Дилогия Тьмы. Книга II. Я во тьме

Глава 1 На следующий день

Мне кажется, я с самого начала мог предугадать его поступок. По этим взглядам через плечо, по этим едва заметным шагам назад. Но до последнего мгновения я отказывался верить, что он это сделает. А он сделал. Я же не успел его остановить, не успел удержать за руку, как никогда не успевал.

Я кинулся к пропасти, в последний раз выкрикнув его имя, но было поздно. Я уже не мог хоть что-нибудь сделать. Элиндер упал, раскинув в стороны крылья. Нет. Руки. Крылья помогли бы ему воспарить над землей, они не позволили бы ему упасть на дно. О, как же в тот момент он напоминал лебедя, бросающегося на камни. Головой он ударился о край гранитной полки, выступающей из скалы, и этот удар, без сомнения, стал смертельным. Он умер мгновенно, не испытывая ни боли, ни мук, ни чудовищного страха свободного падения, и это было, пожалуй, единственным моим утешением, безмерно горьким, но все-таки утешением. Затем уже его бездыханное тело продолжило падать дальше, пока тьма бездны не поглотила его окончательно. Он скрылся из виду очень быстро, но даже это мне показалось безмерно долгим, невыносимо долгим.

История моего брата была окончена, но прежде ни одна смерть, даже смерть отца, не вызывала во мне такой боли и такого сожаления, как эта смерть – смерть последнего близкого мне человека, смерть врага, мною же созданного. Я не понимал, как так произошло, что в последние мгновения его жизни мы сделались по-настоящему близки. На краткий миг мы вдруг стали единым целым, а потом эту новую, внезапно обретенную часть меня с корнем вырвали и бросили в бездну. И как будто мир при этом не рухнул, как прежде кричали последние улетавшие на юг птицы, природа жила своей обыкновенной жизнью, но Элиндера в ней больше не было. И я был виновен в его смерти ровно настолько же, насколько он был виновен в смерти отца. Ведь это я убил его, вернее, медленно убивал, с самого детства каждый день безжалостно отрывая по малому кусочку от его и без того истерзанной души и шаг за шагом подталкивая к этой пропасти. Но если виновен я, то почему же, стоя здесь, на самом краю, я хоть и думаю о нем, но жалею себя? Видимо, потому что мертвых жалеть уже невозможно, или потому что мы, люди, способны любить и жалеть только себя. Элиндер умер, и это было навсегда, а я… я все-тки был еще жив.

Мне казалось, что я уже целую вечность вот так вот сижу здесь и всматриваюсь в черную глубину, и что вечности этой мало, чтобы постичь всю ценность одной мимолетной жизни. Сам я находился на грани какого-то умственного помешательства. Самообладание, которое не покидало меня даже во время битвы, покинуло теперь, и я стал замечать происходящее вокруг, только когда чьи-то сильные руки одним рывком оттащили меня от края пропасти и подняли с колен.

Я удивился и неспроста, ведь мало в Норденхейме отыщется людей, способных вот так вот запросто поднять мою массивную тушу, кроме того, утяжеленную кольчугой. Но меня, как тряпичную куклу, развернули, не позволив даже сопротивляться. Впрочем, не то, чтобы я сам оказывал хоть какое-то сопротивление. В тот момент мне было все равно, что со мной происходит.

Конечно, это был Редерик. У кого еще хватило бы сил, чтобы обращаться со мной, как с коротышкой? Его обеспокоенное лицо возникло передо мной, окруженное туманным ореолом, ибо взгляд мой, видевший только его, не воспринимал все, что находилось позади.

– Хьюго! – Голос донесся, словно из-под воды. – Приди же в себя!

Он пытался привести меня в чувства, я и сам хотел вернуться, но какое-то затмение нашло на мой разум, лишая возможности мыслить ясно.

– Все кончено, Хьюго! – Повторял он. – Они сгинули, слышишь! У тебя получилось!

Кто такие «они», которые сгинули, я додумать сумел. Вероятно, Редерик говорил о чудовищах, которые исчезли, как только Элиндер умер. Звуки сражения, крики боли, отчаяния и страха сменились воплями радости. Это я тоже теперь мог расслышать. Но вот что, по мнению Редерика, у меня получилось, я решительно не понимал. Как же могло что-то получиться, если ничего, совершенно ничего, не получилось, если я не спас Элиндера, если позволил ему одному расплачиваться за наши общие преступления? Как могло что-то получится, если я был жив, а Элиндер умер?

– Хьюго, очнись, все закончилось! – Редерик все тряс и тряс меня за плечи, но от этого было мало толку. – Ты убил его!

Эти последние слова прорвали пелену бессознательности и вернули меня в действительный мир. Я наконец-то понял его. Но сама мысль, что это я убил брата, показалась мне не то, что невозможной, но даже преступной и непростительной. Пусть Элиндер погиб по моей вине, я признаю, но ведь Редерик думал, что именно моя рука нанесла ему последний смертельный удар, а это разные вещи.

Впрочем, только так он и мог думать. Он имел полное право считать меня убийцей брата, ведь я никому не рассказывал, каков был мой изначальный план. Я и сам все это время думал, что смогу убить Элиндера ради спасения королевства, и лишь в последний момент понял, что не готов это сделать. Так что же Редерик, который сражался наравне со всеми, проливал кровь и рисковал жизнью, который не видел и не слышал нашего с Элиндером последнего разговора, что же еще он мог подумать? И если я все это осознаю, почему же меня так безмерно злит это его предположение?

Я резко оттолкнул его, ничего не понимающего, и решительно зашагал вниз по склону. Сила вернулась только в мои ноги.

Конечно, я поступал неправильно, я должен был объясниться с другом, рассказать ему правду, знать которую он имел полное право, но голос мой тоже словно бы отнялся, и я понимал, что попросту не найду в себе сил на какие-то длительные объяснения. Потом я, конечно же, все расскажу, подробно и основательно. Но только не теперь.

Все, что я делал дальше, совершалось скорее по наитию, нежели осознанно. Мое тело действовало как бы отдельно от меня. Солдаты, устремивши взгляды в мою сторону, все, как один, повторяли и повторяли мое имя, и оно развивалось на ветру, точно было знаменем их победы. Именно их победы, потому что я-то эту войну проиграл задолго до того, как она началась. Мой проигрыш состоял уже хотя бы в том, что я когда-то допустил возможность этой войны.

Я пробивался сквозь нестройные ряды людей и чувствовал себя, как маленькая пустая лодка, лишившаяся хозяина, осиротевшая и оставшаяся посреди океана, которую в разные стороны швыряют волны, и которая вынуждена бороться с целой стихией. Она была слаба, и я тоже был слабее всего этого. Мне хотелось только одного, чтобы меня, разбитого и одинокого, наконец, выбросило на спокойный берег, и я смог бы остаться наедине со своим горем.

Этот день казался мне необычайно долгим. Даже, когда мы вернулись в замок, я не мог найти покоя. Вокруг меня кипела суетливая жизнь. Люди облепили меня, словно летнее комарье, и каждый хотел высосать из моего тела хоть чуточку крови. Каждому было что-нибудь нужно от меня, я же не мог сосредоточить внимание ни на одном деле. Любые дела казались мне сейчас слишком мелкими, чтобы ими заниматься, все они были не важны и отвратительны в этой своей мелочности.

Заметив мое состояние, Редерик все заботы взвалил на себя, посоветовав мне отдохнуть. И хотя я понимал, что друг устал не меньше моего, но с благодарностью принял его предложение, в самом деле, чувствуя себя ужасно. Никогда прежде, ни во время болезни, ни после пьянки, я не испытывал такой слабости. Я будто лишился всех своих сил, как физических, так и душевных. Я был опустошен до самого дна. Тело мое знобило и ломало. Стоило мне рухнуть на кровать, как я тут же провалился в темноту.

