Плотоядный омут

Предисловие

«Волхвы пороха» – серия детективных романов о приключениях Михаила Кисейского и Матрены Смирновой, дуэта экспедиторов Тайной канцелярии из XVIII века, который сражается с настоящими монстрами на просторах Российской империи и в своих собственных головах.

Книга «Плотоядный омут» – темнейший час судеб двух героев и пути, которого они прошли вместе. Пытаясь распутать мистическое дело об огромном морском чудовище, рыскающем в рукавах волжской дельты, боевые товарищи даже не догадываются, как сильно оно испытает их доверие и убеждения.

А ответы на вопросы: «как встретились Матрена и Кисейский?», «в каком пламени закалился их отважный дуэт?» и «что пыталось убить их ранее?» вы можете найти в романе «Ковры из человеческой кожи».

Глава 1. ЗЫБЬ

Российская империя, 1775

Холодные течения Волги, забредшие в паутину ее бесчисленных устьев из Каспийского моря, оказались заперты там как гурт овец под натиском пастушьей собаки. Только их надзирателем выступал немой ветер, а тюрьмой глухой штиль, напавший на Астраханскую губернию в ту ночь. С первого взгляда могло показаться, что жуткий раскрошенный архипелаг, напоминавший разбитый бокал, не был пригоден для человеческого выживания.

Но влиятельные столичные колонизаторы сумели добиться чего-то большего, чем простое «выживание» в монструозной волжской дельте. Они вставили мундштук в ее зубы и потянули за поводья, позволив порабощенной природе нести себя в светлое будущее. Десять лет назад союз четырех промышленных гильдий бросил первые якоря в Бузане вопреки протестам обитателей изолированных хуторов, живших там поколениями. Пять лет назад от коренных селян не осталось даже воспоминания.

Теперь устье Волги кишело столбами дыма от добывающих скважин, сосавших со дна реки известняк, калийную соль, уголь и даже песок. Толстые коты были рады наложить руки на что угодно, если бы это принесло им доход. И самая большая европейская дельта стала их сокровищницей, а ее главный бриллиант находился на краю архипелага, едва не заваливаясь в Каспийский бассейн.

Они хотели, чтобы любое судно, проходившее мимо, чувствовало силу и власть, заключенные в титанических каменнокирпичных сваях, державших конгломерат зданий на поверхности четырех островов. В ослепительных маяках, возведенных на кровлях жилых корпусов и флотилии изысканных лодок при их многоуровневых дебаркадерах.

Закрытый исследовательский центр «ЗЫБЬ» сиял славой открытий и человеческой наглости перед лицом бессмертной природы, которую четыре гильдии успешно подмяли под свои нужды. Монструозная тень комплекса, закрывавшая водную гладь каждый рассвет, знаменовала их триумф. И столичные колонизаторы не собирались останавливаться, пока в одну промозглую ноябрьскую ночь что-то не встало на пути их планов.

Случившееся было трудно и страшно даже пытаться описывать словами на следующее утро. Это не поддавалось логическому объяснению, оставляя лишь туманные догадки, но трусливые и суеверные богачи знали: это была природа. И ее праведный гнев…

Гробовую ночную тишину, которую боялось потревожить даже само море, разорвал наглый стук прюнелевых башмачков, резво спускавшихся по главной западной лестнице. Высокая женщина тридцати лет спешила к песчаному берегу миниатюрной бухты, соединявшей все корпусы ЗЫБИ как университетский парк. Судя по изысканному приемному платью из лазурного шелка и завидному фонтанжу в стиле Марии Антуанетты, эта дама располагала значительным капиталом. Она была дорогим гостем и при других обстоятельствах, несомненно, отдала бы предпочтение статной и увесистой обуви типа своих любимых козловых штиблетов.

Но богатейка не сделала это по двум причинам: никто не смог бы увидеть ее в темноте, и она просто хотела скорей намочить ноги, не возясь с проклятой шнуровкой пятнадцать минут.

– Фекла! – с ребяческим гоготом прошипела дама, остановившись на середине лестницы. – Ты там скоро, или мне ждать тебя к шапочному разбору?

– Я уже иду, госпожа Беринг! – чей-то высокий и осторожный голос донесся из темноты.

Внезапно на одну ступень со статной дворянкой наступила маленькая девушка в коричневом платье, которое было пошито скучно и блекло намеренно, чтобы лазурный шелк Беринг сиял еще ярче на фоне. Фекла, определенно, являлась послушной фрейлиной, следовавшей за своей хозяйкой лучше ее собственной тени.

– Госпожа Беринг, – заскулила она, взглянув в сторону черной бухты и тревожно сложив руки у фартука, – вам все еще кажется это хорошей идеей?

– Разумеется, баламошка ты моя! – усмехнулась хозяйка, безнаказанно постучав по лбу Феклы, словно по дереву. – Не бойся так! В отличие от тебя я умею плавать!

Дама продолжила спуск, меняя ноги вразвалку и уткнув одно запястье в бедро. Берег становился все ближе, хотя это трудно было сказать по звуку. Даже самые маленькие волны перестали перемывать песок с умиротворяющим шорохом, известным всем людям, которые хоть раз ночевали у моря.

– Я знаю, что вы очень хорошо плаваете, Дария Степановна! – возразила Фекла, с большой неохотой шагая следом. – Просто… сейчас…

– Ночь? – раздраженно вздохнула Беринг, развернувшись к служанке. – Это тебя беспокоит?

Девочка молчаливо кивнула. Беринг закатила глаза.

– Это место принадлежит мне на четверть, Фекла, – она всплеснула руками, – хотя, будем откровенными, я заслуживаю куда больше! Эти стены, острова, трава и песок, по которым ты ходишь своими косыми лаптями каждый день! Они принадлежат мне как и эта несчастная ночь! Как и эта вода! Тебе понятно?

Суеверная фрейлина кивнула вновь, хотя слова хозяйки ее совершенно не убедили. Как бы она ни боготворила Беринг, пылкая дворянка была простым человеком. Природа же виделась Фекле сущностью, перед которой стоит замирать в страхе и уважении, знавши ее истинную мощь. Ту самую мощь, которую так и не разглядела бесстрашная Дария Степановна.

– К тому же, – задорно вскрикнула богатейка, наконец спрыгнув в холодный песок и стряхнув туфли с ног в два маха, – при свете дня тут всегда слишком много людей. А я не люблю, когда на меня таращится кучка старых пентюх в лабораторных халатах.

