? Он склонил голову, как будто изучая её.

– Ты ничем не отличаешься, – сказал он спокойно. – Один день. Одна тень. Один голос в бесконечном потоке одинаковых дней. Ты – статистика. Пыль в очередной банке с гниющим воздухом.

Она шагнула ближе. Лицо спокойное, но глаза сверкают.

– Правда? Тогда почему твои глаза говорят о другом? Я видела. Этот «день» зацепил тебя. Значит, он не такой, как все.

Он замер. На миг. На вздох. Потом усмехнулся – сухо, с горечью.

– Хитрая, – пробормотал он, – гордая и слепая.

Он отвернулся, пошёл дальше. Но теперь медленнее. Ждал, чтобы она шла рядом. И через пару шагов заговорил:

– Это Сумрак. Полу-тюрьма, полу-шанс. Для таких, как мы – Долоровцев. Мы считаемся носителями греха. Не выбирали, но это неважно. Здесь никого не волнует, кем ты была. Важно только, кто ты здесь. Каждому назначают наставника. Тебе – меня. «Подарок» за мое хорошее поведение. Задача – пережить. Осознать. Или сломаться. Угадай, что проще?

Крис говорил, не глядя на неё – будто сам с собой, но громко, чтобы она слышала. И в его голосе была насмешка, за которой угадывалась привычка к боли.

– Тут ходят слухи. Люди любят слухи, даже когда уже не люди. Говорят, мы – грешники. Мол, при жизни накосячили по полной программе, и теперь расплачиваемся. Но прикол в том, что никто здесь не помнит, за что. Удобно, да? – он усмехнулся. – Быть виноватым и не знать, почему.

Кинул на неё короткий взгляд, пытаясь определить насколько удачно его слова задели ее.

– Нам дают десять тысяч шансов. Звучит пафосно, да? Десять тысяч заданий. Условно. Миссии. Испытания. Каждый раз ты должен что-то сделать. И каждый раз – чуть ближе к правде. Типа, если дойдёшь до сути – поймёшь, почему сдох, что внутри тебя сломало, и простишь. Себя. Других. Мир.

Он остановился, повернулся к ней, скрестив руки.

– А если нет… если ты тратишь все десять тысяч впустую…– он пожал плечами. – Тогда тебя просто стирают. Без воплей. Без драм. Хлоп – и нет. Даже памяти о тебе не остаётся. Ни здесь. Ни там, если «там» вообще существует.

Он усмехнулся.

– Добро пожаловать в игру, где правила никто не объясняет, но за проигрыш – вечная пустота. Весело, да?

Он чуть склонился вперёд и прошептал ей почти в ухо:

–Так что, новенькая…? Готова спасаться или хочешь красиво исчезнуть?

Глава. – Марионетки и игроки.

Эми выслушала его молча. Она стояла прямо, хотя ноги дрожали от холода, от страха, от непонятного ощущения. Но не показала ни тени слабости.

– Звучит… как бред чьего-то больного воображения, – спокойно сказала она. – Но знаешь, что хуже?

Крис прищурился. Она встретила его взгляд.

– Быть марионеткой в чьей-то игре и даже не попытаться порвать нити. Так что да, игра – так игра. Только я не привыкла проигрывать. И уж точно не дам себя «стереть». Ты можешь дальше изображать циника, но я тебя видела. Когда ты заговорил о стирании – у тебя в глазах что-то дёрнулось. Ты боишься. Значит, не всё тебе безразлично.

Он моргнул. Один раз. Еле заметно. Но этого хватило – она почувствовала: попала.

– Ты, чёрт возьми, сам за что здесь? – тихо спросила она. – Тоже был «грешником»?

Он замер. Повернулся к ней спиной. Голос стал ниже, хриплее.

– Мы здесь не за поступки. Мы – за выбор. Неправильный, спорный… слишком человеческий. Меня бросили сюда, когда я думал, что делаю правильно.

– Значит, ты – как и я, – сказала Эми. – Просто человек, у которого всё пошло не так.

Он молчал. Несколько шагов – и вдруг резко обернулся.

– Мы не друзья. Не союзники. Не «партнёры по страданию». Ты – моя обязанность. Помеха. И если думаешь, что сможешь «меня раскусить» – забудь. Я давно всё о себе знаю. А ты – пока даже не поняла, что мертва.

– Тогда научи, – просто сказала она. – Или продолжай бежать от себя. Мне всё равно. Я всё равно дойду. Без тебя – дольше, с тобой – быстрее. Но дойду.

Крис задержал на ней взгляд.

– Твоя наглость тебе же боком выйдет, – буркнул он. – Ладно. Первое правило Сумрака. Никому не верь. Даже мне. Особенно мне.

– Пфф….. – фыркнула она.

Крис проигнорировал и продолжил.

– В Сумраке есть и другие. Не просто потерянные души вроде тебя. Есть те, кого назначили «героями». Они – защитники мира живых. Их называют Сияющими.

Он усмехнулся криво, цинично.

– Им дают «высшую цель», как будто это оправдывает их. Цель Сияющих – выполнить сто тысяч заданий. Сто. Тысяч. После этого, якобы, они заслуживают шанс попасть в «лучший» мир. Рай или что-то вроде того. Как по мне – просто красивая упаковка для грязной работы.

Он сплюнул в пыль, будто даже говорить об этом было противно.

– Ходят по пятам, мешают нам, «исправляют» нас, как будто мы – не люди, а сбои в системе. Мы – Долоровцы. Те, кто носит в себе грех. Их цель – остановить нас. Наш проигрыш – их звёздочка в дневник. Наш успех – наш шанс вспомнить. Все играют в ранги, все кого-то выше, кого-то чище. Фальшь на фальши.

Он качнул головой и усмехнулся мрачно:

– На каждый из семи грехов есть своя группа Сияющих.

Для Гнева – Терпеливые. Для Гордости – Смиренные. Для Похоти – Любящие. Для Зависти – Благодарные. Для Алчности – Щедрые. Для Лени – Настойчивые. Для Чревоугодия – Умеренные. Такое вот равновесие – тошнотворно красивое.

Он вздохнул, будто у него болела душа от этих слов.

– Есть ещё два «всевидящих» надзора. Архитектор Тьмы – командует нашей стороной, тебе кстати к нему. Светоносный Страж – пастух для Сияющих. Они вечно сидят в своей башне – Башне Раздора или, как говорят Сияющие Башне Дуальности. Мы туда и идём. Не обольщайся – никто не выходит оттуда прежним.

Эми молча переваривала всё сказанное. Потом вдруг вскинула взгляд:

– А ты… Кто ты? Какой у тебя грех?

Крис дернулся. Этого вопроса он не ждал. Медленно повернул к ней голову.

– Это тебя должно волновать меньше всего, – процедил он, подходя ближе.

– Лучше спроси себя: а какой грех у тебя, малышка?

Он скользнул взглядом по ней сверху вниз. Одежда – яркая, будто из клуба, экстравагантная, почти вызывающая. Макияж – подчёркивающий глаза, скрывающий что-то. Медальон с цветком, который она машинально гладила пальцами. Запах духов – сладкий, приторный, как маска, скрывающая что-то гнилое.