Проснувшись следующим утром, я уже чувствовал себя куда как лучше. Голова еще немного гудела, но так бывает после чрезмерно долгого сна, поэтому я счел это чувство скорее хорошим признаком. Впрочем, я не любил спать слишком долго. В этом мы с Элиндером были похожи, оба вставали рано. Как ни странно, но это качество нам досталось от отца. Сейчас время, похоже, приближалось к полудню, а значит, сон мой длился не менее пятнадцати часов. Отец назвал бы это удивительной безответственностью. Впрочем, сам он уже не проснется никогда. Мне же долгий отдых явно пошел на пользу. Во всяком случае, по сравнению со вчерашним днем я снова мог мыслить ясно и воспринимать действительность таковой, какая она на самом деле. А потому я не стану мучится неуместными угрызениями совести по поводу своей надуманной безответственности. Вчерашний бой оказался для меня слишком тяжелым, трудно поверить, что все уже кончилось.

Утро было серое, холодное и вполне обычное для нашей поздней осени. Однако в замке всюду уже кипела работа. Все, без исключения, занимались делами, которых было так много, что казалось, будто сам замок ожил и тоже не мог больше сидеть на своем вековом месте.

Никто не решался беспокоить меня, пока я спал, но стоило мне выйти из спальни, как на меня тут же налетели люди с вопросами относительно всего, что только можно было вообразить. И главным на повестке дня стал вопрос о том, как провести траур по воинам, павшим в бою. Мне же хотелось провести траур лишь по одному человеку, тому самому человеку, который вопреки всеобщему мнению умер не от моей руки. Но королевство, пребывающее в совершенно другом настроении, никогда не разделило бы мою личную скорбь.

Я, в тот момент, глядевший в пропасть, куда падало тело Элиндера, не видел, как именно сгинули чудища, но очевидцы, все как один рассказывали, что те развеялись черным дымом, который, вопреки движению ветра, направился в сторону Серебряной Завесы, будто она незримыми холодными губами всосала это зло также, как некогда извергла из себя.

Кто-то из придворных предложил мне показательно сжечь на площади соломенное чучело, изготовленное в виде моего брата, и отмечать так день нашей победы ежегодно. Вероятно, так он хотел польстить мне. Я сдержал ярость, но запомнил лицо наглеца. Мне захотелось позже разжаловать его за какую-нибудь выдуманную провинность. Впрочем, делать это я, конечно же, не буду. В конце концов, этот человек не виноват, что ненавидит моего брата, не виноват он и в том, что я вместе со всеми не могу ненавидеть его. И я знал, что злит меня вовсе не предложение безымянного дворянина, а мое и только мое бессилие что-либо исправить. И казалось мне, может быть, неоправданно, что чем спокойнее и счастливее будет моя дальнейшая жизнь, тем больше и тяжелее станет чувство вины. После смерти Элиндера я словно не мог верить в возможность собственного счастья, может быть, просто наказывая себя таким образом.

Новые опасения мне внушил Хагамар. Чуть позже, когда были даны все необходимые, по моему мнению, распоряжения, я отправился в рабочий кабинет отца, теперь уже мой кабинет. Впрочем, эффективно работать здесь я все еще не мог. На самом деле отец не так уж хорошо меня подготовил. Он воспитывал во мне воина, но никогда не подпускал к бумагам, а я, видевший в них источник неизмеримой скуки, сам никогда не стремился к работе с ними. Я в своей глупости, даже не допускал мысли о том, что мне, в самом деле, когда-то придется столкнуться с этой кабинетной действительностью. Да и отец попросту не планировал умирать так скоро. Нам обоим казалось, что у нас еще много времени в запасе, но судьба, владевшая руками Элиндера, распорядилась иначе. И теперь мне приходилось самостоятельно разбираться в кипе важных документов. Я надеялся, что Хагамар, посвященный во все государственные дела, поможет мне, потому что без него я путался во всех этих расчетах, выписках из казны, государственных указах, официальных прошениях, налоговых сборах и прочих докладных, от чтения которых у меня только начинали болеть глаза. Самыми страшными были предоставленные для королевской подписи указы о казнях преступников. Спорные судебные решения, дезертиры – все это находилось и в моем ведении тоже. Я, как мог, откладывал разбор протоколов судебных дел, и упорно делал вид, прежде всего, для себя самого, что работаю с другими более важными документами. Но даже эта бумажная рутина не спасала меня от мыслей об Элиндере. Может быть, именно из-за них мне так трудно было казнить кого-то.

Как часто я хвалился своим положением при отце, как часто попрекал этим Элиндера. Мне казалось, я знаю облик настоящей власти. Однако теперь, когда я увидел ее черную изнанку, мое превосходство уже не казалось мне таким уж подарком судьбы. Узнав истинную тяжесть власти, я понял, что еще не готов нести ее. Да и можно ли вообще быть по-настоящему готовым к такой ноше. Однако необходимость уже взвалила на меня этот груз.

Отвлек меня неожиданный стук в дверь.

– Войдите. – Сказал я.

На пороге появился Хагамар с подносом в руках. Как же он ухитрился отворить дверь без помощи рук? Поприветствовав меня одним молчаливым кивком, он закрыл за собой дверь лишь усилием своей колдовской воли, прошел в комнату, поставил поднос на столик и уселся в свое, именно так, в свое кресло возле камина. Так уж сложилась традиция, что он всегда садился именно в это кресло, в то время как мой отец располагался или за рабочим столом, или в кресле напротив, которое стояло ближе к двери. Теперь там буду сидеть я.

Я отложил свитки и перебрался туда. Хагамар в это время из высокого и стройного чайника с длинным носиком принялся разливать по чашкам странного, даже неприятного вида черное пойло.

– Попробуй. – Предложил он, протягивая мне одну из чашек. – Я некогда угощал им твоего отца. Весьма бодрит.

– Что это? – Спросил я, недоверчиво глядя на дымящуюся обсидиановую жидкость, в которой замелькало мое отражение. – Какое-то колдовское зелье?

– Нет. – Доброжелательно отозвался Хагамар. – Просто заморский напиток.

Я отхлебнул и чуть не подавился.

– Какая гадость! – Заключил я, отставляя чашку и не желая больше притрагиваться к отвратительному непривычно-горькому снадобью, бодрит оно или нет.

Хагамар усмехнулся. Из соседнего серебряного кувшинчика он влил мне в чашку молоко, затем опустил ложку меда и вновь протянул мне. С молоком напиток перестал быть черным и приобрел необычный коричневато-белый оттенок. Я сделал новый глоток и отметил, как удивительно поменялся вкус, став приятным. Стыдно признаваться в каких-то своих потайных слабостях, но я с детства был удивительным сладкоежкой, но отец не позволял нам увлекаться сладостями, пытаясь таким образом уберечь в целости наши зубы и нашу стройность. А поскольку Элиндер относился к сладкому вполне равнодушно, я вынужден был сознательно отказывать себе в этом, чтобы не выглядеть в его глазах и, особенно, в глазах отца морально более слабым. В детстве это мучило меня, и, помню, что время от времени, желание полакомиться чем-нибудь запретным доводило меня до крайней степени исступления. Причем внутренний зуд, порой, становился до того нестерпимым, что я нет-нет, да и крал с кухни какой-нибудь сладкий пустяк, чтобы украдкой съесть его в темном углу втайне от всех.

– Интересно. – Протянул я, делая еще несколько глотков и чувствуя, как сердце учащает свой ритм. – Ох, и в самом деле бодрит.

– Им лучше не увлекаться. – Предупредил Хагамар. – Но иногда можно себе позволить.