Беринг начала снимать платье, и Фекла смущенно отвернулась, пока вдруг в ее голову не влетел скомканный лазурный шелк. Помимо фрейлины она также часто служила госпоже вешалкой.

– Если его унесет ветром, я сделаю так, что тебя унесет в том же направлении! – шутя, пригрозила Дария, ринувшись к морю в кружевных блумерах и фланелевой сорочке.

Беринг погрузилась в ледяную и непроглядную из-за черного неба воду по колено, даже не попробовав ее большим пальцем. Она знала море и не только не боялась его, но и воспринимала своей собственностью как и многие другие вещи на этом островном кластере. Возможно, Дарие действительно было холодно, но она просто не хотела признавать, что не сумела выудить максимум выгоды из своего самого большого и непокорного актива.

Не прошло и полуминуты, как толстокожая дворянка опустилась в воду по самую шею. Она не могла зайти глубже, ведь не хотела испортить фонтанж, который ей свили и накрахмалили еще в Астрахани, на большой земле. Дария намеривалась быть жемчужиной пятого общеимперского научного съезда, запланированного руководством ЗЫБИ всего через неделю.

Песчаное дно быстро ускользало из-под ее ног, пока Беринг не пришлось перейти на сдержанный брасс. Сначала женщина подумала, что ей показалось, но вскоре это стало очевидным: что-то все уверенней утягивало ее от берега даже в абсолютный штиль. Маленькие полукруглые волны принялись обвивать шею леди, а все ее тело ощущало странную спиральную траекторию, по которой таинственная сила отправила Беринг в невольный хоровод.

Дарие редко выпадала возможность искупаться в домашней бухте ЗЫБИ, пускай женщина посещала исследовательский центр каждый год. По этой причине она не была посвящена во все аспекты подводного рельефа и природных явлений архипелага, но очень хорошо помнила это крутящее чувство.

Беринг наткнулась на омут и медленно, но верно приближалась к его эпицентру. Имея опыт в русловедении, подкованная дворянка знала, что водоворот такого размаха мог быть обязан своим существованием только двум вещам: встречным течениям или огромной яме на дне. Штиль отметал первую версию.

Любопытство инфантильной дамы взяло верх, и теперь уже не только течение, но и собственные руки крутили ее по спирали. Дария хотела увидеть это собственными глазами, пускай через мутную водяную мембрану. И богатейка не разочаровалась.

Очутившись в самом центре невероятного вира с диаметром пяти или даже шести метров, но умело держась на его поверхности, гребя в противоположную сторону, женщина увидела ее. Громадная черная пропасть разверзлась под ее ногами как паровой котел: такая же идеально круглая, но в десятки раз глубже. Словно за край света, стоячая морская вода не переставала заливаться в эту яму вместе с редкими пузырьками воздуха, образовавшими тоненький вихрь.

Дария не знала, куда вела пропасть: к неизбежному и совсем скорому тупику, системе подземных пещер или даже центру земли. Какими бы странными ни казались эти версии, все они звучали логично в голове ошарашенной Беринг. Ведь она никогда не видела ничего подобного, а еще и так близко. Дворянка не могла перестать смотреть вниз, а в какой-то момент ей даже показалось, что бездна посмотрела в ответ.

– Госпожа Беринг! – знакомый отчаянный вопль донесся с берега. – У вас все в порядке?!

Наконец богатейка отняла взгляд от омута и заметила вдалеке маленькую человеческую фигурку в коричневом платье. Это была Фекла, и только сейчас Дария поняла, как далеко ее унесло течение и собственное любопытство. Хотя, конечно, ей не было страшно. Усмехнувшись, дворянка помахала фрейлине.

– Все хорошо, Фекла! – прокричала она, чтобы перебить водяной вихрь. – Я все еще умею пла… – Беринг не успела договорить, ведь почувствовала мягкое и скользкое прикосновение к своей правой ноге.

Она недоумевающе повела бровью и прислонила подбородок к ключицам, чтобы рассмотреть это внимательней, как вдруг продолговатый объект сомкнулся на ее икре как чесночный пресс! Дария вскрикнула от рокочущей боли, ведь объект не слабил хват, превращая ее берцовые кости и сухожилия в кровавую кашу под раклетом из толстой кожи.

Женщина разразилась протяжным воплем отчаянья, но только заглотила четверть литра соленой воды. Вероятно, это была та самая четверть, на которую острова, трава, песок и океан «принадлежали ей по праву». В любом случае голова Беринг была занята куда более насущными проблемами, чем проценты и доли, так беспокоившие дворянку минуту назад, когда склизкая, но неимоверно цепкая клешня потащила ее вниз. Возможно, на долю секунды леди почувствовала себя якорем, брошенным в этих водах столичными колонизаторами десять лет назад.

Она летела на дно так же стремительно.

Свет быстро меркнул на стенках ямы пропорционально тому, как кислород покидал легкие Беринг вместе с каждым новым раскатом ее истеричного визга. Визга, что драл глотку, но совсем не звучал в толще воды. Глубина бездонной пропасти росла, и свихнувшаяся от ужаса Дария молила судьбу, чтобы невидимое создание пучины перестало тянуть ее за собой. Десятки метров песка и редких каменных выступов пролетали перед ее мутным взором, а глубинное давление сжимало виски, пока…

Клешня, наконец, не остановилась.

Кружева ее блумеров пульсировали в невесомой толще, словно щупальца актинии, а правая нога была перекручена и вывернута вперед под углом в девяносто градусов. Но Беринг больше не чувствовала боли как и опасности, страха и неминуемой смерти. Теперь ее мозгу, обделенному кислородом, нужно было что-то покрепче, чтобы вернуться к работе. И пучина быстро преподнесла балованной дворянке повод для нового душераздирающего, но все такого же бесполезного крика.

Из темноты показались огромные клыки длиной с два человеческих плеча. Десны либо отсутствовали вообще, либо были такими черными, что полностью сливались с бездной. Ряды ужасающих бледно-зеленых зубов, покрытых моллюсками и тиной, но хорошо заточенных об обглоданные кости своих прошлых жертв, становились все ближе, готовые сомкнуться на шее, руках, ногах и туловище утопленницы в любую секунду. Исполинское морское чудовище, пришедшее из бездонного омута или самой преисподней, медленно, но неминуемо пожирало Дарию Беринг, пока та выпускала свой последний отчаянный вопль вместе с воздушными пузырями.