– Похоть, – сказал он тихо, почти хрипло. – Пытаешься быть желанной, но держишь всех на расстоянии. Играешь в доступность, но никто не добрался до настоящей тебя. Значит, ты прячешься. Прячешь боль под глянцем. И…

Он протянул руку, как будто хотел сдёрнуть маску, забрать, доказать свою правоту. Его пальцы едва коснулись её ключицы…

Она тут же столкнулась своей рукой с его, желая не дать себя потрогать – и…Вспышка. Удар. Как электричество.

Они оба отпрянули, задыхаясь. Руки – словно опалены. Боль жгла, резала, и в том же месте, на запястьях, у обоих – вспыхнул знак бесконечности. Чернильно-чёрный, пульсирующий, живой. Крис сжал зубы. Он не закричал. Только глубоко вдохнул, будто проглатывая боль. Эми закричала. Слёзы мгновенно выступили на глазах.

– Чёрт… ты… что ты со мной сделал?! – выкрикнула она, прижимая руку к груди. Он молчал, смотрел на знак, будто не веря.

– Я… ничего… – выдохнул он, резко отступая. – Вот что я скажу, – отвернувшись продолжил он. – Я не наставник. Не спаситель. Не подружка на чёрные дни. Мне тебя всучили – и я обязан был довести. Вот и всё.

Он остановился, жестом указал на необычайное здание.

– Там будет твой «путь». Первые шаги. Или последние – зависит от тебя. Остальные правила… если ты выживешь достаточно долго – возможно, расскажу. Если встретимся. Если захочу.

Она приподняла бровь, но не сказала ни слова, все еще пытаясь справиться с болью.

– Но, – он поднял палец, глядя ей прямо в глаза, – если вдруг случится так, что ты встретишь меня в мире живых… или снова здесь, в этой гниющей тени… Знай: ты можешь рассчитывать на четыре мои помощи. Не три – не люблю банальности. Четыре.

Он шагнул назад, будто вычерчивая границу между ними.

– Четвёртая – последняя. После неё ты для меня – пустое место. А теперь – прощай, Эми. И постарайся не исчезнуть слишком быстро. Здесь таких, как ты, смывает моментально.

Он развернулся и ушёл – без оглядки. Хоть его слова и звучали холодно и колко, все равно в голосе чувствовалось смятение и непонимание. Он почти бросился прочь, скрылся за поворотом, но внутри… Где-то в глубине, мелькнула мысль: «Похоть? Нет. Не подходит. Такая, как она… слишком гордая.»

А ветер снова заговорил на языке Сумрака. И осталась она – у двери, одна. Но впервые – с направлением.

Глава. – Башня Раздора или Дуальности.

– Чёрт его дери! Какого чёрта я вообще согласилась идти за этим придурком? И что за маскарад он устроил? Холодный взгляд, как у этого… как у мертвеца. Кому вообще нужна такая идеальная оболочка без души?

Эми стояла на мосту, почти у входа в замок, и её мысли, казалось, били её, как удар. Холод пронизывал её насквозь, но в то же время внутри нарастала ярость. Этот ангел смерти… Он был идеален. Идеален до ужаса.

Она огляделась, будто ища ответа, но его не было. И тогда он снова возник в её голове, и слова сорвались из уст сами собой. Он был как снежная статуя. Красивый, словно выточенный из камня, но не живой человек. Его симметричное лицо – не лицо, а идеализированная модель: чётко очерченные скулы, прямой нос, точёный подбородок. Кожа – идеально гладкая, без единого изъяна, словно из рекламы мужской косметики.

Его глаза… льдисто-голубые, красивы, но неестественны. Пустота. Ни тепла, ни сочувствия. Холодная надменность, не признающая людей как личности. Как каменная статуя – он не был человеком, а чем-то гораздо более совершенным.

Волосы – черные, слишком черные, как уголь, идеально уложенные. Каждый локон на своём месте. Модная прическа, но лишённая жизни. Всё идеально, всё на месте – и именно это пугало.

Каждое его движение выверено до мелочей, словно кадр из глянцевого журнала. Стиль одежды подобран так, чтобы подчеркнуть статус: дорогие, модные вещи, идеально сидящие на фигуре. Но это не одежда человека – это одежда идеала, в которой нет ни души, ни чего настоящего.

Даже тело было совершенным. Подтянутое, тренированное, но лишённое живой энергии. Скульптура, вырезанная для восхищения, но не для жизни. Красота, от которой невозможно отвести взгляд, и в то же время – она отталкивала. Эми казалось, что его настоящая сущность заключалась именно в этом отсутствии – в отсутствии души. Он был слишком хорош, чтобы быть реальным.

Эми поняла: он Долоровец Гордости.

Она пыталась убедить себя, что не боится. Но чем больше думала о нём, тем сильнее ощущала холод, исходящий от него. Когда их руки ненадолго коснулись друг друга, она ощутила мраморную гладкость кожи, лишённой тепла живого человека.

В воздухе оставался шлейф дорогого парфюма – холодный, металлический аромат, подчёркивающий его отстранённость и недоступность.

Наконец, Эми прогнала все мысли прочь. Она была так поглощена ими, что не заметила, как время пролетело. Девушка решила, что пора двигаться дальше. Лишь боль в руке продолжала напоминать о нём…

Глава. – Сумеречный город.

Сумеречный город, сотканный из теней и полутонов, пульсировал в ритме греха и надежды. Пятнадцать районов – пятнадцать отражений человеческой души, где в извечной борьбе сходятся приспешники порока, Долоровцы, и воины света, Сияющие, вставшие на защиту добродетели. Четырнадцать районов – это арены сражений, где каждый переулок, каждый дом, каждая тень хранит отголоски битв за сердца и души обитателей Сумрака.

В самом центре города, словно зловещая корона, возвышается Замок Раздора, разделённый на семь величественных башен, словно семь осколков разбитого зеркала, отражающих извечное противостояние. Каждая башня – это дуальность, где тьма греха противостоит сиянию добродетели.

Башня Гордыни и Смирения: остроконечный шпиль, устремлённый в небеса, словно вызов богам, с одной стороны ослепляет золотым блеском тщеславия, с другой – скромно увит плющом покорности, символизируя смирение. Башня олицетворяет внутреннюю борьбу между самовозвышением и осознанием своих ограничений. Она вызывает чувство величия и ничтожности одновременно.

Башня Зависти и Благодарности: сторона Зависти колючая, искривлённая, с множеством маленьких окошек, из которых можно подглядывать за другими. Вся из зелёного стекла, ржавого металла, тёмного дерева. Сторона Благодарности – открытая, просторная, с большими окнами, пропускающими много света. Вся из светлого дерева, тёплого камня, цветного стекла, которое на солнце создаёт невероятные отсветы. Башня Зависти источает ядовитый шёпот ревности, но на противоположной стороне распускаются дивные цветы, чьи ароматы наполняют воздух благодарностью за дары жизни. Эта башня символизирует борьбу между желанием обладать тем, что есть у других, и умением ценить то, что имеешь.

Башня Гнева и Терпения: Красные, потрескавшиеся стены, дрожащие от невидимой ярости, контрастируют с белыми, гладкими плитами, словно излучающими спокойствие и невозмутимость терпения. Только эта башня имеет два шпиля. Один острый, кроваво-красный шпиль с огромной каплей крови на конце, исходящий из половины башни Гнева. Второй – круглый, белый, олицетворяющий сдержанность, его форма шара указывает на возможность разных решений, и он исходит из части башни Терпения.