– Как это называется? – Спросил я.

– Кофе. – Ответил он, попивая напиток, как есть, горьким и неразбавленным.

– Где ты такое раздобыл? – Удивился я.

– Наши братья много, где бывают. – Уклончиво отозвался он.

Мы сидели друг против друга, разделенные одним лишь столом. Мы смотрели друг на друга, и оба чего-то ждали. Хагамар молчал. Вероятно, разговор полагалось начать мне. Или, быть может, дело не в том, что положено или нет, а просто Хагамар хотел, чтобы я заговорил первым. Неужели он считал, что откровенность поможет мне разобраться в своих мыслях? Сколько же всего мне нужно с ним обсудить! Вот только с чего начать? С дел насущных и неотложных, с государственных вопросов, в которых Хагамар разбирался куда как лучше меня? Как же все это было сейчас неважно! И вдруг какая-то перегородка, не позволявшая мыслям свободно течь, лопнула. Какая-то маленькая плотина, сооруженная из сомнений и страхов, разрушилась, и слова потекли сами собой.

– Я не убивал его, Хагамар.

Малефик молчал.

– Клянусь тебе, он прыгнул сам, как будто знал, что с его смертью все закончится. Я просил его убить меня, но он принес себя в жертву, попытался искупить свою вину. Я знаю, что люди ненавидят моего брата, думают, что он заключил сделку с дьяволом. Еще бы, столько смертей на его совести. Но они не понимают, что в этих смертях я виноват в той же степени, что и он. Вчера меня чествовали на поле боя и не знали, что люди гибли и по моей вине. Если бы я не смеялся над ним так долго, если бы не унижал его, возможно, целая жизнь сложилась бы по-другому. Ведь, надо думать, он заключил сделку именно в ту ночь, когда увидел меня и Миранду. Где еще он мог пропадать до утра, если не в библиотеке? Это была всего лишь ярость и обида, всего лишь спонтанное решение, о котором, я думаю, он и сам пожалел с тех пор многократно. Но это решение, каким бы случайным оно ни было, привело к чудовищным последствиям. Я никому больше не могу исповедаться, я боюсь, никто, кроме тебя, не сможет меня понять, но ты ведь понимаешь, правда? Ты знаешь, что он был хорошим человеком. И несмотря на то, что он пережил, и что пережили мы все, он хорошим человеком и остался. Не верю, что убийства происходили по его приказу. Будь это так, будь он и в правду бездушным воплощением зла, разве отдал бы он свою жизнь ради спасения других? Я не слишком разбираюсь в вопросах магии, а особенно темной магии, но мне кажется, что силы, обманувшие его, вышли из-под его власти. Ну, скажи что-нибудь, Хагамар, не молчи, прошу, мне нужен твой совет.

– Если ты не убивал его, не убивал тех людей, которые за тебя сражались, то почему же винишь себя в их смерти?

Вопрос Хагамара показался мне до странности наивным и даже в какой-то мере оскорбил меня этой своей бесхитростной простотой. Он как будто не слушал меня все это время.

– Но ведь это я стал причиной того, что Элиндер перешел черту. Нет, я не оправдываю то, что он совершил, но он сам себя наказал, и все, что он сделал, не принесло ему счастья. Но ведь и я косвенно причастен к тому злу, которое он в итоге выпустил на свободу. Я задирал его, бил и унижал его без причины и повода, я день за днем подталкивал его к этому. Кого еще мне винить, если не себя?

– Ну, например, своего отца. – Спокойно предложил Хагамар. – Того самого отца, который всю жизнь тебя так воспитывал и тоже без причины бил и унижал твоего брата, показывая тебе яркий пример «правильного» поведения. Или ты можешь обвинять его отца, который точно также воспитывал своего сына, или праотца всех отцов, который стоял у истоков человечества и всей человеческой жестокости. Все они, так или иначе, причастны к тому, что Элиндер сорвался в бездну. Мы наблюдаем цепь событий, тянувшихся поколениями. Зло сменялось новым злом, насилие порождало насилие, и каждое новое насилие было страшнее предыдущего, потому что несло в себе опыт былых веков. Все это лишь разгоняло колесо адской мельницы, и никто не хотел ее остановить. А она в итоге перемолола сотни посторонних жизней.

– То есть, ты хочешь сказать, что зло неотвратимо, и нам нужно просто смириться? – Изумился я.

– О, нет, я хочу сказать совсем не это. Я хочу сказать, что бороться со злом, значит лишь увеличивать его власть в этом мире. Потому что любая борьба подразумевает жестокость. Колесо вращается, покуда бельки внутри продолжают бежать. Остановятся они, остановится и колесо. Лишь отказавшись от борьбы, мы преуменьшим его отнюдь не безграничную силу.

– Ты говоришь о бездействии? – Воскликнул я. – О молчаливом согласии? Но ведь зло так и будет владеть умами людей?

– Ну, это, как посмотреть. – Улыбнулся Хагамар. – Ты мог убить Элиндера, но вместо этого предложил ему свою жизнь. А в результате вы оба отказались сражаться, и тьма ушла. А представь, если сражаться откажутся все, абсолютно все.

– Такого не будет никогда. – Возразил я. – Обязательно найдутся обиженные, озлобленные люди, которым мало того, что у них и так есть, и которые захотят нарушить всеобщий покой.

– Ты можешь подчинить кого-то, заставить его что-то для себя сделать, но ты не можешь изменить другого человека. На это нет права даже у правителя. Изменить ты можешь только себя. Знаешь, воскресить мертвых не получится, переписать прошлое – тоже. Но вот будущее переписать можно. Что ты выберешь: и дальше стегать себя бичом или разорвать порочный круг, созданный твоими предками?

– Как? – Удивился я.

– Как? – Переспросил Хагамар. – Отстроить то, что было разрушено, стать лучше того человека, которым ты был раньше, любить всех своих будущих детей по-настоящему.

– Любить Одинаково?

– Просто любить. – Улыбнувшись, поправил Хагамар. – Так уж вышло, что нельзя любить по-разному. Ты либо любишь, либо нет. Настоящая любовь всегда одинакова, она как вода в соединенных сосудах, и если она есть, то равноценно попадет в каждый, но, в отличие от воды, не иссякнет.

– Теперь мне думается, именно поэтому я так сильно хотел чем-то обидеть Элиндера. Из-за нашей мамы. Я ревновал его к ней. Теперь-то я знаю, что она любила меня, любила сильно, но отец научил меня отвергать ее любовь. И я отвергал то, в чем так отчаянно нуждался, ведь отец, хоть и взялся воспитывать меня, но любви своей никогда не давал. А мама, все то, что не могла отдать мне, все то, от чего я отказывался, отдавала Элиндеру вдвойне до самой своей смерти. И даже когда ее не стало, ревность моя не прошла. Разве мог я, маленький и глупый, понять, что виноват не мой брат, что виноват отец. Я сам был виноват, в конце концов. Просто я нашел в нем удобного врага. Он остался беззащитен передо мной, и я отыгрывался на его чувствах всякий раз, как мне самому было плохо. А потом это превратилось в привычку, в дурную привычку, от которой я смог избавиться, лишь когда было уже слишком поздно.

– Хорошо, что ты теперь это понимаешь и не повторишь со своими детьми ошибок твоего отца.

– Плохо, что я не понимал этого, когда бил Элиндера вместо того, чтобы защищать. Плохо, что я раскаялся только сейчас, когда каяться уже не перед кем.