Вскоре пузыри наполнились бордовым туманом, ведь именно так свежая кровь выглядела под водой…

***

Неделю спустя.

Величественная двухпалубная беляна шла по одному из множества рукавов Волги, умело обступая мелководья и густые луга Нептуна. Белая обшивка солидной барки, едва покоробленная парой морских желудей, была разрисована золотыми виньетками, а обе деки кишели людьми. Только эти люди не кричали и не толкались, сбрасывая друг друга за борт, потому что не являлись каторжниками или крестьянскими рабочими. Их манеры соответствовали строгим фракам и сверкающим платьям, в которые пассажиры были одеты, попивая дорогие вина и читая газеты на плетеных креслах.

Ведь это судно несло сливки имперского общества на одну из самых престижных и закрытых научных конференций по западный берег Волги. Весомые гости, несомненно, уважали прогресс и достижения человечества во всех областях натурфилософии, раз съезд вынудил их одеться с такой острой иголочки.

И только два человека на борту изысканной беляны не соблюдали этикета. Вместо шелковых пиджаков и платьев-футляров, пара носила практичные околовоенные мундиры, чьи длинные подолы реял морозящий речной бриз. На плечах мужчины с длинными каштановыми волосами красовался темно-зеленый камзол с мятными выделками, что было яркой чертой формы секретных служб.

Внешность его молодой компаньонки отклонялась от служебных лекал, ведь ее мундир был таким же черным как острые патлы, струившиеся по спине бунтарской мещанки подранным плащом. Красные же выделки отлично сочетались с платком, которым волосы девушки были практично подвязаны на макушке, словно пиратской косынкой.

Михаил Святославович Кисейский и Матрена Смирнова, именитый дуэт экспедиторов Тайной канцелярии, работавший только вместе на протяжении последних четырех лет, стоял на корме. Облокотившись о фальшборт, боевые товарищи, старые напарники и лучшие друзья, познанные в беде, наблюдали за широким кильватерным следом, но на самом деле их внимание было заточено на куда более широкий спектр.

Неделю назад Трубецкой бастион получил срочный, но очень туманный донос, сообщавший о бесследном исчезновении уважаемой дворянки Дарии Беринг на территории исследовательского центра ЗЫБЬ. Письмо не уточняло обстоятельств, при которых женщина пропала, но по какой-то причине адресант настаивал на том, чтобы конкретный дуэт сыщиков взялся за это дело. Донос был подписан и спаян личной печатью Одиссея Чукотова, влиятельного промышленника и главного казначея ЗЫБИ, который и устраивал эти научные съезды каждый год, начиная с 1771.

Кисейский и Матрена знали: что бы ни скрывал Чукотов, он прекрасно осознавал катастрофический уровень опасности, излучаемый мистической силой, забравшей Дарию Беринг. И он поступил правильно, обратившись именно к ним.

– У вас уже есть догадки? – играючи и даже азартно хмыкнула Смирнова. Ей явно не терпелось приступить к расследованию, ведь юная сыщица пружинила ногами и раскачивалась из стороны в сторону, держась за фальшборт.

– Что ж… – спокойно произнес Кисейский в ответ, задумчиво постучав по тем же перилам указательным пальцем. – Учитывая нашу репутацию, я думаю, что это будет очередной монстр.

– Монстр? – усмехнувшись, переспросила его напарница. – Вы хотели сказать: очередной чужеяд в карнавальном костюме, вооруженный сточенным кортиком? – Сыщица сложила локти за затылком и потянулась с безынтересным зевком. – Этих «монстров» я ем на завтрак уже четвертый год службы!

Слова Матрены не были пустыми, ведь за последние четыре года дуэту сыщиков все чаще «везло» падать на хвост нового умалишенного убийцы, возомнившего себя нечистью, лесным духом или даже языческим божеством. Находчивые экспедиторы не могли объяснить эту извращенную моду, но все больше изуверов начало обращаться к жутким образам славянской мифологии, совершая свои кровавые деяния. Возможно, им так нравилось вселять животный ужас в сердца суеверных людей, а может преступники привлекали внимание дуэта намеренно, чтобы бросить тому вызов.

В любом случае маньяки не задерживались на свободе надолго, чтобы поведать Матрене и Кисейскому о своих глубоких внутренних переживаниях и мотивации. Каждый месяц «Волхвы пороха», как прозвали несокрушимых карателей мнимой нежити в народе, забивали казематы Трубецкого бастиона до краев. По этой причине Смирнова имела все права на то, чтобы дерзить и смеяться в лицо опасности, но прагматичный Кисейский это не оценил.

– Не советую расслабляться, Матрена, – он нахмурил брови, – если не хочешь, чтобы в один день монстр выковыривал уже твои останки из своих зубов.

Сыщица притупила азартную улыбку и покорно кивнула. Она искренне чтила слова своего наставника, ведь он занимался этим делом уже больше тринадцати лет и научил ее всему, что знал сам.

– Были времена, когда я думал как ты, – вздохнул мудрый экспедитор, почесав седеющую щетину. – Времена, когда я считал себя неуязвимым из-за того, как много побед одержал. – Он лояльно ощерился и положил большую ладонь на плечо своей протеже. – Но зима 1771 убедила меня в том, что ты можешь промахнуться, даже если метко стрелял в мишень целое десятилетие.

Смирнова тепло улыбнулась. Пускай кровавый декабрь 1771 отнял у нее многое, он подарил девушке свободу и новую жизнь. Именно тогда – четыре года назад – она встретила Михаила Кисейского, когда он прибыл в ее родной рыбацкий поселок Лазурное Марево, чтобы раскрыть очередную загадку.

– Знаете ли вы, чему научила та далекая зима меня? – поинтересовалась мещанка.

– Чему?

– Тому, что, пока мы вместе, мы способны одолеть самого дьявола.

Напарники улыбались и долго смотрели друг на друга, пока их внимание не привлекла огромная каменная арка, плывущая над беляной. Эта завораживающая структура нависала над целым речным рукавом, стоя на двух отдельных островах, и была оснащена огромными шлюзовыми воротами, отделявшими дикие воды от парковочной бухты. Барка принялась замедлять ход, зайдя в широкую гавань при научном центре ЗЫБЬ.

