«Варяг» не сдается

Глава 1. Желтое море.

«За недостойное поведение, в отношении статского советника Арсения Павловича Слизнева, а также в силу того, что лейтенант Алексей Муромцев не пожелал принести свои извинения вышеназванной персоне и не раскаялся в содеянном, суд постановил…», – председатель военно-окружного суда поднял пенсне и посмотрел на меня, ожидая раскаяния. Раскаяния не было, и он, опустив голову, погрузился в текст постановления: «… исключить лейтенанта Муромцева Алексея Константиновича из списков гвардии, разжаловать в рядовые и перевести на флот. Без права досрочного получения офицерского чина в мирное время».

Я вздрогнул и открыл глаза.

В кубрике было темно. На веревках раскачивались бушлаты и тельняшки. Пахло кислотой, потом и сыростью. Сырость дала толчок появлению черной плесени, влажным, вечно не просыхающим простыням и глухому ухающему кашлю, предвестнику чахотки. С температурой лежала почти половина новобранцев. Вторую половину доконала непрекращающаяся болтанка. Молодые здоровые парни, непривычные к морской качке, обхватив ведра руками, познавали симптомы морской болезни непосредственно в кубрике, не имея сил и мужества выбраться наверх под нескончаемые потоки дождя и перекатывающиеся через палубу волны.

Достал часы. Стрелки показывали полпятого.

До подъема еще полтора часа. Само понятие «подъем» после выхода из Кронштадта соблюдалось лишь до Калькутты. После Калькутты к начальнику команды, сопровождающей новобранцев, пришел судовой врач и без обиняков и исключительно матом сообщил штабс-капитану Мальцеву, что тот мудак. И если он не прекратит каждый день мариновать будущих матросов императорского флота на палубе под проливным дождем, он не ручается за себя и, по всей видимости, этой же ночью скинет штабс-капитана за борт.

На вопрос: «Что же вас не устраивает, голубчик?» – судовой врач высморкался и сказал: «Да всё! Мать твою! У меня лазарет забит до отказа. Количество нуждающихся в хинине только за сутки выросло в два раза. Мне своих лечить нечем, а тут ты еще каждый день молодняк подкидываешь. Еще пару раз устроишь построение – и некого будет строить». Развернулся и ушел, помахивая стетоскопом.

Мальцев хоть был служака, но с головой. Прикинул, что за убыль с него спросят вдвойне, и «махнул рукой» на построения и перекличку, верно рассудив, что вверенные ему лица всё равно никуда не денутся с корабля. А вот смертность от лихоимки ему ни к чему. Это он тропическую лихорадку так называл, которая, словно из пулемета, косила новобранцев и членов команды.

Ухватившись за поручни, я подтянулся и сел. Сел как мог…

В подвесной кровати лучше лежать, чем сидеть. С потолка капало, пароход скрипел и ходил ходуном, взлетая и оседая на волне. Чей-то глухой голос за переборкой требовал включить помпу.

– Помпу, помпу включай, – кричал голос. – Тащи в машинное отделение. Люк задрай, бестолочь.

Всё такое родное почему-то было чужим. Почему? Да потому, что вы облажались, господин Муромцев. Я вздохнул и спрыгнул с кровати, угодив ногой в чью-то блевотину.

Меня перекосило. Не глядя, сдернул с веревки чужую портянку и вытер ногу. Портянку кинул на пол. Надел ботинки на босу ногу, накинул на плечи бушлат и как был в одном исподнем, так и пошел к трапу.

По моим расчетам мы должны были три дня назад прийти в Порт-Артур. Но, похоже, «Аргунь» выбилась из графика и сильно тормозила из-за шторма.

После Манилы не было ни одного сухого дня. Вода нескончаемым потоком хлестала из прохудившегося неба, отчего морская гладь была похожа на гигантский бурлящий котел. Ураган, в который попала «Аргунь», пришел с востока, зародившись где-то в глубинах Тихого океана. Было такое ощущение, что циклон, несущий миллионы тонн воды, специально обогнул Филиппины, чтобы, ворвавшись в узкую горловину пролива Боши, найти и утопить пароход, шедший из Санкт-Петербурга в Порт-Артур.

Грозовой фронт сплошной темно-свинцовой пеленой затягивал горизонт, превращая день в ночь, а ночь в ад из-за ежеминутных всполохов и раскатов грома.

Возле трапа я чуть посторонился, пропуская мичмана и двух матросов, которые тащили бухту с паклей, ведро с колотой смолой и «пластырь», этакий щит для заделывания пробоин.

Наверное, течь. Ну и хрен с ней, с течью. На дно так на дно. Может оно так и лучше. Вспомнил свое падение. Оно было красивым, но болезненным. Был ты, Алексей Константинович, офицер, а стал солдат, точнее матрос второй статьи. Что же такого сделал Алексей Муромцев, что его по военно-полевому суду разжаловали до рядового? Что сделал, то сделал.

Я не жалею. Вот только горизонт как-то размылся и жизненную цель теперь не видать. Придется всё начинать сначала, а так неохота.

– Почему не по форме, матрос? – рявкнул мичман, выводя меня из мира грез и воспоминаний.

«Не твоего ума дело», – хотел сказать в ответ. Даже рот открыл, но вовремя остановился.