– Думаешь, ты один такой, кто испытывает вину перед мертвыми? – Спросил Хагамар как-то странно и грустно. – Перед мертвыми вина всегда чувствуется сильнее потому, что мы не можем попросить прощения. Но это не значит, что мы не можем это прощение заслужить хотя бы перед самими собой. Нести этот груз тяжело, и он останется с тобой до конца жизни. Но ты либо позволишь ему утянуть себя на самое дно, либо он сделает твой дух сильнее, как любая ноша делает сильнее человека. Даже из горя можно черпать добро, и, если ты научишься этому, боль станет легче и смирение поможет тебе всегда принимать правильные решения.

– Ты никогда не рассказывал, как умерла твоя жена. – Вдруг тихо заметил я, понимая, что Хагамар делится со мной личным опытом, и все его слова – не пустая проповедь, вычитанная в какой-нибудь книге. А единственным человеком, который навсегда ушел из жизни Хагамара, и которого он безоговорочно любил, была его жена. Во всяком случае, я знал только о ней. – Я помню, ты говорил, что она умерла от болезни, но разве тебе не под силу было ее спасти?

Хагамар вздохнул не столько грустно, сколько устало, и прикрыл глаза. И тут же стыд обжег мое сердце.

– Извини, я не допытываюсь, если тебе тяжело говорить об этом. – Поспешно добавил я.

Если бы я приказал ему поведать мне эту историю, он бы, несомненно, подчинился. Но приказывать мне не хотелось. Слишком хорошо я теперь понимал его боль, чтобы заново вскрывать эту затянувшуюся рану. Он медленно растер веки, затем заговорил.

– Нет, мне не тяжело говорить об этом. Я давно смирился с неизбежностью смерти, еще в молодости, когда почти стоял на пороге бессмертия, у самого Древа Мира.

– Древа Мира? – Удивленно переспросил я.

– Не важно. – Несколько небрежным тоном бросил Хагамар. Он отмахнулся от этой мысли, словно от назойливой мухи и продолжил. – Это очень долгая история, которую я, быть может, однажды тебе расскажу. Но сейчас, не это главное. Еще в далекой юности я вынужден был предпринять одно путешествие, которое изменило всю мою жизнь. Оно же, в каком-то смысле, свело меня с Роксаной – моей будущей женой. Оно же нас и разлучило, косвенно став причиной ее гибели. Почему косвенно? Потому что ее смерть стала моей расплатой. Так что я хорошо понимаю твое чувство вины перед братом. Такое же я испытываю перед своей женой. С ее смертью я уже давно смирился, но это произошло не сразу. Понадобились годы, чтобы я смог вновь обрести хрупкий покой в душе, и в этом мне, к счастью, помогли мои дети. Мне было ради кого жить, лишь их присутствие в моей жизни не позволило мне сойти с ума от горя и обиды. Ведь всего лишь один раз в жизни я проявил гордыню, мне не свойственную, захотел овладеть силами большими, чем те, которые мне полагались. Видишь ли, однажды обстоятельства сложились так, что я лишился всей своей магии. Как вдруг нашелся чудесный способ ее вернуть, и я, вопреки всем своим опасениям, решился им воспользоваться. Мне казалось, я всего лишь возвращаю сове, то, что и так мне принадлежит, но это оказалось ошибкой, притом очень страшной ошибкой. На самом деле я был тогда просто глупым ребенком, которого оказалось очень легко перехитрить. Но это меня не оправдало, а мой выбор обернулся трагедией и для меня тоже, но тогда я еще об этом не знал.

– Это как-то связано с книгой? – Осторожно, будто ступая по неверной тропе через болото, спросил я. Но Хагамар только покачал головой.

– Нет, – сказал он, – о книге я тогда вообще ничего не знал. Демоны живут не только в ней. Самые страшные демоны, порой, сидят в нас самих. Чуть позже мне было дано страшное предсказание, туманное и неясное, как, впрочем, любое другой. В этом беда всех предсказаний: ты начинаешь понимать их лишь тогда, когда ничего уже нельзя сделать. Пойми я тогда его настоящий смысл, то ни за что на свете не вернулся бы к Роксане. Мы в то время, конечно, еще не были женаты. Я, по правде говоря, даже не думал, что однажды на ней женюсь. Но если бы я знал, чем для нее обернется любовь ко мне, то никогда, никогда бы не показался ей на глаза. Однако после того, как мое путешествие кончилось, мне просто некуда было пойти, и я вернулся в Норденхейм, где вновь встретил ее. Нет, это произошло не случайно, я искал с ней встречи, и она стала моей женой. О предсказании, которое мне виделось сплошным шарлатанством, я и думать забыл. На самом деле я просто не хотел верить в плохое. Наше счастье было до того полным, что казалось, будто ничто не сможет его нарушить. Она родила мне троих детей, а потом… потом началась ее болезнь. Она съедала ее изнутри. Сначала я не связал это с событиями моего далекого прошлого. Да и как я мог предположить, что спустя столько лет давние грехи напомнят о себе, более того, отразятся не на мне, а на здоровье моей жены. Я стал догадываться, что это не обычная болезнь, когда понял, что не могу своими силами излечить ее или хотя бы унять боль на сколь-нибудь продолжительный срок. Я не хотел покидать ее в такой час, но вынужден был отправиться на поиски лекарства. Я его не нашел. Зато нашел ответы, все в том же месте, где когда-то я сделал свой неправильный выбор. Заложник каменного круга, демон, соблазнивший меня чудовищной силой, поведал, что такова моя расплата, и что жизнь моей жены я могу купить только жизнью одного из моих детей. Я предлагал ему забрать обратно всю возвращенную мне магию, предлагал взамен всего себя без остатка, однако мою магию или мою жизнь в качестве платы принять отказались. Погибнуть должен был кто-то, кого я люблю, и мне предстояло принять очередное тяжелое решение: либо оставить жену умирать в муках, либо пожертвовать кем-то из своих детей. Никому не пожелаю оказаться на пороге такого выбора. Признаюсь честно, я раздумывал над тем, кого из них я смог бы убить, и понял, что никого. Слишком крепко я люблю каждого из них. Весь обратный путь я боялся, что Роксана умрет прежде, чем я вернусь, и что я уже никогда ее не увижу. Она, превозмогая боль, дождалась меня, а я поступил трусливо и малодушно. Я рассказал ей об условиях ее спасения. Быть может, втайне я надеялся снять с себя ответственность за это решение и возложить тяжесть выбора на нее, и без того страдающую за мое преступление. Она же оказалась куда сильнее и храбрее меня и приняла решение тотчас же. Она сказала, чтобы я и думать не смел об убийстве наших детей, пусть даже одного из них. Она угрожала, что если я все-таки решусь принести жертву, то она все равно покончит с собой, и жертва моя будет напрасной. Я успокоил ее. Впрочем, я действительно не смог бы так поступить. Но она говорила, что не жалеет ни о чем, что, подарив мне таких чудесных детей, выполнила свое предназначение на этой земле. Она умоляла меня только об одном, чтобы я не винил себя в том, что не смог ее исцелить. Как великодушна она была, как сильно любила. Ее любовь ко мне и детям оказалась сильнее даже той боли, которая все нарастала и нарастала. Я не покидал ее ни днем, ни ночью, поручив детей нянькам. В последнюю неделю я почти не спал, почти ничего не ел, только пил этот проклятый кофе, чтобы не уснуть, и не отпускал ее руку. Я пытался хоть как-то разделить с ней ее боль, и со всей ужасающей ясностью понимал, что не могу. Я содрогался всякий раз, как она, очнувшись от сильного дурмана, вновь начинала кричать. И зная, что смерть неотвратима, и что каждая минута ее жизни пронизана новой болью, я взывал к смерти, как к освобождению. А та все медлила и медлила, заставляя мою жену страдать. И я больше не смог на это смотреть. Своею рукой я прекратил ее муки.