Башня Лени и Настойчивости: опутанная паутиной бездействия и заброшенности, она уступает место стороне, где неустанно вращаются колёса, символизирующие труд и настойчивость. С одной стороны, это не башня вовсе, максимум два этажа – больше не смог бы построить даже самый старательный из ленивых. Её крыша не достроена. Другая же сторона возносится вверх, её даже не видно за облаками.

Башня Алчности и Щедрости: асимметричная, как будто две башни слились в одну, но каждая пытается перетянуть вверх. Сторона Алчности выше, острее, с шипами и тёмными окнами. Сторона Щедрости – ниже, с плавными линиями, светлыми фасадами и большими окнами. Сторона Алчности – тёмный гранит, железо, позолота, тускло сверкающая фальшивым блеском золота, противопоставлена стороне Щедрости – мрамор, стекло, дерево светлых пород, украшенные драгоценными камнями, отданными в дар, символизирующими щедрость и бескорыстие.

Башня Похоти и Любви: изогнутая, плавная, словно две змеи обвивают друг друга, стремясь ввысь. Сторона Похоти более агрессивная, с выступающими элементами, полированный обсидиан, тёмное дерево, красное стекло. А сторона Любви – более утончённая, с плавными линиями, светлый алебастр, розовый мрамор, прозрачное стекло. Башня вызывает ощущение головокружения, страсти, нежности и опасности одновременно.

Башня Чревоугодия и Умеренности: одна сторона раздутого кубка (Чревоугодие) противопоставлена стройной колонне (Умеренность). Сторона Чревоугодия – кричащие цвета, блестящие поверхности, избыток украшений, искусственные материалы. Сторона Умеренности – натуральные материалы, приглушённые цвета, простота линий. Сторона Чревоугодия тяжела, давящая своей полнотой, в то время как легкий ветерок на стороне Умеренности колышет ветви плодовых деревьев.

Между башнями простираются общие залы, где Долоровцы, слуги греха, и Сияющие, их вечные противники, сходятся в незримой борьбе, где слова становятся оружием, а идеи – щитами. В этих залах разворачиваются сложные стратегии, плетутся интриги и заключаются временные союзы.

Управляют этим хаосом два мудреца: Темный Архитектор, плетущий сети греха и направляющий Долоровцев, и Светоносный Страж, хранитель добродетели, ведущий Сияющих к победе над тьмой. Их мудрость – две стороны одной медали, две точки зрения на вечную борьбу, определяющую судьбу Сумрачного города.

К Замку Раздора ведёт Дорога Искушений, мощённая камнями, каждый из которых шепчет обещания удовольствий и власти, где и стояла Эми. Дорога пересекает Реку Двойственности, чьи воды постоянно меняются, отражая то свет, то тьму, то надежду, то отчаяние. В её глубинах плещутся призрачные образы, заманивающие путников в ловушки лжи и обмана.

На подступах к замку возвышаются Стражи Дуальности – две статуи, высеченные из противоположных материалов. Обсидиановый Страж изображает крылатого демона с разбитым сердцем, символизирующего власть греха над человеческой душой. Алмазный Страж представляет ангела с распахнутыми крыльями, держащего пылающий меч правды.

Эми стояла перед огромными вратами Замка Раздора, их тяжёлые створки казались неприступными, но в то же время манили её внутрь, как бездушные глаза, готовые поглотить всё, что она принесла с собой. Она глубоко вдохнула, пытаясь справиться с волнением, но всё внутри неё подсказывало, что этот шаг будет решающим. Со слегка дрожащими руками она прикоснулась к холодной броне ворот, и они, словно почуяв её присутствие, начали медленно открываться. Звук скрежета металла эхом разнёсся по тёмному двору. Эми шагнула вперёд, и, когда ворота закрылись за её спиной, она поняла – от этого момента уже не будет пути назад.

Глава. – Архитектор тьмы.

Шаги Эми эхом отдавались под сводами коридора. Стены, выложенные тёмным камнем, отливали холодным блеском, будто внутри замка жил свой, мрачный свет. Она замедлила шаг, не в силах не оглядываться – лепнина, витражи, чёрные зеркала… Всё здесь было пугающе прекрасно. Замок дышал тенями, шептал стенами, жил ощущением, будто за каждым поворотом её кто-то ждёт.

Эми прижала ладонь к груди, пытаясь унять колотящееся сердце, затем подняла руку и осторожно подула на неё – ноющая боль не отпускала с того самого момента, как он дотронулся до неё. Её кожа в этом месте всё ещё казалась чужой.

Коридор вывел её в обширный зал, где потолок терялся во тьме. В центре возвышался чёрный пьедестал, а за ним – огромное окно в форме распавшегося витража, за которым клубился Сумрак. И тогда он появился – словно материализовался из воздуха. Высокий, в развевающемся тёмном плаще, с лицом, которое невозможно было разглядеть полностью – то ли из-за полумрака, то ли из-за того, что взгляд сам невольно избегал черт. Его глаза светились тонкой, едва уловимой линией, похожей на пепел, тлеющий во тьме.

– Добро пожаловать, Эми, – его голос был низким, словно камертон, настраивающий пространство вокруг на одну-единственную вибрацию.

Она сглотнула и слегка поклонилась, инстинктивно ощущая силу, исходящую от него.

– Ты пришла, как было предсказано, – продолжил он. – Замок чувствует тебя. Но скажи: кто был твоим наставником? Кто провёл тебя через первую дверь?

Эми нахмурилась. Она знала, о ком речь… знала образ, голос, даже запах… Но имя ускользало, как вода между пальцев.

– Я… – она замялась. – Я не могу вспомнить, как его звали… Он не представился… Он был…

Её глаза расширились, и губы сами прошептали:

– Ледяная статуя. Да, он был как ледяная статуя.

На мгновение в зале повисла тень. А потом Архитектор хрипло усмехнулся, и этот смех прошёлся мурашками по её спине.

– Прекрасное описание. Ты говоришь о Крисе.

Эми вздрогнула. Имя прозвучало слишком ясно, слишком знакомо. В ней тут же вспыхнули страх, любопытство и дрожь узнавания.

Архитектор сделал шаг вперёд, и тени за его спиной едва заметно ожили.

– Он – один из моих лучших подопечных. И теперь ты идёшь по его пути. А путь начинается с боли… Но ты уже сделала первый шаг.

Он посмотрел на неё с лёгким сочувствием, но без улыбки:

– Ты – одна из них, Эми. Одна из Долоровцев. А точнее – Долоровец Похоти.

– Похоти?.. Но я… я не… Я ничего такого не чувствую. Я вообще ничего не понимаю…

– Это потому, что ты только пробудилась. Память ещё спит. Но твоё тело уже помнит. Смотри на себя – движения, взгляд, дыхание… Ты излучаешь желание, даже не осознавая этого. Это не про разврат, как ты могла бы подумать. Это про жажду чувств. Про страсть. Про тягу к прикосновениям, к словам, к чужому вниманию. Ты – одна из тех, кто чувствует мир кожей, – спокойно, почти мягко сказал Архитектор.

– И что… что это значит? Я теперь чудовище?

– Нет. Ты – Долоровец. Это значит, что ты носишь в себе часть греха. Но не ты одна. Все Долоровцы – как ты. Разные. Среди Похоти есть Искусители, Одержимые, Безразличные, Аскеты… Кто-то играет с желаниями других, кто-то становится рабом страсти, кто-то прячется от всего, а кто-то – просто не чувствует больше ничего. Но всех вас объединяет одно – когда-то вы потеряли себя в этом грехе. Или он потерялся в вас.