– Виноват, господин мичман! Сильно мутит, могу и не добежать до клозета, – бодро отрапортовал я, глядя в его ясные очи.

– Так беги, матрос, – тут он, наверное, почувствовал себя адмиралом Ушаковым, по-отечески журящим нерадивого матроса.

– Бегу, ваше благородие! – от этих слов у меня аж скулы перекосило. Не привык я еще к новой роли.

Хотя мне теперь по уставу положено так отвечать. Я, конечно, мог подискутировать и объяснить докучливому офицеру его роль и место в жизни. И даже послать мог. И в морду дать, и на дуэль вызвать. Только зачем? С некоторых пор я должен научиться жить по-новому. Без амбиций и снобизма, без лоска столичного Петербурга, без блеска эполет и света фонарей на Невском. Кем бы я ни был, я должен быть человеком, а не капризным разжалованным офицером, затаившим злобу на весь мир.

Я улыбнулся, чувствуя, что сам Господь поддерживает меня в этом решении. Это он послал мне испытание.

– Начни жизнь с чистого листа, – сказал он и кинул меня, как Иова, в утробу киту, который, тарахтя паровыми машинами, вот уже третий месяц тащится к месту моего нового назначения.

Я вышел на палубу и достал сигареты, оглядывая горизонт. Дождя не было, но штормило баллов на пять, не меньше. Похоже, циклон снесло на юго-восток и он ушел в сторону Цайнды. Вокруг сплошной пеленой висел туман, сожрав две трети палубных надстроек и проглотив руку, вытаскивающую спички из кармана.

Я высек огонь и закурил.

Курить на палубе можно только в курилке, но идти туда было лень. Присел за паровым катером, спрятав сигарету в ладонь.

Провел рукой по обшивке ялика, за которым прятался. Бок был холодным и мокрым, но не обледеневшим. Был декабрь, и в этих широтах не редкость, когда столбик термометра опускается ниже нуля. В такие дни палуба превращается в каток, оснастка обрастает ледяными гирляндами, а вахта становится настоящим кошмаром.

Где-то в глубине туманного царства прокричал ревун, предупреждая, что какой-то корабль идет контркурсом. По звуку он был в трех-четырех кабельтовых и, скорее всего, шел в нашу сторону. «Аргунь» ответила протяжным гудком, извещая, что слышит его.

Ревун гукнул еще раз, и сквозь плотный занавес молочной пелены блеснул огонь сигнального фонаря. Раз, еще раз и еще раз, и тут же еще один сеанс светопередачи. Идущий к нам корабль семафорил с требованием: «Заглушить машины и встать на якорь». Я напрягся, всматриваясь в молочную пелену. Фонарь моргнул еще раз – и пошла передача: «Вы находитесь в территориальных водах Российской…»

И тут случилось чудо! «Аргунь» выскочила из пелены тумана, и моему взору открылась панорама залива и виднеющийся вдали город.

Всё вокруг было грустным и неприветливым. Бескрайнее серое небо. Темное, почти свинцовое море и абсолютно голый каменистый хребет. Лишенные растительности скалы навевали тоску, усиливая и без того пронизывающий холод.

Море с шумом билось о берег, пенясь и выбрасывая в небо миллиарды брызг, искрящихся в лучах восходящего солнца. На сопках блеснули стволы береговых батарей и скрылись за очередным каменистым утесом.

Наперерез «Аргуни», рассекая темные воды залива, полным ходом шла канонерская лодка. По очертанию надстроек и орудийных башен это был корабль класса «Манчжур» – один из типов судов нового поколения, быстроходных сторожевых кораблей, используемых для патрулирования внешнего рейда.

Я докурил, выбросил сигарету и пошел в кубрик, здраво рассудив, что сейчас дадут команду на подъем и построение. Уже в утробе кита почувствовал, как «Аргунь» сбросила обороты, заглушила двигатели и замерла, ожидая, когда на борт поднимется пограничная команда для осмотра судна и проверки документов.

***

Я уже застегивал бушлат, когда громыхнула водонепроницаемая дверь и в проеме появилось заспанное лицо боцмана.

– Подъем! Вязать койки. Пять минут на сборы, сукины дети, – не соизволив сделать и шага внутрь кубрика, боцман свистнул в дудку и исчез, метнувшись будить и поднимать матросов в других отсеках.

– Чего за суета, тонем что ли? – пошутил кто-то из стариков, которых перебрасывали с Черноморского флота на Тихоокеанский для усиления плавсостава.

Шутка вызвала у новобранцев настоящую панику и страх.

– Караул, братцы, – заблажил кто-то из молодых. – Тонем!

Молодежь заволновалась, чем вызвала гомерический смех среди старослужащих.

– Да не ори ты, как блажной, а говори с тактом и расстановкой, – поучал новобранца Михалыч. – Повторяй за мной: «Зная, что тонем, всем, кому давал денег взаймы, прощаю и требовать с них ничего не буду». Повтори.

– Всем, кому давал взаймы, прощаю, и требовать денег с них не буду, – как попугай, прогундосил молодой матрос, чем вызвал очередной приступ смеха в кубрике.

Михалыч был из старослужащих, пожелавших остаться на флоте после окончания срока службы. Как он сказал: «Я кто в деревне? Да никто. Ни избы, ни жены, ни лошади. А здесь я человек! Меня наш командир корабля на «вы» называл. Говорит: «Ты, Михалыч, не подведи, когда котлы разогреем, чтоб как ласточка летели, а за мной не заржавеет. Всей команде кочегаров по поллитре проставлю. Ну мы и дали жару. Да так, что первыми пришли на ходовых учениях. Ох и погуляли тогда».