– Тогда, давай сделаем это еще один раз, – усмехнулся Кисейский, не успевший растерять всего своего ребяческого куража.

Обменявшись решительными взорами, Волхвы пороха свистнули подолами служебных мундиров и интенсивно зашагали к сложенному трапу, минуя десятки одинаковых фраков и сверкающих платьев. Их ждало новое приключение, но боевые товарищи ждали его даже больше.

***

Каблуки старых сафьяновых сапог Кисейского и лакированных штиблетов Матрены энергично стучали о пристань, пока лес мачт скрывался за спинами боевых товарищей. Напарники спустились на твердую землю самыми первыми, чтобы не стоять в очереди на лестничных клетках дебаркадеров. Поэтому до поры, до времени длинный каменный пирс принадлежал только им.

Воодушевленно ахая, Смирнова оглядывалась по сторонам, оценивая дорогие фрегаты, шатавшиеся на волнах возле высоких отвесных стен цитадели ЗЫБИ, загораживавших солнце. Этот комплекс был огромен и поистине являлся пиком человеческих достижений, но не сильно впечатлял Кисейского. Обыденно сунув руки в карманы зеленого мундира, старый сыщик раздраженно фыркал и мотал головой. Мысленно он подсчитывал, как много денег и, наверняка, невольной рабочей силы ушло на то, чтобы возвести это чудовище на кромке Каспийского моря, а еще и обслуживать его из года в год.

Михаил мог похвастаться аристократической родословной, и никогда не знал бедности, но даже ему такой размах казался перебором. Вероятно, масштаб крепости прогресса настолько заворожил Матрену, что та просто не успевала думать о том, каких жертв стоило ее существование. Сверкающий взгляд протеже блуждал по многочисленным водосточным желобам ЗЫБИ, декорированным настоящими гранитными горгульями. Только эти существа мало напоминали летучих мышей, а скорей непонятных подводных химер с перепончатыми пальцами, жабрами и выпуклыми рыбьими глазами.

Одиссей Чукотов, определенно, очень любил море.

Наконец экспедиторы остановились, ведь высокая и очень странная парадная дверь преградила им путь. Она не имела ручки, но была оснащена множеством извилистых труб с медными кольцами, напоминавшими проволочные уздечки от бутылок шампанского. Сыщики не могли знать, какую функцию несли эти устройства, ведь водопроводные клапаны еще не вошли в моду в том виде, к которому привыкнут обыватели через несколько десятилетий.

Казначеи ЗЫБИ были очень влиятельными людьми, раз сумели наложить руки на прототипы первых вентилей.

– Ох уж эти новомодные двери! – усмехнулся Кисейский, ткнув пальцем в навороченный механизм. – С каждым годом они становятся все сложнее и глупее! Как ее вообще открыть без входного крюка?

Матрена настороженно прищурила глаза, когда дверь начала шипеть и булькать. Сквозь узкие стеклянные вставки сыщики с удивлением наблюдали за тем, как паутину труб заполнила вода! Внезапно холодный пар прыснул из четырех толстых гидравлических замков, и дверь принялась медленно открываться. Кисейский разинул рот от удивления, пытаясь высмотреть швейцара, тянувшего на себя ворота, но они делали это сами.

Если бы Михаил был суеверным человеком, он, несомненно, подумал бы, что в эту дверь вселился неспокойный дух. Но удивительные достижения индустриальной революции все равно пугали закостенелого сыщика. Матрена же была в восторге.

– Вы это видели?! – воскликнула протеже, щупая трубы. – Она открылась сама! Прямо как в той сказке про сорок разбойников! – она выставила вперед руки и восторженно засмеялась. – СЕЗАМ ОТКРОЙСЯ!

– Да уж… – нервно хмыкнул Кисейский, спрятав руки в карманы. – Такими темпами махины скоро будут нас полностью обслуживать.

– А вам кажется, это плохо? – поинтересовалась Матрена, шагнув в темный коридор.

– Я удивлен, что тебе так не кажется, – вздохнул сыщик, неуверенно последовав за своей напарницей. – Я имею в виду… что мы будем делать, если в один момент эти махины ополчатся против нас?

– Я не думаю, что они способны на это, Михаил Святославович, – лояльно хихикнула Смирнова. – Больше того, я почти уверена, что кто-то привел в действие механизм двери, когда увидел нас через окно.

Кисейский обернулся и заметил, как ворота принялись медленно закрываться за его спиной, булькая и скрипя шестернями.

– Они просто хотят, чтобы мы поверили в их спектакль, – подвела Матрена, морально поддерживая наставника, – но для этого актеры специально не должны быть заметны.

Дверь закрылась, погрузив коридор в темноту, такую же холодную и тяжелую как пучина голодного океана, на чьих стиснутых зубах был возведен святотатственный комплекс.

***

Матрене и Кисейскому не пришлось ждать долго, прежде чем остальные гости собрались в главном зале западного корпуса. Купольный потолок и стены просторного холла были увешаны несколькими слоями нефритового бархата, из-за чего это место напоминало нечто среднее между обсерваторией и элитным клубом. Изысканные вышивки на ткани изображали водоросли и раковины, поэтому напарникам казалось, что над ними раскрылся самый большой мореведческий атлас на свете. В воздухе пахло одурманивающей смесью табачного дыма и морской соли, из-за которой тяжелела голова.

Как и другие люди, прибывшие на волжский архипелаг, сыщики сидели за одним из множества миниатюрных круглых столиков, чуть шире геридона. Взгляд Михаила был устремлен к невысокой сцене в конце зала, скрытой переливающимся изумрудным занавесом, но глаза Смирновой анализировали что-то другое. Протеже внимательно изучала таблички «зарезервировано» на соседних столах, с азартом сопоставляя имена эксцентричных гостей ЗЫБИ с их внешностью и повадками.

«Поликарп Охотский. Глава гильдии морских археологов» – говорилось на знаке сутулого и тощего джентльмена, нервно потиравшего свои бледные руки за тарелкой морской капусты. Его стол окружало несколько личных стражников, пока параноидальный боярин подносил к губам стакан минеральной воды. Его рука дрожала так сильно, что создавалось впечатление, будто господин Охотский страдал от мышечных спазмов, но скорей всего он просто нервничал.