Пауза. Эми смотрит в пол, не зная, что сказать.

– Пойдём. Прогуляемся. Я покажу тебе Башню.

Они вышли вместе и медленно двинулись по пустым коридорам, в которых свет словно сочился сквозь стены.

– Это место – не тюрьма. И не рай. Это Предел. Граница между тем, что было, и тем, что может быть. Башня – центр. Она делится на две стороны. Сторона Похоти – твоя. Там ты найдёшь тех, кто похож на тебя.

Они прошли через арку. Башня поднималась над ними – тёмная, с окнами, из которых струилось нечто похожее на приглушённое, пульсирующее свечение. Архитектор указал на противоположную сторону.

– А там – другая сторона. Сторона Любящих. В их сущности нет желания быть замеченными или оценёнными за внешность. Их красота – не в теле, а в чувствах, в переживаниях, в том, что они способны отдать. Они скрыты, закрыты, бесформенны. В прочем не все… Есть и прекрасные создания, которые красивы и душой, и телом. Их любовь не выражается словами или жестами. Она прячется в глубинах души и передаётся через тишину, через искренность, через молчаливое присутствие. Для них важна не форма любви, а её глубина, чистота и постоянство. Они знают, что такое истинная любовь. Не страсть, не вожделение, не зависимость – а свет, который не требует ответа. Их трудно понять. Но они – свет вашей тени.

– А мы… мы им кто?

– Вы? – удивленно переспросил Архитектор, – те, кем они могут снова стать, если оступятся, – тихо буркнул он.

Он открыл перед ней тяжёлую дверь. За ней – холл Башни. Пространство будто дышало. Звуки глухие. Пол – странно мягкий, почти живой.

– Зайди. Посмотри. Почувствуй. Потом выйди на улицу Похоти. Она рядом. Иди без страха. Твой дом – 1202. Он узнает тебя. И ты узнаешь его. Всё остальное придёт позже.

Глава. – Башня Похоти.

Эми медленно шла по коридорам Башни, ощущая, как её шаги эхом отдаются в пустоте. Каждое движение было наполнено необычным напряжением, словно пространство вокруг неё живо, дышит и ждёт. Стены, выложенные тёмным бархатом, отражали приглушённый свет, который поднимался из низких свечей, окружавших её. В их дрожащем огне танцевали тени, словно они были живыми, стремились к ней, следили за каждым её шагом. В воздухе висел тяжёлый, манящий запах мускуса, пота и духов, которые создавали странную, гипнотическую атмосферу.

Она шла, почти не чувствуя пола под ногами – всё было словно замедлено, как если бы пространство вокруг неё было покрыто тонкой пленкой тумана. Из-за зеркал, встроенных в стены, её отражение искажалось, растягивалось и дробилось на множество частей, как будто само пространство пыталось её удержать, показать и скрыть одновременно. Это место, эта Башня не была просто строением. Это была живая реальность, полная искушений и скрытых желаний.

Когда она вошла в главный зал, Эми замерла. Красный бархат стен мерцал в тусклом свете свечей, выжигая глаза яркими золотыми нитями, образующими эротические сцены. Эти изображения, в их декорациях и контрастах, казались одновременно ужасающе красивыми и извращёнными. Здесь не было ничего простого. Тела людей, переплетённые в извивающихся формах, выглядели далекими от реальности, словно были высечены из камня, навсегда оставленные в пылких страстях и чувствах. Стены словно смотрели на неё, их взгляд был немым и всеобъемлющим.

Налево от неё располагались двери, в которые она не решалась заглядывать. Там, возможно, были комнаты наслаждений. Мрак и запах афродизиаков, скрытых и неясных, тянули к себе. Она чувствовала, как её собственные желания начинают шептать, но она игнорировала их, пытаясь удержать контроль над собой.

Вдруг её взгляд зацепился за проход, ведущий в зал Искушений. Стены были увешаны масками и плётками, а странные, полуразмытые очертания фигур в темноте заставили сердце сжаться. Ритм музыки из глубины зала накатывал на неё, как волна – томный и пульсирующий, заставляя кровь в её жилах двигаться быстрее. Она сделала шаг назад, понимая, что здесь, среди этих искушений, можно легко потерять себя.

И вот она прошла мимо, продолжая двигаться вперёд. Между двумя сторонами башни – были узкие, извилистые лестницы, покрытые лепестками роз или осколками стекла. Воздух – всё более прозрачным. И в какой-то момент перед ней открылась другая сторона Башни. Свет становился мягким, рассеянным, как в утреннем саду. Эми приостановилась, почувствовав, как холод, который она носила в себе, вдруг растворяется в этом свете.

Сторона Любви была наполнена другими звуками – нежными, тихими. В воздухе витал аромат роз, ванили и свежего воздуха. Стены, увитые розами разных сортов, казались живыми, как если бы каждая веточка могла олицетворять чью-то память о любви. На каменных скамейках, расположенных вдоль фонтана, парами сидели влюблённые, их шёпот был еле слышен, но он наполнял воздух ощущением невыразимой гармонии.

Эми прошла мимо этих уголков, не останавливаясь. Всё казалось слишком правильным, слишком идеальным, и от этого ещё более непостижимым. Даже когда она подошла к галерее Портретов, увидела людей, написанных на холсте, их лица отражали мягкий свет, казались живыми, несмотря на то, что они были всего лишь изображениями. Любовь, заключённая в этих портретах, не была страстью или жаждой. Это был свет, который источался изнутри.

Эми ещё раз огляделась, не зная, что чувствовать. Каждое её дыхание было как крик в этом тихом, светлом мире. Где-то вдали она различала звук фонтана, а в другом месте – нежные аккорды музыки, которые звучали так, будто они были её мыслями. Покой и любовь. И в этом покое она чувствовала себя чужой.

Её шаги привели её в Общую Комнату, где встретились две стороны Башни – тёмная и светлая. Здесь воздух был холодным, наполненным какой-то тягучей пустотой. Перед ней тянулась линия разделения, тонкая, как золотая нить, между красным мрамором и розовым.

Она сделала шаг, остановившись у этой границы, где взгляд зацепился за фреску на стене, на которой изображены две руки, тянущиеся друг к другу, но разделённые пропастью.

– Ты узнаешь всё позже, – прошептал Архитектор, стоявший рядом. – Время не пришло.

С этими словами он указал на дверь, которая вела на выход из замка. Эми шагнула через линию, чувствуя, как этот шаг делает её уязвимой. В её голове ещё звучал его шепот, а сердце наполнялось странной тяжестью.

Глава. – Район Похоти – «Страсть».

Они вышли из Башни в тишину. Небо было затянуто тусклыми облаками, но не было ни ветра, ни дождя – только глухое, неподвижное ожидание. Архитектор шёл впереди, его шаги были ровными, будто он знал дорогу наизусть. Эми следовала за ним, всё ещё чувствуя на себе невидимую тяжесть той линии, через которую она переступила.

Перед ними раскинулся мост, ведущий через Реку Двойственности. Вода под ним сверкала и переливалась, как жидкое зеркало. То она становилась ослепительно светлой, почти золотой – в такие моменты казалось, будто в глубине её струй сплетаются лица любимых, детские смехи, отблески надежд. Но стоило моргнуть – и вся река темнела, превращаясь в чернильную гладь, где скользили очертания искажённых теней, страха, боли и одиночества. Образы появлялись и исчезали, как сон на грани пробуждения.