Услышав это, я закаменел, понимая весь страшный смысл его слов.

– Да. – Безжизненным голосом подтвердил он. – Я убил ее. Просто усыпил сном, от которого она не проснулась. Мне и самому хотелось тогда умереть рядом с ней. Но если бы я сделал это, если бы я осиротил наших детей, она бы никогда не простила мне это. Я нашел в себе силы жить ради них, зная, что она осталась и в них тоже. Миранда и Ториэн очень похожи на меня, мне жаль, что в них так мало от их матери, зато каждый раз я вижу ее в глазах Редерика, и это приносит мне успокоение. Детям я, конечно же, ничего не сказал. Даже королю я никогда об этом не рассказывал. Страшно подумать, но никто, кроме меня, не знал правду до сегодняшнего дня.

– И не узнает. – Тихо пообещал я. – Клянусь тебе.

Он благодарно кивнул. Я отхлебнул уже начавший остывать напиток.

– Хотелось бы мне, – тихо продолжил Хагамар, – чтобы вы с Мирандой любили друг друга также сильно, но только чтобы ваша история закончилась безоговорочным счастьем. Однако я не стану вмешиваться в ваши чувства.

Я отвернулся. Мне было стыдно перед Хагамаром за то, что я не чувствую к его дочери того, чего он ожидает. Я боялся чувствовать что-то настолько сильное. Ведь чем сильнее привязанность, тем сильнее и боль возможной потери. А этого опыта мне хватило и с Элиндером.

– Хагамар, мне сейчас тяжело думать о будущем. Прошлое слишком крепко держит меня, и не знаю, отпустит ли. Именно об этом я хотел с тобой поговорить.

– Слушаю. – Глаза Хагамара сверкнули, словно у кошки.

– Книга. – Пояснил я.

– Да, – согласился Хагамар, – я и с сам хотел с тобой поговорить об этом. Это и есть прошлое, которое тебя не отпускает?

– Кроме вины перед Элиндером? Да, это оно и есть.

– И что же тебя так тревожит?

– Удивлен, что ты спрашиваешь! – Воскликнул я. – Меня тревожит все, что связано с этой проклятой вещью. Моих тревог и вопросов так много, что я даже не знаю, с чего начать и какими словами передать свои мысли. А все потому, что я попросту не понимаю природу этой магии. Не то, чтобы я понимал природу какой-то другой магии, но эта мне кажется запредельной. А ты по возвращении так толком и не объяснил мне, что выяснил. Так расскажи теперь. Я же постараюсь понять, сделать выводы, и, если даже не найду ответы, возможно, пойму хотя бы, как задать правильные вопросы. Ты меня понимаешь?

– Я хорошо тебя понимаю. – Ответил он. – Изволь, я постараюсь рассказать тебе все по порядку. Вот только, откуда он, этот порядок, начинается? Когда дело касается такой странной магии, теряешься не только ты, но и я.

– Давай тогда разбираться вместе. – Предложил я. – Как-то ведь нужно начать? Откуда, например, взялась эта книга? Из этой твоей Гипореи?

– Гипербореи. – Поправил Хагамар. – Нет, она не оттуда. Мне в жизни доводилось сталкиваться с осколками этой погибшей твердыни, и могу с уверенностью сказать, что магия книги не похожа на магию Гипербореи.

– Тогда откуда? – Спросил я, допивая остатки кофе и жестом показывая Хагамару, который уже потянулся к кофейнику, что мне больше не нужно.

– Этого я, к сожалению, тебе сказать не смогу. – Вздохнул он, отставляя кофейник в сторону. – Также как не смогу сказать, кто ее создал. Я этого не знаю. Об этой книге мало что известно, поскольку люди, упрятавшие ее в библиотеку, постарались уничтожить всякое упоминание о ней в каких-либо источниках. О ней и ее влиянии на те или иные события в истории. Хотя таковых, полагаю, должно быть немало. Войны, катаклизмы, кризисы. Которые из них были следствием человеческой деятельности, а которые вызваны черным колдовством книги, мы вряд ли когда-нибудь поймем. Но я думаю, что эта книга куда древнее библиотеки, которая ее столько веков защищала. Даже в Черной Розе не сохранилась доподлинная история возведения библиотечных стен, а уж о книге среди наших современных адептов не знал никто. Впрочем, теперь, я делаю вывод, что библиотека была построена только ради этой книги, с тем чтобы сокрыть ее в недрах зачарованной скалы и прочим волшебством замаскировать ее возможное влияние на посетителей. Я думаю, даже Серебряная Завеса была создана только затем, чтобы удержать силу книги внутри. На самом деле, с обнаружением этого артефакта многое становится понятным, но не объясняет главного – природу появления оного артефакта в мире. Это оставляет нас в области одних только предположений.

– Например? – Поинтересовался я.

– Например, – задумчиво протянул Хагамар, – например, я полагаю, сила, действие которой мы наблюдали, была вызвана откуда-то из иных пластов действительности. Очень темных и опасных пластов.

– Из преисподней? – Спросил я.

Хагамар, неуверенно поджал свои и без того тонкие губы.

– Если угодно, это можно назвать и так. Впрочем, идея ада, как такового, довольно груба и примитивна, она рассчитана на ум обывателя. Но это все равно, что рассуждать о сложном строении человека, изучая лишь его тень.

– Хагамар, я и есть простой обыватель, мне не понять всей сложности строения мира, человека или его души. Зато я отчетливо вижу ту самую огромную тень, которую отбрасывает эта книга.

– Я понял тебя. – Ответил Хагамар. – Постараюсь объяснить проще. Эта сила не могла прийти сюда спонтанно. Вопреки тому, что бросается в глаза с первого взгляда, сила, с которой мы имеем дело, не является злом в абсолюте. Она неизбежная часть природы, которой отведен свой механизм действия во вселенной. Она выполняет свою тайную функцию, и продолжала бы выполнять дальше, если бы ее с корнем не вырвали из привычной для нее среды обитания, и не отправили сюда. Любой механизм полезен лишь тогда, когда все его части находятся на своих местах и взаимодействуют друг с другом в нужном порядке. Но, если изменить их расположение или нарушить последовательность действия, механизм неизбежно сломается, перестанет работать, как ему положено. С природой дела обстоят точно так же. Например, вода – она не добрая и не злая. Без воды мы не смогли бы жить, но если она выходит из берегов, то затапливает деревни и города. Вот и эта сила, чем бы она ни была, она не стремится причинить зло, она, вероятно, как прежде, старается выполнять свое назначение, данное ей мирозданием, просто, оказавшись в чужом для нее мире, искажает все вокруг согласно своей природе. И здесь не обошлось без чьего-то сознательного участия. Ей открыли проход, ее привели в этот мир с тем, чтобы заключить в книгу. И ей не нравится ее заточение.

– Кому бы оно понравилось? – Согласился я.

– Да, но неспособная вырваться оттуда самостоятельно, эта сила вынуждена искать себе проводников. Сама же книга все это время служила не только тюрьмой, но и неким промежуточным звеном между силой и твоим братом.

– Я не понимаю, зачем создавать такую страшную вещь?

– Очевидно, ради власти. – Вздохнул Хагамар. – Как часто самые мелочные люди пытаются достичь самого большого могущества, и не потому, что у них есть цель или право на это, а просто в силу своей прихоти. И здесь нельзя выявить общую причину, зачем это нужно. В каждом отдельном случае, причина своя. Кого-то обидели, и он никак не может этого простить, кто-то в детстве жил бедно и всю жизнь пытается восполнить этот недостаток. И никто из них не понимает, что они заложники своего же ущербного детства, а подлинное счастье – это найти себя. Только тогда есть смысл наживать богатство, когда ты счастлив и без него. Только тогда имеет смысл идти к власти, когда, распоряжаясь ею, ты можешь принести пользу. Но ты, наверное, хочешь услышать не мои рассуждения, а принцип работы этого колдовства.