Михалыч отучился в Кронштадте на курсах кочегарных боцманов, сдал экзамены на унтер-офицера и вместе с погонами получил распределение на Тихоокеанский флот. Он не жалел об этом. Даже рад был сменить Черное море на Желтое. Не секрет, что на востоке и выслуга шла быстрей, и платили больше, и надежда была через один-два года в старшие боцманы выйти, а это уже кондуктор, имеющий право на мундир. Так что знал Михалыч, что делать и за что жилы рвать. В отличие от меня…

– А куда прибыли, дяденьки? – молодой понял, что над ним подтрунивают, и решил взять инициативу в свои руки.

– В Порт-Артур, племянничек, – буркнул Михалыч, ухмыляясь в пшеничные усы.

Дружный смех вогнал новобранца в краску. Люди устали от трехмесячного плавания, и радость от окончания мучений, сдобренная самой примитивной шуткой, готова была разорвать кубрик на части.

– В шеренгу по одному. Построение на палубе, с вещами. Пошли!!! – прокричал боцман, в очередной раз засунув голову в наш отсек.

***

Сто пятьдесят человек, прибывших для пополнения личного состава Второй Тихоокеанской эскадры, стояли на берегу, слушая торжественную речь командира порта, контр-адмирала Греве. За его спиной виднелись крепость и город, раскинувшийся у подножья гор. Над заливом плыл колокольный звон. Звонили в крепости, созывая народ к заутрене.

Я смотрел на город – и сердце сжималось от тоски. Ляотешань, Электрический утес. Старый и Новый город. Западный и Восточный бассейны. Золотая гора, Тигровый Хвост. Все эти слова были мне знакомы не понаслышке. Я был здесь в декабре 1897 года…

Стоп! Я даже вздрогнул. И сейчас декабрь. О Боже! Или это мистика, или провидение судьбы.

Пять лет назад, 3 декабря, крейсер «Рюрик» вошел в залив, и мы остались здесь зимовать. Вместе с нами зимовали 9-й Восточносибирский стрелковый полк и 3-я батарея Восточносибирского артдивизиона. Через два месяца пришли два парохода, «Тамбов» и «Петербург», с которых выгрузили двадцать артиллерийских орудий, высадился 10-й Восточносибирский стрелковый полк, шесть рот крепостной артиллерии, саперная рота, две полевых батареи и сотня верхнеудинских казаков.

А еще через месяц, 16 марта 1898 года, над Золотой горой взвился Андреевский флаг под гром артиллерийского салюта и раскатистое «Ура!».

– Ура!!! – понеслось над строем.

По какому поводу кричали, я прослушал, но это было уже неважно. Я опять был в Порт-Артуре.

Глава 2. Муромы. Воспоминания

Перед глазами закачался камыш, застрекотали кузнечики, и запахло дурманом со свежескошенных лугов. И сразу откуда-то из глубины памяти донесся скрип уключин и шуршание водяных лилий под днищем неспешно плывущей лодочки.

Налегая на весла, я старался не подавать виду, что мне тяжело. На корме, опустив руки в воду, сидела Катя – дочка Андрея Александровича Румянцева, уездного доктора и нашего соседа по имению.

Их усадьба стояла в трех верстах от Муромов и называлась Федькино. Как рассказывал Катин отец, имение это получил их пращур, выходец из рязанских детей боярских, который и получил здесь земли по царской грамоте от лета 1648 года. Наши Муромы лет на сто моложе. Основал их мой прапрадед, выслужившийся из матросов в офицеры. Звали его Лука. А фамилии у него не было. Лука и всё.

Забрали его сначала на Соломбальские верфи, что под Архангельском, там он года два плотничал, а весной 1726 года, как «Азов» стали на воду спускать, его и записали в матросы. Прямиком на корабль, который он строил. Так и оказался он в море.

Помню, любил рассказывать отец, как наш предок фамилию получил.

– Как же ты служить будешь, Лука? Без фамилии-то, – спрашивал его офицер.

– А мне что, – отвечал Лука. – Я тут один такой. Хошь плотником зови, хошь Лукой.

– Плотниковых у нас трое, а Лукиных вообще пять рыл. Надо же вас как-то различать. Родом-то сам откуда?

– Из Мурома.

– Кто у нас с Мурома?

– Да никого, – ответил боцман.

– Вот и вопрос решился. Будешь Муромцев.

Так и пошел по морям Муромцевым. Смекалистый мужик был Лука. Через полгода его назначили боцманом, а еще через год, когда турки в Наваринской бухте пробили борт 60-фунтовым ядром и фрегат дал крен градусов в сорок от хлынувшей в дыру воды, мой предок кинулся в трюм и пробил топором переборку между отсеками, распределяя воду. Вода разошлась, фрегат осел, но выровнялся и остался на плаву. Вот так Лука и спас корабль. За сей подвиг был он произведен в мичманы, а через год получил унтер-лейтенанта. Так и потянулся дворянский род Муромцевых. От матроса до адмирала.