«Максим Чернов. Глава гильдии глубоководных рудокопов» – такими словами табличка представляла коренастого мужчину с длинными черными усами от уха до уха. Фрак едва сходился на его широких плечах и трещал по швам, когда мускулистый феодал подносил к губам кружку медовухи, запивая той вареных раков. Охраны не было вокруг его стола, ведь господин Чернов с легкостью отметелил бы всякого нападавшего собственноручно.

«Доктор Джавхарали Ратишвили. Ученый-моревед» – такое необычное имя и степень принадлежали высокому господину восточной внешности. Он аккуратно разделывал запеченного сазана, чтобы случайно не капнуть лимонный сок на свою узорчатую жилетку под серым войлочным пиджаком. Это был человек высоких манер и большого ума.

«Сестры Мельниковы. Специалистки в области гидрохимии» – на сей раз табличка «зарезервировано» представляла не одного человека. Впрочем, это было ей простительно, ведь две молодые женщины, сидевшие за общим столом, были похожи как капли росы. Соединившись локтями, словно кружась в литовском танце, сестры-близнецы жевали морских гребешков, держа в свободных руках научные труды Бенедетто Кастелли и Блеза Паскаля.

Эти комплексные изыскания и геометрические доказательства измерения текущей воды, написанные на итальянском и французском языках, были их «легким обеденным чтивом».

Сначала Матрена очень удивилась, заметив сестер среди гостей ЗЫБИ, декорированных учеными степенями, ведь в те времена женщины не имели права на образование. Но, понаблюдав за эксцентричным и гениальным дуэтом несколько минут, протеже утратила сомнения. Двое, определенно, смогли найти лазейку в законе или заручиться дружбой нужных людей, чтобы оказаться под этим малахитовым куполом сегодня. И они заслуживали куда больше.

«Платон Тарентский. Профессор механики и теории автоматов» – эта табличка была позолочена, а длинная седая борода ее уважаемого числителя едва не закрывала знак полностью. Это был низкий и горбатый старик, взобравшийся на дорогой вельветовый пуф с ногами и жадно поедавший фундук из круглой стеклянной миски, напоминавшей аквариум.

Строгий фрак смотрелся на этом неухоженном и даже диком человеке совсем не к месту, и Матрена наверняка сравнила бы позу и повадки профессора с западноафриканским шимпанзе, если бы хоть раз видела это животное.

Все гости комплекса ЗЫБЬ являлись чудными и туманными элементами. Они могли скрывать жуткие секреты или просто вызывать подозрение своей всепоглощающей эксцентричностью и нахальством. Пока Смирнова не имела ни малейшего понятия, кто из них нес ответственность за таинственное исчезновение Дарии Беринг. Но она знала одно: им с Кисейским было тут самое место.

Хаотичные перешептывания бояр стихли, когда изумрудный занавес начал раздвигаться. Под малахитовым куполом стало куда светлее, ведь главный зал оказался облит светом дюжины одинаковых устройств, закрепленных над сценой. Они напоминали короткие полевые пушки, внутрь которых кто-то засунул масляный фонарь. Чудные механизмы могли двигаться при помощи системы канатов, а вместо ядер стреляли прямыми лучами света, которые приземлялись только там, куда были направлены дула.

Это сильно облегчало задачу понять, куда именно зрителю следовало обращать внимание. И в тот момент гости знали, что главным действующим лицом «представления» был маленький человек в траурно-черном камзоле, стоявший в центре сцены рядом с высоким прямоугольным предметом, накрытым драпировочной тканью.

– Для меня большая честь приветствовать вас на твердой земле закрытого исследовательского центра ЗЫБЬ, дамы и господа, – объявил конферансье и сделал чувственную паузу, которую прервал громкий и протяжный хруст влажных досок под его ногами. Глашатай нервно откашлялся и сдвинулся в сторону. – Каждый год промышленник будущего великой Российской империи и самый щедрый казначей ее прогресса, уважаемый Одиссей Владимирович Чукотов делает это. Каждый год он собирает величайшие умы нашей необъятной земли под одной крышей, чтобы открыть миру что-то новое, невероятное, а иногда и совершенно необъяснимое.

Гости улыбались и кивали. Им очень нравилась калорийная и витиеватая похвала, пока Матрена только закатывала глаза от скуки. Сложив у груди руки, она перевела взгляд на своего наставника, с удивлением обнаружив, что он вовсе не смотрел на сцену и даже не анализировал реакции гостей, что было очень странно для пытливого сыщика. Но Смирнова понимала, что это значило.

Лишь одна вещь в зале была по-настоящему важна расследованию, и Михаил Кисейский ее уже обнаружил, пускай ничего не говорил. Это стало понятно по его маленькой, но очень ехидной ухмылке.

– И новый симпозиум не станет исключением, ведь даже сейчас я вижу десятки лиц, одухотворенных великими знаниями, смотрящих на меня из темного зала, – продолжил конферансье. Его голос пылал энтузиазмом, но по лбу катился пот, хотя в комнате было довольно холодно. – Наша великая держава до сих пор восстанавливается после крестьянского восстания кровожадного Емельяна Пугачева, но все вы нашли в себе храбрость собраться под этим куполом в смутное время! Я кланяюсь вам в пояс, господа и дамы!

– Тебе не кажется, – сдерживая хохот, прошептал Кисейский на ухо Матрене, – что кто-то держит мушкет у него на затылке?

Напарники неприлично расковано засмеялись, пускай вовремя прикрыли рты ладонями. Некоторые бояре принялись оборачиваться, недовольно фыркая в их сторону.

– Мне самому не терпится положить начало новому замечательному месяцу на борту ЗЫБИ, полному удивительных открытий и откровений для всего света. – Внезапно широкая улыбка пропала с лица конферансье так быстро, что, казалось, он отключил ее поворотом регулятора фитиля как масляную лампу. – Но сперва я бы хотел сделать кое-что куда важнее любых торжественных фанфар…

Глашатай поправил траурный камзол и аккуратно взялся за края драпировочной ткани, которой был закрыт высокий прямоугольный объект на сцене. Зал наполнился плеядой тревожных шепотов, когда мужчина стянул занавес с огромного портрета женщины, чье лицо было хорошо знакомо многим гостям. Изысканное приемное платье из лазурного шелка струилось по ее плечам, а на голове красовался завидный фонтанж в стиле Марии Антуанетты.