Я не собирался прерывать Хагамара, мне было интересно все, что он говорит, но все же я согласно хмыкнул. Он продолжил.

– Слышал ли ты старую восточную сказку о юноше, чьи желания исполнял плененный дух? Он сидел в кувшине, и его можно было вызвать легким прикосновением.

Что-то такое в детстве я как будто слышал, причем от самого же Хагамара, поэтому вновь согласно кивнул, чтобы слегка поторопить историю. Впрочем, малефик и не прерывался.

– А ведь практика пленения джиннов и дэвов, в самом деле, существовала среди малефиков. Немного не в том виде, в каком ее описывает сказка, но зерно истины есть и там. Заключить дух природы в кувшин или, скажем, вселить демона в человеческое тело, все это магия примерно одного рода: есть сосуд, и есть содержимое. Джинны, демоны, духи стихий – все это незримые силы природы, которые держат мир в надлежащем порядке, и нарушить их работу при должном желании можно. Поместить, например, ураган в бутылку с тем, чтобы после черпать из него мощь. Я видел однажды подобный трюк, один мой друг успешно осуществил его, но скажу тебе, это страшно. А когда-то эта магия была в ходу повсеместно.

– Разве сейчас малефики этим не занимаются? – Спросил я.

Хагамар покачал головой.

– Если и занимаются, то скрытно. Я удивляюсь, как человечество вообще смогло выжить, так играя с природой. Нет, природа, конечно, не глупа, у нее в запасе множество способов, восстановить себя, обрести нарушенное равновесие. Беда в том, что порой, это длиться дольше короткой человеческой жизни. Нам повезло, что мы тоже часть природы, поэтому, наверное, и выживаем вопреки всему. Впрочем, это умение действительно опасно не только для природы, но и для малефика. После такой процедуры выживают не многие, и сейчас все здравомыслящие практики от этого отказались. Жизнь все-таки дороже лишней силы. Тем более, что никакие желания плененная стихия не исполняет. Она может только стать оружием, очень грозным оружием, но у малефика, обычно, и так достаточно средств, чтобы справиться с врагами.

– Какую же стихию поместили в эту книгу?

– И на этот вопрос я не могу пока тебе ответить однозначно. – Улыбнулся Хагамар. – Для начала, я не держал ее в руках, не видел собственными глазами, чтобы можно было делать хоть какие-то выводы. Однако, даже тьма, не темнота, а настоящая действительная тьма, которая правит вселенной и занимает большую ее часть, имеет плотность. Это вещество, субстанция, стихия, если угодно, которую мы пока просто не можем измерить, но которую при желании тоже можно пленить. Но это самая неизведанная и опасная материя, поведение которой невозможно предугадать. Это сила, которая лежит даже вне понимания малефиков.

– Ты очень неясно называешь ее силой, но я никак не пойму, что это вообще такое?

– Сила – она и есть сила. – Вздохнул Хагамар, явно не зная, как донести свою мысль лучше. – Это обратная сторона энергии и материи, которая хоть и не видима для глаз, но существует вокруг нас на высших уровнях бытия. Она обладает и массой, и плотностью, и самосознанием даже большим, чем обладаем мы. Возможно, это и есть плоть величайшего божества.

– Ты хотел сказать дьявола. – Поправил я.

– Дьявол тоже часть бога. – Отмахнулся Хагамар. – Им он и был создан. А эта материя, она соединяет воедино все то, что без нее бы распалось на неизмеримое количество отдельных частиц. Все, что мы условно делим на богов и демонов, на самом деле имеет одну и ту же природу. Это составные части механизма, приводящего в движение все пространство и время во вселенной. И вот одна из таких частей оказалась оторвана от своей привычной среды и поймана в плен. Обыватели называют ее тьмой, мы, областями непроявленного бытия. И если это действительно та самая пресловутая тьма, не могу себе представить, сколько нечеловеческих усилий понадобилось, чтобы сокрыть в той книге хоть небольшую ее часть.

– Меня так мало волнует, что переживали люди, которые осмелились это создать. Меня волнует, что пережил Элиндер, как эта книга повлияла на него и как еще может угрожать людям?

– Для этого завтра я со своими братьями отправлюсь в библиотеку, ведь никто из нас не знаком с этой магией лично. Чтобы подняться со ступени догадок на ступень обоснований, мы должны пройти ступень исследования.

– Могу я пойти с вами? – Тут же предложил я, сам не знаю зачем. Что-то неопределенное тянуло меня к книге, и это чувство мне не слишком-то нравилось, но противиться ему было тяжело, а признаться отчего-то стыдно. Как человек, только что пристрастившийся к спиртному, скрывает свое влечение, пока еще есть возможность, и пьет ночами в едва освещенном доме, так и я скрывал свою новую связь с черным артефактом, надеясь, что ее достаточно долго не смогут обнаружить. Но мне нестерпимо хотелось вновь увидеть изображение Элиндера. Только теперь я понял, что кроме этого изображения, в замке не было ни одного его портрета. Портрет отца висел в одной из галерей, наряду с ликами его праотцов, но вот картин с нами он никогда не заказывал. Также как не было написано ни одного лица матери, чтобы я мог воскресить его во тьме своей памяти. Зато единственное напоминание об Элиндере, единственное вещественное доказательство существования моего брата сейчас хранилось на странице самого опасного предмета не то, что в королевстве, но, быть может, и во всем мире.

Хагамар не сразу ответил на мою просьбу. Он долго молчал, как бы размышляя согласиться или отказать мне. Наконец он сказал:

– Что ж, пожалуй. Не думаю, что это понравится остальным членам ордена, они не слишком рады, когда посторонние люди вмешиваются в наши дела, но я нахожу некоторые причины, чтобы ты оставался поблизости все это время. Все-таки Элиндер был твоим братом, и мне интересно понаблюдать, какое воздействие на тебя попытается оказать эта книга, и попытается ли вообще.

– Интересно понаблюдать? – Фыркнул я. – То есть, ты отвечаешь согласием на мою просьбу только для того, чтобы испытать меня или испытать на мне то, что сам до конца не понимаешь? Не уверен, что мне нравится твой ответ.

– Увы, но только это удерживает меня от того, чтобы тебе отказать. И потом, ты видишь все слишком резко. Я и сам пока не знаю, как поступить правильно. У меня в голове как будто вертится какая-то мысль, но я не могу ее уловить. Быть может, я найду решение, когда книга окажется в моих руках. Или в твоих.

– Ты хотя бы уверен, что это безопасно? – Спросил я.

– Нет. – Ответил малефик и улыбнулся. – Но ведь ты и сам готов идти на риск.

Глава 2 Жить дальше

Был обед. За столом собралась весьма разношерстная компания. Шестерка малефиков сидела справа от меня. Я не назначал никому места. У них была своя очередность рассадки, в которой Хагамар, на удивление, сидел не первым. Меня это удивляло, наверное, потому что его я хорошо знал, а их нет, и мне неведома была их иерархическая градация. К нам не присоединился Хильдерик, лорд Севера, мой двоюродный дядя, который больше времени проводил в лагере со своими людьми, чем в замке. Я, в общем-то, был не слишком удручен этим обстоятельством, не до конца доверяя этому холодному расчетливому человеку, не слишком похожему на того, кто еще пребывает в царстве живых. Возможно, неспособность произвести в этот мир потомство сделала его таким мрачным и нелюдимым, таким похожим на замерзшего во льдах мертвеца. С другой стороны, холода закалили его, и он был на удивление бодр и крепок, несмотря на свою худобу и мужскую неполноценность, вызванную каким-то давним переохлаждением.