***

В глубине потемневшего от времени старого парка белел двухэтажный дом с колоннами и огромной верандой в виде застекленной ротонды. Усадьбу окружали кипы тополей, уносящихся вверх и разрывающих своими неохватными стволами непроходимые заросли ольхи и молодого ивняка, увитого плющом и паутиной, между молодой порослью которой темнели заросли крапивы и дикой смородины.

По тропинке, ведущей от дома к реке, неспешно прошла пара немолодых уже дам, кокетливо помахивая веерами, украшенными изящными павлиньими глазками. Дамы, переговариваясь между собой, не спеша спустились с косогора, обогнули топкую низину, еще не просохшую от прошедшего накануне дождя, и вышли на луг. Их белые шелковые наряды только на минуту мелькнули среди зарослей осоки и потянулись по залитому солнцем лугу, сшибая головки незабудок и васильков и оставляя за собой дурманящий след из примятой травы.

Где-то в подернутом легкой поволокой небе свистнул жаворонок и нырнул в тень, прячась от разрастающегося зноя.

Со звонким лаем из чуть качнувшегося камыша выскочил спаниель и, поднимая за собой лохмотья болотной жижи, понесся вслед дамам, растворяющимся в дрожащем мареве. Пробежав метров двадцать, он замер, втянул воздух, развернулся и не спеша засеменил к реке, откуда доносился аппетитный аромат от бурлящей на костре ухи.

Дымок от костра, смешанный с накипью похлебки, тонким ароматным шлейфом тянулся вдоль берега, заглушая запахи леса, болотной ряски и тины, густым налетом покрывающей торчащие из воды коряги.

Возле котелка, подвешенного на треноге, топтался Семеныч – отставной матрос лет шестидесяти, помнящий еще шомпола Николаевской армии. Длинный горбатый нос в окружении белесых бакенбард и такого же цвета усов придавал ему суровый вид непобедимого солдата, отмолотившего на благо царя и Отечества не один десяток лет. На его голове ловко сидела бескозырка с обрезанными ленточками и надписью: «Полтава».

Семёныч морщился от дыма и, словно в некоем ритуальном танце, двигался по кругу, то и дело помешивая варево. Дрова были сырые, и костер нещадно дымил. Белесая дымка, меняя направление, плясала вслед за Семёнычем, гоняя отставного матроса по кругу и отпугивая от него назойливых комаров.

Недалеко от костра, засучив штанины, по колено в воде стояли двое мужчин с удочками. Одним из них, в накинутом на плечи кителе с погонами капитана 1-го ранга, был Константин Петрович Муромцев – владелец усадьбы, прибывший в отпуск из Севастополя. Вторым – его сосед по имению Андрей Александрович Румянцев – уездный доктор.

Утренний клев прошел, и они маялись в надежде подцепить еще пару карасиков и красиво завершить так хорошо начавшийся день.

Румянцев нанизал толстого, пахнущего навозом червяка на крючок и повернулся к Константину Петровичу.

– У меня за последние полтора часа сложилось глубокое убеждение, что вся рыба покинула сии благодатные места и ушла вниз по течению.

– Нда, – Муромцев махнул удилищем, запуская поплавок на всю длину лески. – А так хотелось закончить всё на красивой поэтической ноте.

– Мало того, мне кажется, что рыба ушла добровольно и причем к моему злейшему врагу, господину Лысенко, являющемуся по совместительству предводителем уездного дворянства.

– Да полно тебе, Андрей Александрович, – отвлекаясь от созерцания окаменевшего поплавка, Муромцев посмотрел на соседа. – Дела давно минувших дней. Ну вырубил он у тебя с десяток деревьев, так и ты в долгу не остался, прописал ему касторки, от которой он неделю не выходил из сортира в попечительском собрании.

Мужчины дружно гоготнули и стали от скуки разминаться, разгоняя собирающуюся возле ног ряску.

– По поводу Лысенко каюсь. Нарушил клятву Гиппократа, отчего пребывал некоторое время в состоянии депрессии.

Румянцев, измучив червяка и намучившись сам, швырнул его с досады в реку. Тихо булькнув, тот нырнул, и в месте его погружения тут же шаркнула переливающаяся в лучах солнца матовая спина сазана.

– Вот парадокс жизни, – доктор показал на тонкую рябь воды, – Стоило мне только снять его с крючка, как его тут же записали в рацион.

– Петрович уху солил? – с поляны донесся хрипловатый бас.

– Да.

– Тогда готово, – слышно было, как стукнула ложка о чугунок и Семеныч закряхтел, снимая котелок с треноги.

***

– Так, дети, закругляемся, – отец поднял руку, ставя ладонь козырьком.

– Мы до протоки и назад, – крикнул я ему в ответ, старательно налегая на весла и разворачивая лодку.

– Только по-быстрому. Уха поспела.

К берегу вышли наши мамы: моя и Катина. С реки дыхнуло прохладой, и Катина мама, поставив руки рупором, крикнула нам вслед.

– Катя, тебе не холодно?

– Нет, – Катька даже не посмотрела в ту сторону, откуда кричала ее мама.

Я заметил это и счел нужным сделать ей замечание.

– Так не поступают девочки из благородных семей.

– Хватит меня учить, учитель. Дома учат, в гимназии учат, и ты еще взялся.

– Извини, – я налег на весла, стараясь не обращать на ее выходки внимания.

– Принято, – буркнула она и опустила руки в воду.