Архитектор остановился у перил и посмотрел вниз.

– Здесь многие теряли себя, – тихо произнёс он. – И немногие находили.

Эми подошла ближе. В её отражении в воде мелькнула чужая улыбка – слишком знакомая, чтобы быть случайной. Она вздрогнула.

– Когда-то здесь шёл мальчик, – начал Архитектор, не глядя на неё. – Он был добрым, любознательным, но слишком уж доверчивым. Он смотрел в реку и увидел там себя – таким, каким хотел быть. Умным, сильным, любимым. Река показала ему мир, в котором всё получалось легко. Где никто его не отвергал. Где его любили просто так.

Он замолчал на секунду, словно вспоминая.

– Он поверил. И шагнул в воду. Думал – доплывёт до берега, где его мечта станет реальностью. Но река не терпит слепой веры. Она питается ею.

Эми прищурилась, пытаясь разглядеть, есть ли на дне тот мальчик. Или хотя бы след его.

– Он утонул? – спросила она.

– Почти, – ответил Архитектор. – Его вытащили. Но он уже не был тем же. Больше не верил реке. И себе – тоже.

Он наконец повернулся к ней.

– Река отражает то, что внутри тебя. И если ты не знаешь, кто ты – она покажет тебе того, кем ты боишься быть.

– А если знаешь?

– Тогда ты просто проходишь по мосту. Не оглядываясь. Не слушая голосов в воде.

Эми снова взглянула вниз. И в глубине вдруг увидела себя – но не такую, как сейчас. Там была Эми, смеющаяся и безмятежная. С кем-то рядом. Возможно, с тем, кого она когда-то потеряла. Или с тем, кого ещё не встретила.

Она отвернулась.

– Пойдёмте, – сказала она.

Архитектор кивнул. Они шагнули на мост. В лёгкой тишине, нарушаемой только журчанием воды под ногами.

Архитектор заговорил, как будто продолжая мысль, которую не договорил:

– Город начинается здесь. Он – как зеркало той самой реки. Только глубже. Страшнее.

Эми чуть нахмурилась, останавливаясь на краю мостовой.

– Он ведь… живой, да?

– Не совсем, – тихо усмехнулся Архитектор. – Он скорее – полуживой. Как человек, забывший, зачем он живёт. Или зачем умер.

– Сумеречный Город расползается от Замка Раздора, будто чудовище, раскинувшее свои щупальца. Четырнадцать районов – по семь на каждую сторону. Грех и Добродетель. Один за другим. Словно два сердца, которые бьются не в унисон, а в борьбе.

– А мы идём в район Похоти или что-то наподобие?

– Я провожу тебя пока только к нему. Дальше ты сама продолжишь путешествие по СВОЕМУ району, – сказал он, нарочно выделяя слово, которое пугало Эми.

– Скоро ты увидишь: каждый район – не просто место. Это ощущение. Это решение. Это выбор, когда ты думаешь, что выбора уже нет. Там живут Долоровцы. И Сияющие. Но есть и третьи – Сумеречные.

– Сумеречные?

Архитектор кивнул, сдержанно:

– Те, кто выбрал не выбирать. Кто предпочёл навсегда остаться здесь. Они сняли с себя вину, как старую одежду, – и надели вместо неё маски. Теперь они не знают, где заканчивается маска, и начинается их лицо.

– Они… были как мы?

– Да. Когда-то. Кто-то из них был Долоровцем, но решил не выполнять задания, никогда не узнавать, что с ним было, отдался полностью своему греху и просто живет. Или понял, все разгадал – и решил, что это не важно, Сумрак стал важнее по той или иной причине. Кто-то был Сияющим, но не смог или не захотел идти дальше. Отказался от права быть избранным. Они остались. Создали дома. Семьи. Работают. Растят детей.

Эми остановилась.

– Дети?

– Да. Дети от тех, кто уже не помнит, кто он. Представь, – он повернулся к ней, его голос звучал глухо, – ребёнок, рожденный от тени. От маски. От отказа. Он с самого начала не знает, что он – подделка. Он не был никем до того, как стал кем-то. Его форма задана Сумраком. И он не может выйти из него.

– Это… жестоко, – прошептала Эми.

– Это естественно, – отозвался Архитектор. – Для Сумрака. Здесь всё живёт по инерции. Всё – тени реальности. Даже чувства. Даже боль. Особенно боль.

– Они сами этого хотели, – продолжал он. – Им надоело сражаться. Надоело помнить. Надоело надеяться. Это город для уставших. Для тех, кто больше не хочет спрашивать «зачем».

– А Вы?

Архитектор не ответил сразу. Он шёл молча, пока они не подошли к проулку.

– Я не знал, кем был, и был ли вообще кем-то.

Он сел на край фонтана и посмотрел в воду, где не отражалось ничего.

–Я просто строил этот город вместе со Светоносным стражем, по приказу Высших сил, и ничего кроме Сумрака у нас с ним нет.

Эми подошла ближе, опустившись рядом.

– Вы не хотите уйти?

Он посмотрел на неё. В его взгляде был сумрак – не тот, что окружал их снаружи, а тот, что живёт внутри.

– Мы пришли, дальше ты сама. Добро пожаловать в «Страсть»!

Эми шагнула вперёд, и Сумрак, словно отступая, уступил место другому – куда более плотному, тягучему миру. Мир страсти. Воздух стал гуще, как будто его можно было пить – и он обжигал горло, оставляя на языке привкус цветов, дыма и чего-то… сладостно-гнилого. В ноздри ударил аромат экзотических лепестков, разогретых тел, томных духов. Всё вокруг пульсировало, как живое сердце.

«Добро пожаловать в Страсть», – прозвучал в голове голос Архитектора, но уже как отголосок сна.

Узкие улочки были украшены алыми и фиолетовыми тканями, развевающимися над головами, как ленивые языки пламени. Из окон текло тёплое сияние – неяркое, интимное, словно лампы здесь горели не на электричестве, а на вожделении. На стенах – фрески, гравюры, мозаики. Все – живые, едва шевелящиеся. Поцелуи, объятия, сплетённые тела.

На углу первого переулка – магазин с витриной, где манекены были облачены в одежду, скорее обещающую наготу, чем скрывающую её. Корсеты, цепочки, шёлковые маски, тонкие перчатки. За стеклом продавец с лукавым прищуром демонстрировал клиенту что-то, скрытое коробкой. Клиент смеялся – низко и жадно.

Чуть дальше – кинотеатр. Неоновая вывеска «In Carnem» (во плоти) вспыхивала, дрожа, словно пульс. На афишах – лишь силуэты, только намёки. А внутри, наверное, всё остальное. Эми не заглядывала туда. Пока.

На перекрёстке – аллея, покрытая лепестками цветов. Они светились в темноте, как бы приглашая: сорви меня. Но Эми знала: если сделать это с неправильным намерением – они увянут в руке, превратятся в пепел. Это место чувствовало желания, читало их, на самом дне.

Один из садов – почти скрытый за мозаичной аркой – пел звуками. Слышались стоны, хриплый смех, шёпот на всех языках, какие знала Эми. И на тех, которых не знала. Изнутри несло смесью благовоний и греха.

Зеркала – повсюду. Одно – на фонарном столбе, другое – в стене дома, третье – просто стоит у скамейки. Все они отражали не её лицо, а… желания. То, кем она могла бы быть, если бы позволила себе всё. То, что кто-то хотел бы в ней увидеть. То, чего она боялась.