– Госпожа Дария Степановна Беринг, – произнес конферансье скорбным голосом, – была дорога каждому из нас. Ее прекрасная улыбка украшала всякий научным саммит, на котором она появлялась, а смех дарил радость всем вокруг. Но неделю назад мир был одарен этим звонким смехом в последний раз…

Матрена настороженно выпрямила спину и сделала глубокий вдох через нос. Донос, ставший причиной визита сыщиков, утверждал, что Беринг пропала без вести. Смирнова догадывалась, что это было лишь способом завуалировать слово «смерть», но сердце молодой сыщицы все равно пропустило удар, когда ее догадка подтвердилась. Ни один мускул на лице Кисейского не дрогнул, ведь он знал все это давно.

– В ночь на пятое ноября госпожа Беринг утонула в домашней бухте исследовательского комплекса, – продолжил глашатай, – когда как особый гость она прибыла на борт ЗЫБИ за неделю до начала симпозиума. – Формалист сложил руки за спиной и потупил взгляд. – Ее погубило то, что Дария Степановна любила больше всего на свете. Море. Почтим же ее память минутой молчания.

Иронично, но зал совсем не стих. Аристократы продолжали греметь посудой, пожирая морепродукты, а некоторые даже о чем-то сплетничали. Большинству было глубоко плевать на Дарию Беринг, но, казалось, господа Охотский и Чернов – главы гильдий – скорбели искренне. Их меланхоличные взгляды не сходили с полных тарелок, а пальцы нервно скребли скатерть.

Матрена и Кисейский последовали их примеру, хотя даже не знали усопшую. Напарники могли чувствовать жуткую ауру, окутывавшую главный зал и разрывавшую его на куски, словно глубоководное давление. Но это явно не была скорбь и сожаление о смерти невинной женщины, нет. Это была угроза, нависшая над головой каждого гостя далекого исследовательского центра, отгороженного от большой земли километрами извилистых волжских рукавов.

Стрелка часов подкрадывалась к шести вечера.

Вдруг тяжелый ментальный натиск перебил лязг двух тарелок, приземлившихся перед носами Волхвов пороха. Как и другие гости, сыщики заказали свой ужин задолго до начала мероприятия, и он прибыл к их столу в самый неподходящий момент.

– Приятно откушать, господа, – прошептал официант, став еще одним человеком, бесцеремонно нарушившим минуту молчания и мнимого уважения.

Кисейский взял себе изысканную копченую осетрину, щедро сдобренную древнегреческим гарумом, пока Матрена остановилась на ухе из речных окуней. Блюдо Смирновой было простым и очень дешевым, хотя каждый месяц Трубецкой бастион выплачивал мещанке завидное жалование за ее опасный труд. Прошло четыре года, но этот суп никогда не покинул сердца и гиппокампа чувственной девушки, ведь напоминал о детстве и рассвете юности, который та встретила в далекой рыбацкой деревушке.

– Благодарю, – наконец объявил конферансье, хотя, по большей части, благодарить тут было некого и не за что. – Что ж, – он энергично хлопнул в ладоши и улыбнулся, будто не оплакивал Беринг секунду назад, – теперь мы можем приступить! Пятый общеимперский научный съезд при волжской дельте и комплексе ЗЫБЬ объявляется открытым!

Вероятно, гости должны были поаплодировать, но никто из них этого не понял, просто уставившись обратно в тарелки, книги или стопки эмиссионных акций. Малахитовый купол вновь наполнился хаотичным бренчанием, шелестом и гулом.

– Вот так зрелище… – нервозно хмыкнула Матрена, не в силах поверить, что стала свидетелем такого невероятного цинизма и безразличия.

– М-да… – отстраненно согласился Кисейский, давно привыкший к такой холодной атмосфере в родных боярских кругах. – Но я заметил кое-что поинтереснее.

Перекинув руку за спинку стула, чудной экспедитор кивнул в сторону высокой балконной двери, сквозь которую хорошо виднелось темнеющее небо и неспокойное море. В дверном проеме стоял человек, пристально смотревший в одну точку на протяжении всей речи глашатая. Уверенно сложа за спиной руки, он наблюдал за дуэтом сыщиков. Таинственный незнакомец явно хотел, чтобы его заметили.

– Кажется, – вздохнул Михаил, поднимаясь на ноги, – кто-то желает с нами поговорить.

Настороженно прищурившись, Матрена вышла из-за стола следом, и друзья направились к балконной двери.

***

– Михаил Святославович… Госпожа Смирнова. – Чей-то мурлычущий голос протянулся по зернистой балюстраде, словно манящий аромат свежего пирога. – Добро пожаловать в ЗЫБЬ.

Стройный молодой человек с кудрявыми черными волосами сидел на одном из трех компактных войлочных кресел, впритык умещавшихся на отвесном балконе. Его строгий пиджак цвета мертвенного индиго был вольно расстегнут, а по груди струилась необычная заостренная полоска шелка, стянутая в узел у горла.

– Что это за удавка у вас на шее? – язвительно усмехнулся Кисейский, устроившись в свободном кресле, прямо напротив таинственного незнакомца, заманившего напарников сюда.

– Это называется «галстук», господин Кисейский, – совершенно не оскорбленно, а даже лояльно объяснил мужчина с ехидной улыбкой.

– Я знаю, как выглядят галстуки, ситный друг, – хмыкнул Михаил. – У них должно быть как минимум две петли, словно крылья у бабочки! – Старый и придирчивый сыщик облокотился о свое колено и ткнул пальцем в юного денди. – Может, ты забыл его повязать?

– Наверное, это – заморская мода, Михаил Святославович, – предположила Матрена, садясь в соседнее кресло. – Я видела такие длинные галстуки на многих гостях!

– Вы очень проницательна, госпожа Смирнова, – похвалил сыщицу незнакомец.

В тот момент он деловито положил ногу на ногу, и дуэт экспедиторов с удивлением взглянул на его туфли, инкрустированные серебристыми кольчужными носками с узором чешуи. Возможно, мужчина хотел напоминать рыбу, но больше смахивал на мокрицу. Когда он мелодично потряс стопой в такт волн, чешуя сыграла приятную трель, сравнимую с дребезжанием бубна.

– Откуда вы знаете наши имена? – насторожилась мещанка.

– Оу, господин Чукотов снабдил меня достаточными сведениями об именитых Волхвах пороха, – протянул денди, – героях народа и охотниках на монстров… – Личная неприязнь читалась в его голосе все отчетливее, особенно, когда он смотрел на Матрену.