Малефики тоже никогда не засиживались за столом, не переедали, не вели светских бесед. Будь то завтрак, обед или ужин, они все, как один, деловито расходились, как только заканчивали трапезу. Даже самый младший из них, который всегда садился последним в шестерке и производил впечатление скорее дамского угодника, нежели грозного повелителя темных сил.

Вот и на этот раз они все, включая Хагамара, разошлись, оставив за столом только нас четверых. Пока они находились в зале, всем передавалось их напряженное молчание, и, казалось, никто не может расслабиться. Но как только они ушли, Редерик шумно выдохнул и вновь сделался весел и разговорчив. Более того, взяв свою тарелку, он бесцеремонно пересел по правую руку от меня и также бесцеремонно спросил.

– Ну, Ваше Величество, ты не хочешь рассказать нам, что же произошло возле обрыва.

Ну, вот. При посторонних Редерик никогда не решился бы задать этот вопрос, но теперь, когда в зале остались только мы, ничто уже не могло его сдержать.

– Редерик! – Грубо осадил его младший брат, но парень и бровью не повел. Он продолжал в упор неотрывно сверлить меня своим цепким взглядом. Впрочем, Ториэн больше ничего не посмел сказать брату, и за столом повисло напряжение, которое напоминало кожу, натянутую на барабан. Казалось, сделай одно неосторожное движение, и оно зазвенит.

Я не хотел ничего объяснять, не хотел вообще поднимать в памяти события того дня. Однако, понимая, что они тоже знали Элиндера, что он не был им безразличен, я не мог пренебречь их правом, узнать истину. Глядя прямо в глаза своей тарелке и отчего-то не решаясь поднять взгляд на друзей, я тихо, но четко, так, чтобы каждое слово было понятно и различимо, ответил:

– Я его не убивал.

– Тогда как случилось, что он погиб? – Тон Редерика стал неожиданно серьезным, но меня каждый раз поражало то, как прямо и без обиняков он может задать даже самый тяжелый для собеседника вопрос. И к этой его прямоте, граничащей с нахальством, мне было очень трудно привыкнуть.

– Послушай. – Вдруг сказал он. – Если в пересудах о тебе появились хоть какие-то намеки на братоубийство, поверь, мы все понимаем обстоятельства и будем последними, кто тебя упрекнет или станет распускать всякие слухи.

Правителю полагается быть выше своих подданных во всех отношениях. Он не должен позволять ни одной провокации выводить себя из равновесия. Я позволил. С досады и злости я даже стукнул кулаком по столу. Как может Редерик, знавший Элиндера, знающий меня, говорить такие слова, сомневаться в моей искренности перед ним? Да разве я когда-нибудь думал о пересудах? Вздрогнули все, кроме Миранды. Ее неизменное самообладание, ее присутствие духа бесконечно удивляли меня.

– Он убил себя сам? – Тихо спросила она.

Как она угадала? В чем секрет ее проницательности? Быть может, в том, что она не сражалась наравне с мужчинами, не проливала кровь, не видела, находясь за прочными стенами замка, столько ужасных и безвинных смертей и потому не относилась к Элиндеру предвзято?

Я лишь кивнул, но этого оказалось достаточно, чтобы Редерик умолк. И не нужно было никаких других слов, чтобы объяснить, почему Элиндер так поступил. Причины всем были ясны.

Я знал, новых расспросов больше не будет, но мрачная тишина и наша всеобщая отстраненность перестали меня удовлетворять. Молчанием я мог наслаждаться и в одиночестве, в своем рабочем кабинете. Там хотя бы не было этих потухших глаз, которые не то сочувствовали мне, не то упрекали. Трудно было понять, о чем они думают, и что они чувствуют, эти мои друзья. Встав из-за стола, я покинул зал.

Сначала я, в самом деле, вернулся в кабинет, но работа как-то сразу не задалась. Спустя несколько часов, убитых на то, чтобы вникнуть в особенности нашей торговой системы, я с тяжелой головой отправился на поиски свежего воздуха. Но нигде в замке его не было. Вскоре я понял, что нахожусь недалеко от замковой библиотеки. Это слово с некоторых пор стало поднимать во мне неприятные воспоминания, однако оно же, в первую очередь, было связано с Элиндером.

Он любил это место больше всего, что было и есть замке. Я же находил его скучным, как старческое брюзжание. Но, прежде всего, я глядел на него совершенно другими глазами. Оно, такое замкнутое, живущее своей застывшей действительностью, напоминало мне о быстротечности моей собственной жизни. И я, боящийся этой скорой погони, старался реже заходить сюда, чтобы не видеть образцы для сравнений. Чтобы не напоминать себе лишний раз о том, что я совсем скоро состарюсь и умру, а книги, пусть и не вечные, но пережившие уже ни одно поколение, будут жить. Однажды и они рассыпятся в пыль, но переживут еще и моих детей, и моих внуков, и, может быть, даже правнуков. Но Элиндер видел иное: где-то за книжными полками его взгляду открывались пространства и миры, которые я никогда не умел разглядеть. Все равно, как смотреть сквозь проем между книгами и видеть не соседний шкаф, а море, горы и лес. Видимо поэтому, Элиндер так сразу проникся той зачарованной библиотекой. В отличие от меня, он умел разглядеть прелесть подобных мест. Просто так, без дела и цели, из чистой своей прихоти я решил туда заглянуть.

Теперь я жалею, что так предвзято относился к этому месту и так мало читал в свое время труды историков, географов и, в особенности, счетоводов. Быть может, прочти я их заранее, то не имел бы теперь таких проблем с пониманием важных бумаг. Надо будет чаще заходить сюда и восполнять нехватку знаний.

Старый хранитель, такой же ветхий, как все его подопечные, поинтересовался, ищу ли я что-нибудь определенное. Я не искал. А впрочем…

– Скажи-ка, отец, а сможешь ли ты найти мне стихотворение?

– Ваше Величество интересует героическая поэма или, быть может, лирическая баллада?

– Ни то, ни другое. – Ответил я, так как меня интересовало только одно небольшое и мало похожее на поэму или песню стихотворение.

Я хорошо помнил сам вечер, не помнил, правда, как давно это было. Мы тогда только подходили к порогу нашего отрочества. Мне было лет примерно двенадцать или тринадцать, была зима, и снегу навалило немерено, однако во дворе снег расчистили, а поиграть за воротами на ночь глядя нас не пускали. Дети Хагамара в очередной раз гостили у нас в доме, и мы всей компанией, не зная, чем же себя занять, собрались в какой-то комнате и, сидя возле теплого камина, стали совместно размышлять, что бы такое интересное сделать. И решили устроить что-то вроде дружеского состязания, где каждый смог бы проявить себя с какой-нибудь сильной стороны. Я, демонстрируя свою взрослую солидность, тут же отказался заниматься всякой ерундой и мгновенно оказался единственным полноценным зрителем состязания, потому как остальные охотно поддержали игру и стали по очереди выступать.

Глядя на меня, угрюмого и серьезного, веселый Редерик в шутку выразил надежду, что, в отсутствии всяких других талантов, я хотя бы не лишен таланта к управлению страной, потому что однажды мне придется показать его публике куда большей, чем наша скромная компания. А если и этим меня природа обделила, то однажды нас всех ждет большая беда. Я шутку не оценил и насупился еще сильнее, но на меня уже никто не обращал внимания.