Эми ускорила шаг. Проходила мимо домов, где за полупрозрачными занавесями двигались силуэты. Мимо беседок, где на столах – вино, фрукты и тела. Мимо смеха, который звучал так, будто кто-то смеялся внутри её груди.

Рядом прошествовала пара: мужчина и женщина, одетые в одинаковые серебристые мантии, держащиеся за руки так, будто одна рука принадлежала им обоим. Их глаза горели. За ними – ещё кто-то, по трое, по пятеро. Здесь никто не был один надолго.

– Это… перебор, – пробормотала она, чувствуя, как щёки наливаются жаром.

Наконец, среди узких улочек, похожих на пульсирующие артерии, Эми заметила нечто иное. Дом – совсем небольшой, будто случайно затесавшийся сюда из другого места. Его фасад был не кричащим, не вызывающе чувственным, а скорее приглушённым, с нежно-розовым оттенком стареющего шёлка. Дверь – не массивная, как у соседних особняков, а тонкая, с резьбой в виде виноградной лозы. Над входом – фонарь, мягко мерцающий янтарным светом, больше похожий на светлячка, чем на лампу. Окна затянуты лёгким кружевом, а под подоконником – ящик с живыми цветами. Настоящими. Простыми. Ромашками. Табличка рядом с дверью – старая, с тёмной патиной, но цифры были аккуратно выведены: 1202.

Здесь не чувствовалось вожделение. Здесь не пульсировала похоть. Дом будто шептал: «Я помню прикосновения, но не жажду их». Он был наполнен… чем-то личным. Тайной. Воспоминанием.

Из приоткрытого окна доносилась музыка – старая, почти забытая, с нотками печали и света. Эми замерла. Мир вокруг всё ещё бился в экстазе страсти, но здесь, на этой крошечной улочке, у этого дома, было тихо.

Но, прежде чем постучать, на мгновение посмотрела в зеркало рядом с входом. Только оно было максимально похоже на всю атмосферу улицы «Страсти». Там была не она. Там была женщина, чьё тело дышало огнём, а взгляд – обжигал. Она смотрела на Эми с лёгкой усмешкой. И чуть-чуть – с ожиданием.

– Может, я всё ещё не знаю, кто я здесь… – подумала она. – Но если у меня остались сомнения – значит, я ещё не потеряна.

Она выпрямилась. Взгляд стал твёрже. И впервые за всё это время внутри родилась тишина – не от усталости, а от готовности.

– Достаточно смотреть. Пора вспоминать, – сказала она вслух. И, не оглядываясь, толкнула дверь.

Дом впустил её сразу.

Глава. – Симметрия Ярости.

«Иногда мы ненавидим не тех, кто стоит перед нами, а тех, кого видим в отражении за их спиной»

– неизвестный Долоровец

Жар в маленьком спортзале стоял густой и вязкий, как туман…

Старые тренажёры поскрипывали, отражая ритм, в который входил Громов, методично поднимая штангу. Он был ещё тот «постоянный клиент» спортзала. Пот стекал по его лбу, а тяжёлое дыхание сливалось с глухими ударами – это Крис, стиснув челюсти, лупил грушу. Его движения были резкими, точными, будто вырезанными из камня, и в каждом ударе чувствовалась ярость, едва сдерживаемая за гранью приличия.

– …и вот я ей говорю: «Нет, дорогая, алмазы – это не доказательство любви, это доказательство жадности!» – весело рассказывал Гавриэль, стоя рядом, опершись о стойку.

На нём, как всегда, было нечто вычурное – лёгкий, расстёгнутый у ворот рубашки плащ оттенка бирюзы, что мягко переливался в свете ламп. Его загорелая кожа будто сама излучала тепло, а золотистые узоры на запястьях мерцали в такт словам, как живые.

Крис не отвечал. Он бил грушу, будто хотел пробить не кожу, а стену между собой и тем, что задело его глубже, чем он мог признать.

– Ты хоть слушаешь меня, леденец на ножках? – с укоризной спросил Гав, склонив голову набок. – Или опять ушёл в свои высокомерные дебри?

Крис остановился, с шумом выдохнул, провёл рукой по волосам и наконец бросил короткий взгляд на друга.

– Она меня бесит, – бросил он резко. Гав приподнял бровь.

– Кто?

Крис усмехнулся без радости, тяжело опускаясь на скамью. Его голос был сухим, почти злым:

– Новенькая. Она ведёт себя так, будто всё понимает. Говорит спокойно, смотрит прямо в глаза. А внутри у неё – хаос.

– Воу-воу, и в каком полку прибавление? – заинтересованно спросил Гавриэль.

– Похоть, – сухо бросил Крис.

– Тогда всё ясно. Ты всегда с «трепетом» к ним относишься. Хотя неясно почему. По-моему, классные ребята. И в постели могут такоооое вытворять.

Крис закатил глаза и переключил внимание на своё запястье, где была новая татуировка в виде знака бесконечности.

– Тату? – оживился Гав, присаживаясь рядом. – Когда успел и без меня?

– Это всё она, – выплюнул Крис, снова закипая. – Она испортила мне кожу своим клеймом.

– Как это? – уже ничего не понимая, спросил Гав.

– Когда она сбросила мою руку, в этот момент как будто током прошибло, и появилось это безвкусие. Больно и отвратительно. Самое мерзкое, что у неё тоже самое… – не в силах сдержаться, Крис быстро встал и зарядил довольно мощный удар по груше.

– М-м, звучит как судьба. Или как отличная ошибка.

Крис не ответил. Он смотрел в пол, где падала тень от его сжатого кулака. Тень дрожала.

– Она что-то нарушает, – добавил он глухо. – Я не знаю что. Но рядом с ней всё кажется… не тем, чем должно быть.

Гав промолчал. Его янтарные глаза мягко вспыхнули в полумраке, и на лице заиграла тёплая, понимающая улыбка.

– Может, именно в этом и смысл? Она не то, чем должна быть. Как и ты, Крис. Как и я. Мы все не туда свернули, только некоторые успели это понять. А некоторые ещё бьют грушу до сотрясения.

Крис бросил в него взгляд, полный раздражения. Но в нём уже не было злости. Только… усталость.

– Ты неисправим, – буркнул он.

– Зато весёлый, – ответил Гав, вставая и потягиваясь. Его плащ тихо шелестнул, а золотые узоры на руках вспыхнули мягким светом.

Крис снова обрушился на грушу – удары стали более выверенными, но не менее сильными. Он не собирался уходить. Его мышцы горели, пот стекал по лопаткам, но ярость внутри требовала выхода. Гав же, напротив, был максимально спокоен.

Он отошёл к зеркалу, поправил ворот рубашки и на мгновение задержался в отражении. Его лицо, выразительное и живое, с чёткими скулами и мягкими линиями, отражало тепло – даже сейчас, в полумраке зала. Золотисто-янтарные глаза, словно собравшие в себя все заходы солнца, смотрели с любопытством и лёгкой печалью. Его губы, привычно изогнутые в лукавой полуулыбке, будто всегда были на шаг впереди от любой серьёзности.