– Раз вы знаете все о нас, – вопреки нескрываемому уничижению в свой адрес, Смирнова оставалась хладнокровной, – расскажите о себе!

– Меня зовут Валерий Усоногов, – назвался денди. – Я представляю интересы Одиссея Владимировича, являюсь его главным подьячим и ответственен за то, чтобы ввести вас в курс расследования.

Матрена и Кисейский переглянулись, едва сдерживая смех. Уверенность этого напыщенного мальчика на побегушках веселила профессионалов, ведь они уже знали, что его ждало.

– Господин Чукотов просил передать, – продолжил Усоногов, – что быстрое раскрытие этого происшествия является первостепенной задачей для вас двоих, ведь на самом деле…

– Дария Беринг не утонула в домашней бухте ЗЫБИ, – перебил его Кисейский.

– А была утащена под воду и убита, – добавила Матрена.

Два этих заявления чувствовались меткими выстрелами из мушкетов. В мгновение ока вся уверенность и мнимая помпа Валерия слилась из его тела вместе с холодным потом на посиневшем лбу. Брякнув железными носками, он спустил ногу с колена и сел в более приличную позу.

– Откуда… – пролепетал подьячий, – откуда вы это знаете?

– Лишь простое умозаключение, Побрякушкин. – Улыбнулась Матрена, наконец получив свою сладкую месть. – В начале ноября тут не бывает чудовищных штормов, которые бы смогли захлестнуть и утопить человека, но даже если так, шторм никогда бы не зашел в маленькую бухту.

– Также ваш потный конферансье сам сказал, что Беринг больше всего на свете любила плавать, – добавил Кисейский, – а значит, была в этом весьма хороша. Я сомневаюсь, что человек не сможет удержаться на воде, если плавал всю жизнь.

– И, наконец, – хмыкнула Матрена, положив ногу на ногу на глазах обескураженного Валерия, – такая важная птица как Чукотов никогда не приползла бы за помощью к нам без веской причины.

Наступила долгая пауза, и шумело только море, словно высмеивая Усоногова. Собравшись с мыслями и поправив взмокшие кудри, он тяжело сглотнул.

– Да… – с неохотой и стыдом признался денди. – Вы абсолютно правы. В ночь на пятое ноября Дария Беринг спустилась к суше домашней бухты вместе со своей фрейлиной Феклой. Госпожа Беринг погрузилась в воду по горло и отплыла на большое расстояние, прежде чем ее очертания скрылись под пеной в одном молниеносном рывке. – Он панически смял челку. – Словно к обеим ногам примотали по адмиралтейскому якорю…

Дуэт сыщиков повидал всякое, но даже им стало не по себе от такого описания. Это звучало не просто странно. Это звучало невозможно, мистически. В тот момент Михаил вытянул из внутреннего кармана мундира свой верный берестяной блокнот и графитовый мелок. Вместо того чтобы записывать слова подьячего, причудливый сыщик стал чертить изогнутые линии.

Это был его знаменитый способ расследования и упорядочения сведений, за которым каждый раз с таким интересом наблюдала Матрена.

– Мы до сих пор не знаем, кто или что утащило Дарию Степановну под воду, – продолжил Валерий. – Но нам точно известно, что ее тело скрылось в глубинах гигантского омута, образовавшегося здесь задолго до прибытия колонизаторов, и до сих пор не выплыло на поверхность.

– Что на дне омута? – внезапно выпалил Кисейский, совершенно серьезным тоном.

Даже Смирнова удивилась такому странному вопросу, а Усоногов и вовсе впал в ступор.

– Что? – пролепетал подьячий.

– Что на дне этого омута? – повторил экспедитор. – Если вы не обнаружили тело – оно до сих пор там. Что же там?

Наступила тишина. Валерий виновато прикусил губу и отпустил взгляд к неспокойному морю.

– Мы не знаем, господин Кисейский… – наконец признался он. – Омут никогда не был исследован…

Михаил вернулся к блокноту. Его последние линии стали куда короче, ведь артистичный сыщик завершал свою новую работу. Но также он начинал новое дело, полное тайн, опасностей и откровений. И на сей раз Кисейский не бился в одиночку.

– Что бы ни скрывалось на дне гигантского омута, – заключил храбрый экспедитор, – и кто бы ни являлся хладнокровным убийцей Дарии Беринг, – он будет обнаружен и пойман.

Наконец Кисейский опустил на колено берестяной блокнот, обзаведшийся новой графической иллюстрацией, которая изображала зловещую яму на морском дне. Ни одна рыба не осмеливалась проплывать над бездонной пропастью, чтобы вихрь воздушных пузырей не схватил ее за хвост. Даже сам экспедитор не догадывался, что скрывала эта пустота, но она точно была выкроена из кошмаров.

– Волхвы пороха сделают это, – Михаил Кисейский усмехнулся в лицо очередной опасности.

– Можете на нас положиться! – добавила верная и храбрая Матрена Смирнова.

Глава 2. Свинцовые струны

Море заметно успокоилось к утру. Теперь хилые волны с трудом могли захлестнуть длинный каменный променад, построенный на самой верхушке стены южного корпуса. Все гости исследовательского центра ЗЫБЬ, покидавшие занимательную выставку морских хронографов, проходившую в главном южном павильоне, шли по этому променаду к постоялому двору. Но лишь немногие бояре и аристократы имели доступ к элитным ложам на краю балюстрад, закрытых от посторонних глаз вазонами пушистых гортензий.

Два человека устроились на турецком диване, словно пара жемчужин в бархатном футляре. Вчера вечером казалось, что они не имели ничего общего, кроме того, что оба являлись главами гильдий. Но теперь тощий и нервозный Поликарп Охотский и спокойный и мускулистый Максим Чернов делили общую ложу как давние друзья.

– М-да… – протянул второй недовольным басом, почесав свою густую смольную бороду, – этот съезд не задался с самого начала.

– Как ты можешь быть таким спокойным, Максим?! – панически задребезжал первый. – Я всю ночь не мог уснуть, вздрагивал от каждой волны!

– Ты начинаешь спектакль по любой ерунде, Поликарп, – лояльно вздохнул коренастый боярин. – Я больше не знаю, когда тебе искренне страшно.

– По-твоему убийство Беринг – это ерунда?! – сорвался хилый промышленник.