Я знал, что она сумасбродная. Так ее назвала моя мама. Но Катя мне нравилась, особенно своей независимостью и смехом. Как она смеялась, я готов было слушать хоть целый день.

***

– Похоже, клева больше не будет, – Константин Петрович вынул из сумки хлеб и закинул в воду.

– Я же говорю, ушла рыба. Можно, конечно, на вечерке еще попробовать…

– А оно нам надо? Всю ее не выловишь.

– И то верно.

– Пошли, выпьем по маленькой, посидим, а там посмотрим… Может и сходим на вечерку.

Мужчины вытащили из воды лески, ободрали прицепившуюся тину и лопухи и стали скручивать удочки.

Рядом с костром стояли плетеные кресла и деревянный стол, накрытый белой скатертью. Женщины остановились возле рыбаков, с интересом разглядывая плескающихся в ведре карасиков, постояли и пошли к столу, возле которого суетилась горничная Муромцевых Дарья, сервируя приборами стол. Женщины сели в кресла, Дарья налила им яблочного сока и пошла к дому, где в печи томился запеченный гусь.

Отсюда открывалась величественная панорама на пойму Оки, петляющую среди невысоких заросших берегов, за которой темной полосой стояли знаменитые муромские леса.

Со стороны Мурома не спеша шел пароходик, постукивая колесиками по воде.

– А что, Марья Федоровна, Алексей ваш как год закончил?

– Баллов набрал достаточно, чтобы перевели в следующий класс, только с поведением проблемы. Несдержанный он и горячий. Весь в отца. Чуть что – так сразу в драку лезет. Два раза хотели отчислить. Так отец в Петербург даже ездил, чтобы это исчадие из кадетского корпуса не турнули.

– У нас тоже не подарок. – Катина мать вздохнула и взяла со стола фужер с соком. – Растет словно пацанка какая иль казачка. Всё бы ей с кинжалом по двору носиться. Не барышня, а абрек какой-то. Позавчера говорит: «Я за молоком в деревню схожу». Ушла – и нет ее, так пришлось Макара посылать. И представляете, она там с местными мальчишками биту на гумне гоняла. Еле притащили ее домой.

***

Я налег на весла, стараясь не отставать от удаляющегося парохода. Было жарко. По рубашке расплывалось темное пятно. Лодка была тяжелой и широкой. Грести было неудобно, и весла всё время шмыгали по воде, проскальзывая и не давая хода. Напротив меня сидела Катя, девочка лет одиннадцати, одетая в белое кружевное платье и белую ажурную шляпку. Опустив руки в воду, она не сводила с меня взгляда, словно гипнотизировала. На самом деле, как я позже узнал, она просто фантазировала, рисуя себе картинки нашей будущей семейной жизни.

На палубе заиграл оркестр, исполняя бравурный марш. Пароход как бы прощался с маленьким эскортом в виде утлой лодчонки и прибавил ходу. Осознав тщетность своих усилий, я бросил грести и с тоской стал смотреть на удаляющийся пароход.

На мостик поднялся капитан. Взглянул на лодку, в которой сидел мальчик в белой рубашке, черных брючках и фуражке Морского кадетского корпуса, и отдал честь, салютуя то ли в шутку, то ли всерьез будущему морскому офицеру.

Поддаваясь внутреннему инстинкту на приветствие ответить приветствием и чувствуя себя причастным к таинству офицерского братства, я машинально вскочил и кинул руку к козырьку. С парохода ответили длинным протяжным гудком, оглашая окрестности утробным ревом.

– Вот вырасту и тоже стану капитаном, – я глянул на Катю, стараясь в то же время не упустить из виду удаляющийся пароход. – А ты кем хочешь быть, а, Кать?

– Твоей женой, – она засмеялась и, чтобы скрыть румянец, заливший лицо, зачерпнула ладошкой воду и плеснула в меня.

– Глупая ты, Катька, – я отвернулся от нее, никак не прореагировав на брызги, попавшие мне на рубашку и на лицо.

Катя Румянцева не была бы Катей Румянцевой, той самой пацанкой, казачкой и абреком одновременно, о которой говорила ее мама, если бы стерпела такое к себе отношение. «Обиды нельзя прощать», – это было ее кредо, с которым она собиралась строить свою будущую жизнь.

– Сам дурак! – буркнула она, парируя мою фразу, и, резко навалившись на правый борт, раскачивая и без того неустойчивое суденышко. Лодка качнулась всего-то на пять-десять градусов, но этого оказалось достаточно, чтобы я потерял равновесие и полетел через борт, поднимая над собой целый фонтан брызг.

Не обращая на меня внимания, Катя пересела на мое место и взялась за весла. Заправски, словно всю жизнь гоняла шаланды по морям, она задрала правое весло, выгребая левым. Как говорят на флоте, табанила она мастерски. Выправила нос и медленно погребла к берегу, почти полностью окуная весла в воду.

Я вынырнул из воды, отфыркиваясь и стаскивая прилипшие к лицу водоросли. Покрутил головой, раздумывая, в какую сторону плыть. Дилемма была серьезная: погнаться за обидчицей и наказать ее, сбросив в воду, или плыть за фуражкой, которую подхватило течение и сносило к противоположному берегу.