Сами же они стали показывать номера самого разного свойства. Ториэн уже изучавший магию под надзором отца, развлек нас фокусами с огнем, заставляя его плясать в камине, принимать формы самых разных животных и птиц. То вдруг кони с рыцарями на спинах скакали над пылающей бездной, то вдруг россыпь мотыльков попыталась вырваться за пределы каминного разъема, а в конце над огнем появился и взревел миниатюрный дракон, который взмахнул своими пышущими жаром крыльями и полетел прямиком в трубу, где, вероятней всего, и погиб, угаснув навеки. Наряду со всеобщим ликованием Ториэн вызвал яростные протесты Редерика, дескать у малефика есть перед нами неоправданное преимущество. Ториэн возразил, заявив, что каждый выступает в меру своих способностей, а его талант в этом. И вообще, правилами не запрещено колдовать. Миранда и Элиндер, которым все это необычайно понравилось, поддержали Ториэна, я же, все еще сохранявший напускное равнодушие, холодно сказал, что мне все равно.

Миранда спела, и пела она очень красиво какую-то трогательную песню о любви и смерти, которая меня, ну, совершенно не тронула.

Редерик, в пику ей, тоже спел, а вернее нарочно проорал одну похабную песенку, которую услышал, скорее всего, от стражников, выпивающих после смены. Он мог бы спеть лучше. Впоследствии мне приходилось слышать, как он напевает что-то себе под нос, в дороге, например, и я отмечал тогда, как он музыкален. Другое дело, что он этому не обучен, а в силу своего взбалмошного характера, часто делает что-то хуже, чем может. Теперь мне думается, что в тот вечер он нарочно свалял дурака, чтобы подействовать нам на нервы и отмстить за то, что мы все не поддержали его в споре с братом.

Элиндер хотел метать в Редерика ножи, и Редерик, на удивление, охотно согласился стать мишенью, однако, ножи мы, к счастью, не нашли. Ведь что бы ни думал о себе Элиндер, в то время он владел этим навыком далеко не в совершенстве. Миранда предложила ему тоже спеть, но он отказался, потому что петь не умел, а брать пример с Редерика он не хотел, и правильно делал, потому что я бы его тогда заклевал. Сейчас стыдно вспоминать об этом, но тогда… тогда все было иначе.

Раздосадованный он стал рассказывать стихотворение, как он сам сказал, свое любимое, и слог его так отличался от того, что мы привыкли читать и слушать, что оно смогло заинтересовать даже меня, холодного, надменного и такого всегда нарочито отстраненного. Причем оно меня заинтересовало настолько, что я сам воспротивился этому. Вместо того, чтобы дослушать до конца и похвалить брата, так нуждавшегося в моей похвале, за оригинальную находку, я грубо оборвал его, назвал стихотворение долгим, скучным и, в общем, дрянным. Элиндер разобиделся и ушел, Миранда отчитала меня и отправилась вслед за ним утешать, а я так никогда и не узнал, чем кончилась история. Наверно, я всегда жалел об этом, но только теперь смог признаться себе, что жалею.

– Про горы? – Удивился старик, когда я объяснил ему примерную суть.

– Да, – подтвердил я, – не смогу повторить его, помню только, что звучало оно как-то непривычно, и кто-то там карабкался по горам.

– На ум мне приходит несколько вариантов, – вслух размышлял старик, отходя к полкам, однако они не очень отвечают указанному описанию.

Мне даже не нужно было открывать книги, которые он принес, чтобы понять, что это все не то. Героическая песнь о переправе отряда воинов через горы. Любовная песенка об эдельвейсе, который юноша пообещал сорвать с вершины самой высокой скалы, чтобы покорить холодное сердце возлюбленной. И как она, неприступная и гордая, рыдала, когда он сгинул в пропасти, и клялась, что любит, но вернуть его в этот мир уже не могла. О, как же безмерно злила и раздражала меня эта песня, повествующая скорее о беспросветной глупости обоих героев, нежели об их большой любви. Последующие сюжеты уводили меня все дальше и дальше от искомой истории. Стихотворный рассказ об ущелье призраков, полумифические байки о гномах-рудокопах и об их несметных горных сокровищах. Все это мне было не нужно.

– Тогда я даже не знаю, что еще Вашему Величеству предложить. – Растерянно произнес старик, явно думавший, что я отыщу нужный вариант среди предложенного им выбора. – Не припомните ли вы, в какой книге изволили читать это стихотворение?

– Я никогда его не читал. – Ответил я, чем вызвал у старика еще большее недоумение. Он явно решил, что его король не в себе. – Мне его рассказали, но я убежден, что человек, который мне его рассказал, мог прочитать стихотворение только в этой библиотеке. Больше просто негде.

– А этот человек не сможет припомнить название книги? – Лукаво улыбнулся старик.

– Он умер. – Пожалуй, слишком грубо, отрезал я, и улыбка моментально сошла с морщинистого лица.

– Прошу прощения. – Склонил голову старик.

– Это очень важно для меня. Это память, которой я дорожу. Видишь ли, я не узнал концовку, и это мучает меня теперь.

– Что ж, – старик почесал затылок, – это интересная задачка для моей старой головы. Если вы скажете мне, кто это был, возможно я припомню, какие книги читал этот человек.

– Ты хорошо знал его. – Сказал я. – Это был мой брат.

– А, – старик понимающе закивал, – тогда это не упрощает дело. Легче назвать книги, которые принц Элиндер здесь не читал. Это ужасно, что с ним произошло. Он часто делился со мной впечатлениями относительно прочитанных книг, только я не помню, чтобы он особенно выделял какое-то понравившееся стихотворение. Как давно это было?

– Лет пять назад, может меньше.

– Да, давненько. – Согласился старик. – Впрочем, за пять лет у нас не пропало ни одной книги, так что она должна быть здесь.

Его явно распирала гордость от качества собственной работы, и я решил чуточку потешить чувства старого человека.

– Я уверен, никто лучше тебя не смог бы присматривать за этими книгами. И если книга, которую я ищу сохранилась, прошу, найди ее.

– Как будет угодно Вашему Величеству. – Без лести, а просто и радушно отозвался он, всем своим видом выражая заинтересованность в успехе порученного дела. Впрочем, я заметил, как порадовали его мои слова. – Что-нибудь еще?

– Пожалуй, да.

Дав старику задание, помимо прочего, подготовить мне список полезных книг по ведению политики, а также хозяйственных и денежных дел, я покинул его обитель и направился не в кабинет. Только не в кабинет!

Возвращаться в кабинет мне не хотелось ни при каких обстоятельствах. Еще хотя бы час я должен был отдать свободному времяпрепровождению. А, вернее, мне нужен был воздух. Но конная прогулка, особенно, на ночь глядя, отняла бы несколько часов, а этого я себе позволить никак не мог. Вот только окон мне было недостаточно. Я нуждался в дыхании свежего ветра, который гулял где-то на облачной высоте. Высоте, мне недоступной. А впрочем…

Я поднимался выше и выше, хотелось оказаться ближе к небу, где воздух не такой густой, как внизу, где он не забивает легкие, а свободно струится, и можно дышать. В конце концов я вышел на небольшой балкончик, окруженный каменной балюстрадой, где-то под крышей самой высокой башни замка. Пожалуй, это была наивысшая смотровая точка во всем королевстве, и я вдруг понял, что никогда раньше здесь не был. Мне казалось, что отсюда я могу обозреть весь мир до самого его края. И жил ли когда-нибудь на свете человек, поднимавшийся выше?

Сейчас я видел горы, по-прежнему далекие и суровые, но уже не такие великие, как если подойти к ним и смотреть снизу вверх. Они словно уменьшились в размерах, и теперь я смотрел на них с чувством нашего равенства. Отсюда был виден и лес, тот самый лес, который открывал тайны Элиндеру, но не мне. Впрочем, и я не слишком-то интересовался его секретами. Теперь он лежит, как на ладони, и казалось, тайн меж нами уже не мо