Его волосы – небрежные, с золотисто-каштановым отливом – слегка падали на лоб, придавая виду ту неряшливую элегантность, которая шла ему поразительно. Он носил всё так, будто это не одежда, а продолжение его характера: расстёгнутый плащ с бирюзово-фиолетовыми переливами, лёгкая рубашка, тёмные удобные брюки и крепкие ботинки – следы давних путешествий ещё хранились на них. На запястьях переливались тонкие золотые жилы, узором расходясь по коже – они мерцали, будто дышали его эмоциями. Такая особенность у Долоровцев Алчности.

Гав подошёл к Крису ближе, будто только сейчас решил включиться в тренировку.

– Слушай, – начал он с видом заговорщика, – а тату у неё где?

Крис метнул в него взгляд, но не ответил. Только ударил сильнее.

– Неужели в одном и том же месте?

Крис буркнул что-то невнятное.

– Интересно, – задумчиво проговорил Гав. – Может, она связана с тобой глубже, чем ты хочешь признать? Или… с тем, кем ты был до всего этого?

Он обошёл грушу, встал сбоку от Криса, не мешая, но попадая в поле зрения.

– Смотри сам, – добавил он. – Один и тот же символ. У двоих, оказавшихся в одном месте в одно время. Или это просто совпадение, которое Вселенная нарисовала тебе по приколу?

Крис остановился, отдышался. Повернулся к нему.

– Я не верю в совпадения.

– Тем более, – мягко сказал Гав. – Тогда подумай: может, это не она тебя бесит. Может, это в тебе что-то сдвигается, когда она рядом. И это пугает.

Он улыбнулся, и в этой улыбке была ирония, но и искреннее сочувствие. Крис опустил голову. Потом, глядя в пол, тихо сказал:

– Хорошо, что ты здесь, Гав.

Тот не ответил сразу. Только улыбнулся чуть шире, отблеск золотого света на его лице стал ярче.

Гавриэль был тем, кого судьба отшлифовала болью, но не сломала. В его словах всегда было тепло, в шутках – правда, а в глазах – отражение тех, кого он понимал, даже если сам никогда не говорил о себе. Он был другом, на которого можно было положиться. Тем, кто знал, когда говорить, а когда просто стоять рядом и молчать. И Крис это знал. Хоть и никогда не признавался вслух

– Я хочу свести этот ужас. Или забить чем-то другим. Поможешь?

– Есть у меня один талантливый знакомый… Но у меня условие, – загадочно произнёс Гавриэль.

– Опять твои тупые детские игры… – раздражался Крис.

– Я просто хочу увидеть ту, из-за которой ты вдруг заговорил не о себе. Целых семь минут, мистер Высокомерие, – закончил Гав, не обращая внимания на недовольство Криса.

– Не хочу этим заниматься, – быстро сказал Крис.

– Ну нет – так нет. Значит, я пойду по своим «важным» делам… – пытался парировать Гавриэль.

– Ладно. Раз выбора нет… В любом случае, не могу больше видеть этот кошмар, – выдавил из себя Крис и махнул в сторону выхода.

Гавриэль довольно усмехнулся и пошёл за ним, неторопливо, как всегда – словно знал, что именно туда их сейчас и ведёт судьба.

Глава. – Страницы Похоти.

«Они не любят. Они вдыхают страсть, как воздух, – чтобы не задохнуться от пустоты внутри.»

– «Сумрак», глава о Долоровцах Похоти.

Мягкий плед ласково касался ног, словно пытался утешить. За окном моросил дождь – редкий случай района Похоти. Комната Эми была наполнена уютом: тёплый свет лампы, аромат лаванды, пушистые подушки. Она устроилась на кровати, поджав ноги, и раскрыла «Сумрак» – древнюю книгу, в которой было всё, чего она боялась… и всё, что её тянуло.

«Все Долоровцы Похоти без исключения обладают притягательной внешностью. Не обязательно красивой – но такой, от которой трудно отвести взгляд. Харизма, магнетизм, чувственность, особая пластика движений. Их речь бархатная, а прикосновение оставляет след не на коже, а в памяти».

Точно не про меня, – хмыкнула она. Но что-то в этом отзывалось внутри.

«Искусители – самые яркие представители греха Похоти. Их красота безупречна, а поведение – идеально выверено. Они умеют подать себя с достоинством, даже в самой провокационной одежде. Они говорят ровно то, что ты хочешь услышать… и исчезают, когда ты начинаешь в это верить.»

Маска на маске, – подумала Эми, щёлкнув ногтем по полям страницы. – И никто не видит, кто ты без неё. Наверное, так проще. Проще соблазнять, чем быть отвергнутым.

«Одержимые. Их не интересует весь мир – только один человек. Они живут в его тени, питаются его вниманием. Ради одного взгляда готовы стереть себя до пыли. Их страсть разрушает – и их самих, и того, кого они избрали.»

Она сжала книгу чуть крепче. Внутри что-то болезненно дёрнулось.

Это уже ближе. Это как раз о той, кем я была… и, может, до сих пор остаюсь. Или нет…. Ничего не помню.

«Аскеты – редкость. Они боятся собственной плоти, стыдятся желания. Живут в добровольной тьме, наказывая себя за то, что чувствуют. Они верят, что очищение возможно только через страдание.»

Жить и не дышать. Желать и не прикасаться. Страшнее, чем быть одержимой. Эми провела пальцем по строчке, словно желая стереть её.

– Но разве это не тоже форма похоти – когда ты желаешь не желать?

«Безразличные. Они испытали всё… и разочаровались. Теперь они просто существуют, отрешённо позволяя другим использовать их тела, не испытывая ни радости, ни боли. В их взгляде – конец.»

Эми молча уставилась в одну точку. Она не знала, кто хуже – Искуситель, Одержимый или этот. Наверное, он… потому что в нём уже ничего не осталось. Даже боли. Даже надежды.

Книга захлопнулась с глухим хлопком. Тишина снова наполнила комнату. Если я – часть всего этого, то кем я тогда была до? И главное – кем мне теперь быть?

***

Была глубокая ночь. Часы на стене мерцали бессмысленно – время, как казалось Эми, текло по своим законам, не привязанным к стрелкам и суткам. Эми лежала на спине, уставившись в потолок, и знала: она не уснёт.

Что-то было не так. Воздух – слишком плотный. Подушка – слишком мягкая. Тишина – слишком громкая. Она откинула одеяло, накинула на плечи тонкую накидку и, босиком ступая по прохладному полу, подошла к двери. Рука на ручке – и ни секунды колебаний.

А могла бы я вот так, в своей прежней жизни, выйти ночью одна? Просто уйти куда-то, не объясняясь?

Мысль щекотала где-то в глубине, как дразнящий запах, который никак не удаётся вспомнить. Уже на улице, она коснулась запястья. Там, где был знак бесконечности – тонкая татуировка, будто нарисованная пером. Он чуть мерцал, когда её пальцы задержались на нём.

Почему у Криса такой же?

Она видела это. Почти почувствовала, как символ вспыхнул, когда он к ней прикоснулся в тот день.

Что это может значить?

Память сопротивлялась. В ней были дыры – не пустоты, а замурованные стены. Она чувствовала: за ними что-то есть. Что-то важное.

Незаметно Эми подошла к замку Раздора. Тёмные арки вырастали перед ней, как призрак прошлого. Она шагала туда, будто в сон – бесшумно, осторожно. Внутри, к её удивлению, было оживлённо: чьи-то голоса, смех, тихие шаги, запахи алкоголя и ладана.