«Ты будущий офицер, а не пацан, мстящий за мелкие обиды, – вспомнил я слова отца, сказанные им на педсовете после очередной драки, которую я учинил. – Кулаки нужны, чтобы защищать честь женщины, честь офицера и честь Родины. Всё остальное надо решать дипломатическим путем. Этот девиз должен стать смыслом твоей жизни. Ты понял, о чем я говорю?»

«Что ты ответил тогда»? – спросил внутренний голос. Я ответил: «Да».

Вздохнул, наблюдая, как лодка ткнулась носом в камыши, опустил лицо в воду и пошел кролем, нагоняя уплывающую фуражку.

***

После ухи и мяса на деревянных палочках Семёныч принес на луг патефон и, прокрутив ручку, пробухтел своим сиплым, прокуренным голосом:

– Дамы приглашают кавалеров, – схватил Дарью за руку, привлек к себе и как мог закружил ее по поляне.

Отец усмехнулся, глядя на его выкрутасы, и встал. Галантно расправил усы и, подмигнув Андрею Александровичу, склонился к жене и что-то зашептал ей на ухо. Мама покраснела, но, оправив складки платья, встала и подала ему руку.

– Ну что же, гусар, рискните, – сделала шаг ему навстречу, вложила свою руку в его, и они поплыли, поддаваясь энергии венского вальса.

Андрей Александрович посмотрел в их сторону и перевел взгляд на супругу. Быть на вторых ролях он не привык и грациозно протянул руку своей жене. Он улыбнулась и встала.

Пары кружились вокруг костра, утопая в звуках патефона и ароматах мятой травы.

Только мы с Катькой сидели у костра и молчали. Я сопел, глядя на подсыхающую форму, развешенную на дереве, а она что-то рисовала на земле.

Рисовала той самой хворостиной, которую ее отец сломал специально для нее. Поводом к театральной постановке с громким названием «Девочка и утопленник» стало прибытие Катюхи с лицом, перепачканным тиной, в рваном платье и с содранными до крови коленками. На крики моих родителей, что случилось и где Алексей, она потупилась и сказала:

– Утоп, наверное.

А потом была истерика у моей матери, бег мужчин через камыши и крапиву к реке, запахи валерьянки на поляне и радостные вопли при виде меня, подгребающего к берегу.

После этого Андрей Александрович и сломал хворостину. Катин отец грозно махал ей в воздухе, требуя справедливого возмездия за столь дурацкую шутку.

– За сей бессчетный поступок, – как он выразился, – и оставление человека в воде при наличие плавсредства и места в нём, будешь лишена фруктов и варенья.

– Больно надо, – Катя глянула на меня исподлобья, думая, наверное, о том, что шутка получилась смешной, но в силу консерватизма ее никто не оценил. Кроме нее.

Мой отец только улыбался, глядя, как мать стаскивает с меня мокрое белье.

–Да ладно тебе, Александрыч, не гуди. Дело молодое, мы же не знаем, что там произошло. Может, он к ней приставал.

– Ты приставал к Кате? – мама дернула меня за руку так, что я чуть не лишился этой части тела.

– Нет.

– Не ври матери, – я первый раз в жизни услышал эту фразу и понял, что мама, получив ее в наследство от моей бабки, берегла ее на самый крайний случай. И случай представился.

– Нет, не приставал, – сказал я и глянул на Катюху.

Она была похожа на маленького зверька, попавшего в силки. Она не плакала, а только хмурилась. Но я чувствовал, что ее огромные глаза, похожие на два бездонных синих озера, были переполненные влагой из-за такой вопиющей несправедливости. Ну сбросила пацана в реку, ну пошутила неуместно, ну и что тут такого… Так нет, раздули проблему. Мне стало её жалко, и я решил покончить с этой никому не нужной трагикомедией.

– Я замуж предложил ей выйти, вот она и столкнула меня в реку.

– За кого? – Катин отец не сразу понял, что я сказал. Посмотрел на меня и опустил хворостину.

– За меня, – я развел руки, как бы говоря: «А что тут такого?»

Из двух шуток, услышанных ими за сегодня, эта была самая веселая. Хохотали все, кто был на поляне, за исключением меня и Катюхи. Насмеявшись вволю, они наконец-то оставили нас в покое и дружно переместились за стол, где с удвоенным аппетитом стали поглощать гуся, запивая всё это мадерой, пивом и медовухой.

А мы сидели и ждали, когда закончится этот нескончаемый день.

– Так и будем молчать? – я посмотрел на Катю.

Она улыбнулась и не ответила. Босой ногой затерла что-то на земле и стала старательно выводить буквы, вдавливая конец прутика в мягкую податливую землю. Я понял, что она пишет, уже по первым буквам. Я подвинулся к ней, схватил за плечи и чмокнул в щеку.

Хворостина выпала из ее рук, и она замерла, словно каменное изваяние. А предложение так и осталось недописанным, навсегда лишившись окончания и смысла и имея вместо трех слов всего два: «Я тебя…».

Глава 3. Порт-Артур

Город нельзя было узнать. За пять лет из китайского захолустья он превратился в крупный порт, имеющий все права называться цивилизацией. Лоск был настоян на китайской экзотике и европейской планировке: от этого Порт-Артур имел свой неповторимый дальневосточный колорит.

Горы окружали его с трех сторон и как бы брали в кольцо, подпирая хребтами к заливу. Если смотреть на Порт-Артур, то все горы, что высились слева, носили русские названия: Золотая, Высокая, Длинная, Угловая, Боковая, Трехголовая, Орлиное гнездо. А все, что справа – китайские: Сяогушань, Дагушань. И никто не мог объяснить почему.

В залив впадала река Лунхе, которая делила Порт-Артур на две части: Старый и Новый город. Вдоль русла тянулась железная дорога, увозящая и привозящая пассажиров из далекой России. С горных вершин открывался изумительный вид на внутренний бассейн, где целыми днями сновали ремонтные баркасы и катера связи, нарезая петли между крейсерами и миноносцами. В неглубокой котловине лежало Пресноводное озеро, вокруг которого в беспорядке ютились здания Инженерного ведомства.

Полоса берега между Пресноводным озером, Крестовой горой и морем была застроена коттеджами, утопающими в буйной маньчжурской зелени. Это был район офицерских дач.

Новый город играл роль административного центра. Именно здесь были Главный штаб флотилии, Инженерное управление, Русско-китайский банк, летний сад, реальное училище и основное сосредоточие прочих казенных зданий и жилых домов. Многочисленные одноэтажные казармы, здание флотского экипажа и небольшие офицерские домики заполняли все пространство, примыкающее к самой главной улице всего Порт-Артура – Морской. На мысу с поэтичным названием Тигровый Хвост располагался Минный городок со складами и небольшим доком для миноносцев. Здесь же были портовые мастерские, угольные склады и судоремонтный завод.

На противоположной стороне залива раскинулся Старый город, за которым тянулась взрыхленная холмами местность вплоть до горы Большой. Под горой разросся Китайский город – или, как его называли русские, «Китайский квартал» – с его знаменитым рынком, многочисленными магазинчиками, чайными домиками и курильнями опиума.

Территория порта и сам город освещались от центральной портовой электростанции. Почта и телеграф были в Старом городе, здесь же находился ресторан «Саратов», гостинца «Звездочка» и железнодорожный вокзал. Порт-Артурский сводный береговой госпиталь, морской лазарет, городская лечебница и больница Мариинской общины сестер милосердия, редакция, типография и книжный магазин. За рекой в поросшей ивняком лощине располагался Суворовский плац, а сразу за ним между деревьями виднелись православные кресты русского кладбища.

***

Под полотняным навесом длинной лентой вытянулись столы, за которыми сидели наши благодетели: офицеры и чиновники от военно-морского ведомства, разбирающие и распределяющие пополнение. К столам, словно змеи, тянулись длинные очереди из новобранцев, пересыльных и старослужащих, сошедших на берег с «Аргуни» и «Сишана» – парохода, пришедшего вслед за нами из Владивостока.

Парусиновый чемодан стоял возле моих ног. В правой руке я сжимал карточку матроса: этакий послужной список. Декабрьский ветер чуть шевелил ленточки на бескозырке и задувал в широкие штанины, которые матросы на своем языке называли «клеш».

Громыхнув башмаками по деревянному настилу, от стола отошел получивший направление Михалыч. Прощаться было не принято, особенно с теми, кто ожидал своей очереди. Он махнул мне рукой и пошел к берегу разыскивать баркас, приписанный к кораблю, на который его назначили.

Очередь колыхнулась. Новобранец, стоящий передо мной, подхватил чемодан и шагнул к столу, протягивая карточку. Я переступил и стал на его место, готовясь получить распределение и отправится в неизвестность.

Хотя сама эта неизвестность отчасти мне была известна и можно было с определенной долей вероятности предсказать ход дальнейших событий. Через три-четыре года, при достаточной моей расторопности и исполнительности, я получу чин кондуктора, а еще через полгода – погоны мичмана. О карьере адмирала не может быть речи, но, вернув погоны, я смогу спокойно выйти в отставку и долгими зимними вечерами, сидя у камина, рассказывать детям, за что их папашу разжаловали в рядовые. В принципе я и сейчас мог бы оставить службу, но уйти в мирскую жизнь флотскому офицеру с приставкой «бывший» было для меня нереально. Дело скорее не во мне, дело в Муромцеве-старшем. Последнее время он просто помешался на службе и на традициях нашего рода, отдавших Российскому флоту почти сто пятьдесят лет. Уйти в отставку рядовым означало убить его наповал. Это было сверх моих сил, и поэтому я с завидным терпением переминался с ноги на ногу, ожидая решения своей участи.

– Карточку! – крикнул мордастый офицер с погонами капитан-лейтенанта и, не глядя на подошедшего новобранца, забрал из его рук документ и кинул на стол. – Фамилия? Имя? – офицер открыл журнал учета.

– Белоногов Иван, – голос у новобранца осип – то ли от волнения, то ли от холодного ветра, дующего с залива.

– Специальность? – офицер лихо черканул в карточке и, наклонившись к соседу по столу, что-то сказал ему на ухо. Тот глянул на новобранца и рассмеялся – нагло и откровенно.

– Из крестьян мы.

– Оно и видно, что из холопов, – офицер хамил, и мне захотелось вступиться за бедолагу.

Ну не имел он права так себя вести, не имел.