Но Эми не за этим пришла. Её тянуло к тишине. К чему-то… иному. Она долго петляла по коридорам, избегая оживлённых залов и шумных лестниц. И вдруг – в конце одного из длинных пустых переходов – заметила крошечную приоткрытую дверь. Без табличек. Без украшений. Просто… была.

Эми прижалась к ней и, затаив дыхание, проскользнула внутрь. За дверью был другой мир. Библиотека и сад, сросшиеся в единое целое. Книжные полки, как деревья, тянулись вверх, их корешки блестели, как влажные листья. Между ними – арки из живых ветвей, усыпанных сияющими цветами. Тёплый влажный воздух пах цитрусами, пряностями и старыми страницами.

Она прошла мимо небольшого пруда, усыпанного лепестками, и присела на кованую скамью под вьющимся деревом.

На табличке рядом с растением значилось:

Tactus memoriae – Прикосновение памяти.

«Прикосновение к этому цветку может вызвать всплеск одного забытого чувства. Эффект непредсказуем.»

Эми провела пальцем над лепестком. Ей казалось, что он был бархатистым, как дыхание. Но прикасаться не решилась.

Дальше были:

Lux Veritas – светящееся растение, чьи листья пульсировали светом, реагируя на эмоции; Verba viva – тонкие лозы, на которых росли… книги. Да, книги, обёрнутые в листву, как в коконы.

Она взяла одну. На обложке – ни названия, ни автора. Только лёгкий рельеф символа: та же самая бесконечность. Захотела открыть, но книга не подалась. Что это за место? Кто его сделал? И почему здесь так хорошо. Сад и книги дышали вместе. Здесь всё было наполнено смыслом, которого она пока не могла постичь. Но сердце билось чуть ровнее, будто нашло осколок покоя.

Глава. – Тату.

– …Ты понимаешь, что он меня просто кинул, да? – зло бросил Крис, резко разворачиваясь к Гаву. – Кинул. Я отдал ему свои лучшие камни. Любимые. За что? За то, чтобы он хотя бы попробовал это свести? А?

Гав вздохнул и, казалось, собирался ответить, но Крис не дал ему слова.

– А через пятнадцать минут, – процедил он, сверля друга ледяным взглядом, – эта чёртова татуировка вернулась. Один в один. Будто и не трогали.

– Он ведь предупреждал, что случай нестандартный, – мягко заметил Гав, поглядывая на витиеватые изгибы потолка. – Возможно, это не просто след. Может, знак, не подчиняющийся законам тела.

– Ага, зато его кошелёк вполне себе подчиняется моим камням! – Крис зло рассмеялся. – И, как я понимаю, возвращать он их не собирается?

– Он… питает слабость к материальным ценностям, ты же знаешь. – Гав развёл руками. – Но он все равно мой друг, как-никак.

– Твой друг, – с нажимом повторил Крис. – Ты его привёл. Ты сказал, что он поможет. Ты сам ручался.

– И поэтому я рядом с тобой. Уже два часа мы лазаем по этой библиотеке, Крис. Я тоже ищу. Вместе с тобой. Хоть ты сам и не знаешь, что именно ищешь.

Крис отмахнулся, резко повернулся к следующему стеллажу и пробурчал:

– Какой ты благородный. Прямо рыцарь. А всё из-за того, что тебе не терпится познакомиться с новенькой, да?

– Мы же договаривались. – Гав говорил спокойно, но с ноткой упрёка. – Ты обещал показать её.

– Я обещал, если ты поможешь. А ты привёл шарлатана, который забрал мои камни. Так что не заставляй меня считать тебя ещё и… – Крис не стал договаривать.

Гав выдержал паузу и сказал:

– Всё ради дела, друг мой. Я ведь даже не ради себя…

– Конечно. Ты же не хочешь затянуть её в свои сети, нет-нет. – Крис саркастически усмехнулся. – Ты ведь никого ближе, чем «друг», не подпускаешь. Боже, как романтично…

Эта фраза, казалось, ударила Гава сильнее, чем он хотел показать. Его улыбка дрогнула, а в глазах мелькнуло что-то… тёплое и ранимое. Он отвёл взгляд.

– Продолжай, – попросил Гав, в надежде вспомнить что-то еще, казалось что совсем рядом, совсем близко, – я кажется что-то вспоминаю…

– Может, ты просто боишься? Боишься, что если снова впустишь кого-то – будет больно? – отрезал Крис.

Тишина. Гав медленно выпрямился, лицо стало закрытым. Он отступил на шаг и молча отвернулся.

– Вспомнить не удалось, зато обидеть меня у тебя получилось на «ура»!

Крис вдруг застыл, как вкопанный. Гав чуть не врезался в него.

– Ликуй, мой друг, – Крис сказал это с ленивой усмешкой, глядя куда-то вглубь зала. – У тебя сегодня праздник.

– Что?

Крис махнул рукой в сторону лавки под вьющимся деревом. Там, освещённая мягким светом растений, сидела девушка с книгой. Она пыталась открыть её, осторожно водя пальцами по странному замку-обложке, как будто боялась сломать.

– Вот то, что ты так хотел увидеть, – сказал Крис. – Как видишь, ума в ней не особо много.

– Цыц, – резко бросил Гав. – Не говори так.

– Ну-ну, иди, знакомься. Я пас. – Крис развернулся и уверенно зашагал к следующему стеллажу, исчезая за поворотом.

Гав на секунду задержался, потом глубоко вздохнул, собрался – и направился к лавке.

***

– Ох… – Эми вздрогнула, заметив его. Книга чуть не выскользнула из рук. – Я… простите, я просто…

– Всё в порядке, – его голос был мягким, как бархат. – Здесь можно сидеть. И читать. И… задумчиво щуриться на непонятные книжные замки.

Эми засмеялась. Чисто, почти беззвучно.

– Я просто не уверена, что эта книга «хочет», чтобы её открывали.

– Тогда, возможно, она из тех, которые читают «тебя». – Гав присел рядом, на почтительном расстоянии, и улыбнулся. – Я – Гавриэль. А ты, если не ошибаюсь, та самая загадочная новенькая?

Эми прижала книгу к груди, чуть смущённо кивнула.

– Эми.

– Приятно познакомиться, Эми. – Он чуть склонил голову. – Ты… выбрала очень красивое место.

Она огляделась – и на лице появилась лёгкая улыбка.

– Оно будто зовёт. Знаете… тут так спокойно. Почти волшебно.

– Почти? – приподнял бровь Гав.

– Ну… если бы тут ещё кто-то мог ответить на мои вопросы, – она усмехнулась, – было бы совсем волшебно.

– Возможно, ты нашла правильного собеседника. – Он посмотрел на неё внимательно, но мягко. – Что именно ты хочешь знать? И давай перейдем на «Ты», я ничем почти не отличаюсь от тебя, ну кроме того, что я мужчина, – попытался пошутить Гавриэль.

– Хорошо, – мило улыбнулась Эми. Она медленно перевернула книгу в руках, снова безуспешно пытаясь открыть её.

– Почему все так смотрят на меня? – вдруг спросила она, не поднимая глаз. – Такое чувство, будто я тут какая-то… неправильная. Или особенная. Хотя, ну… разве я одна такая? Здесь ведь постоянно кто-то появляется? Люди умирают каждый день, разве нет?

Гав немного посерьёзнел, чуть склонив голову.

– Ты права. Люди умирают постоянно. Но… – он задумался, глядя куда-то в сад, – …до твоего появления был долгий перерыв. Почти меся