Вся моя сущность сжалась, и внизу живота заныло от ощущения несправедливости и адского желания дать ему в морду. Я помотал головой, отгоняя от себя глупую и навязчивую идею, от которой мне прока было бы ноль. В лучшем случае карцер, в худшем – еще один военно-окружной суд и, как следствие, каторга. Было ощущения того, что судьба втягивает меня в некую игру, где мне отводится роли винтика, который не хочет крутиться в нужном направлении и в любом случае должен что-то сломать, а в худшем – изменить ход истории.

Вот это я вывернул!

Ну прямо полководец какой или стратег от большой политики, от которого зависят судьба мира. Мне стало смешно, и я перевел взгляд на залив, где в утренней дымке барражировали катера, развозя пополнение по кораблям, маячившим на рейде.

– Кочегаром на «Варяг», – услышал я вердикт, вынесенный новобранцу, а стук печати известил о зачислении его в штат Второй Тихоокеанской эскадры. Повезло парню. Хороший крейсер с хорошими традициями и отличным капитаном.

– Следующий!

А вот это уже касалось лично меня. Ноги налились свинцом, как будто мне семь лет и я впервые переступаю порог Морского кадетского корпуса. Я преодолел секундную слабость и нагнулся, поднимая с настила чемодан. Одни и те же движения следуют за выкриком «Следующий!»: нагнулся, взялся за ручку и выпрямился, держа в левой руке свой нехитрый скарб, а в правой – свою послужную карточку. Шаг к столу, протянутая карточка – и тут же наклон, ставящий чемодан на помост.

– Фамилия? Имя?

– Муромцев Алексей.

Никаких отчеств и приставок, такой удел рядового и в армии, и на флоте.

Офицер-распределитель вписал меня в журнал учета и задал свой сакраментальный вопрос.

– Специальность?

– Инженер-механик, – бойко выдал я, наблюдая, как в его глазах появилась легкая поволока, говорящая о том, что офицер близок к обмороку. «Какой инженер, какой механик?» – крутилось у него в голове, разрушая его мозг и стереотипы. На вопрос «специальность» следует отвечать: «Из крестьян» или «Из мещан», или, на крайний случай, «Из рабочих». Но никак не «Инженер-механик», что само по себя является прерогативой дворян. Того самого класса, с которым только он один себя и отожествляет.

Зубы скрипнули, он сдержался и не упал.

– Заряжающим на «Стерегущий».

Вот это он меня уделал. Плевать, что в карточке был мой послужной список. Он её даже не читал. Правильно. А зачем ее читать? Зачем флоту профессионалы – инженеры, механики? Незачем, рассудил кап-лет и сунул меня заряжающим. Я не в обиде, послужим и заряжающим, только ради чего добавлять в кашу деготь? Ради того, что тебе не по душе мой ответ или тебе не понравился лично я. Так при чем тут флот?

***

– Зачислите Муромцева на «Варяг»!

Я это не говорил… Поднял глаза – и обомлел. За спиной офицера стоял Всеволод Федорович Руднев – командир крейсера «Варяг». Руднева я знал лично. Он когда-то служил с отцом и несколько раз гостил у нас в имении.

Я перевел взгляд на распределителя. Он смотрел на меня как на чудо, не понимая, как я мог ослушаться и что-то там брякнуть, пытаясь внести корректировку в его окончательное решение. И еще я видел, как его лицо покрылось бурыми пятнами, во рту скопилась слюна, а в горле заклокотала ярость, готовая обрушиться на меня горной лавиной.

– Ты что, плохо слышишь?

Это была еще не ярость. Это была прелюдия, раскачивающая его спящее эго. Он сделал ход и ждал моего ответа, чтобы перейти в атаку. Хотя по существу мой ответ ему был не нужен. Ему нужна была передышка, чтобы собраться с мыслями и решить, чем меня размазать по пристани – словом или табуреткой.

– Да я вообще молчу, – я пожал плечами, на сто процентов уверенный в том, что он сейчас сорвется.

И он сорвался.

– Молчать, скотина! – его крик был похож на рев обезумевшего зверя, от которого сбежал его ужин.

Проблема была не в том, что я ответил. Проблема была в сути ответа. Ответ философа, нашедшего формулу умиротворения и не желающего утруждать себя спорами и перепалками с каким-то там ничтожеством. Это и озлобило его.

А его реплика – меня. Зря он сказал про скотину…

– Я тебе не скотина и попрошу на меня не орать, – вот так, спокойно и рассудительно, в присутствии старшего я осадил зарвавшегося офицера, не давая полностью окунуть себя в грязь. И честь соблюдена, и дистанция выдержана.

– Да как ты смеешь вякать, червяк? Да я тебя сгною в…

Дальше развить тираду он не успел. В конфликт вмешался Руднев, и узнать, где меня сгноят, не удалось.

– Офицер! Встать!

Если бы вы видели лицо капитан-лейтенанта! Это было лицо человека, узревшего медного змея, посланного Богом для Моисея и его спутников. Руднев не был сатрапом и не дал офицеру умереть от разрыва сердца.

– Ту фразу сказал я… У вас есть ко мне вопросы? – мягко и без нажима проговорил он и взял со стола мою карточку.

Офицер замотал головой и заныл, пытаясь выдавить из себя хоть что-нибудь, кроме мычания.

– Зачислите матроса Муромцева на крейсер «Варяг», – Руднев протянул карточку, требуя, чтобы офицер переписал место приписки.

– Слушаюсь!

О возражении не могло быть и речи. У