– Не гони жеребцов и перестань пугать людей, – раздраженно, но смиренно вздохнул бородач, поднеся ко рту нервного собеседника руку.

– Но она… – тревожно запнулся Поликарп. – Дария! Она…

– Замолчи, – перебил его невозмутимый Чернов, выглядывая из-за кустов гортензии, чтобы проверить, не слышал ли их кто-то. – Замолчи и дыши медленно, как учил тебя доктор Радищев.

Хилый промышленник прислушался к совету коллеги и восстановил прерывистое дыхание.

– Ее убили, – обреченно заскулил он. – Ее убили, я знаю. Иначе этих канцелярских псов не вызвали бы сюда!

– Я понимаю, что тебе тяжело, Поликарп, – вздохнул Максим, заведя руку на балюстраду, – мне тоже. Все, кто любил Дарию, сейчас переживают. Но ее не убили. Ты сам прекрасно слышал, что сказал глашатай.

– Все это бред, – заладил Охотский. – Она не могла…

– Она могла… – повесил голову Чернов, когда даже его невозмутимость дала трещину. – Все мы могли, но жестокая судьба выбрала ее. Дария сейчас в лучшем месте…

Заведя за затылок длинную смольную шевелюру под стать бороде, лидер гильдии глубоководных рудокопов взял с геридона бокал минеральной воды.

– И я уверен, – улыбнулся Чернов, – она бы хотела, чтобы мы праздновали этот съезд, будто нас все еще четверо.

Вытерев слезы и убрав с усталых глаз светлые кудри, глава гильдии морских археологов поднял второй бокал. Приятели чокнулись тарами, позволив всем маленьким пузырькам сорваться с хрустальных стенок и полететь вверх.

На круглом столе осталось еще два полных стакана, хотя больше никто не торопился присоединиться к аристократам в тайной ложе.

***

Главная западная лестница, ведшая к домашней бухте ЗЫБИ, была перекрыта несколькими оборотами якорных цепей и кордоном стражников. Даже они не знали об истинной причине такого уровня предосторожности. Но в головы часовых давно стали закрадываться сомнения в том, что смерть Дарии Беринг не была насильственной. Поэтому рефлексы бравых гвардейцев обострились, когда они заметили на горизонте двух человек, вальяжно приближавшихся к лестнице.

Как холодный мираж, Михаил Кисейский и Матрена Смирнова появились из-за каменнокирпичного склона, пока ветер реял подолы их рабочих мундиров, а темные тучи сгущались над головами. Но Волхвы пороха не несли беду, а намеривались бросить ей вызов. Напарники уверенно смотрели вперед, не замедляя шага даже при виде несокрушимой стены стражи. Но периодически боевые товарищи обменивались легкими взглядами и ребяческими улыбками, потому что им просто нравилось смотреть друг на друга.

Приметив дерзких незнакомцев, приближавшихся к опечатанной территории, глава отряда часовых настороженно нахмурил брови и крепко сжал свое кремневое ружье. Догадываясь, что могло произойти, Михаил Кисейский вышел вперед Матрены и натянул дружелюбную улыбку при встрече с подозрительным воякой средних лет.

– Добрая зоря, господа-сослуживцы! – воскликнул экспедитор, взмахнув рукавом зеленого мундира в знак приветствия. – Мы не хотим отвлекать вас от службы, но нам нужно пройти к бухте!

Невозмутимый кордон промолчал и даже не посмотрел в его направлении, поэтому Михаил подумал, что те не были против. Пожав плечами, сыщик дал отмашку Смирновой и двинулся к забору цепей, пока усатый часовой в синем камзоле не преградил ему дорогу агрессивным рывком. Широкие и пульсирующие от злости глаза военного таращились на Кисейского из темноты козырька высокого гусарского кивера.

– Извольте, ваше благородие, – требовательно пробасил он, – но вы не можете пройти на пляж.

Матрена тревожно прищурилась. За четыре года службы она крайне редко видела, чтобы простой кавалерист перечил служащим Тайной канцелярии. Кисейский лишь лояльно усмехнулся.

– Должно быть, ты не совсем понял, кто перед тобой, милый друг. – Михаил ухватил лацкан своей зеленой формы. – Узнаешь?

– Много ума не надо, чтобы узнать человека из Трубецкого бастиона, – часовой перешел на ответное хамство. – Но, если у тебя есть зеленый мундир, это еще не значит, что есть ключ от всех замков. Я служу не короне, а господину Чукотову, и он дал нам четкий приказ.

Выслушивая пренебрежительные выпады в сторону наставника, Матрена нахмурила брови и сжала правый кулак, чтобы не схватиться за мушкет. Кисейский провел несколько секунд в недоумевающем молчании, пока не расплылся в лояльной улыбке.

– Что ж, – хмыкнул он, запустив руку во внутренний карман, – в таком случае, у нас с тобой есть хоть что-то общее.

Михаил вытянул из мундира исписанный берестяной лист, сложенный вчетверо, и протянул его настойчивому гвардейцу. Заметив на краю бумаги синюю печать с рисунком морской волны с четырьмя завитками, часовой взял ее. Он принялся внимательно читать, с недоверием поглядывая на мирного Кисейского и сердитую Смирнову за его спиной. Постепенно безумные глаза усатого вояки остыли, и тот вернул экспедитору личный донос с кривой и прерывистой подписью самого Одиссея Чукотова.

– Вы можете проходить… – недовольно вздохнул вояка, убравшись с дороги, – Михаил Святославович…

Ничего не ответив, а лишь продолжая нейтрально улыбаться, Кисейский сунул руку в карман и прошел мимо часового, даже не смотря на него. Матрена двинулась за наставником, но хищный взгляд мещанки преследовал лицо стражника до тех пор, пока ее шея больше не могла повернуться. Усатый гвардеец тяжело сглотнул, когда девушка, наконец, перестала на него смотреть.

Напарники резво переступили цепи и молчали до середины лестницы, чтобы часовые их не услышали. Только по умиротворенному лицу Кисейского казалось, что он не хотел ничего говорить, а Матрена была готова лопнуть от ярости.

– Я не могу поверить, что такому скоту доверили стеречь покой мирных людей! – воскликнула она, всплеснув руками. – Косо посмотришь, а он тебе голову из ружья прострелит!

– Уймись, – спокойно сказал Кисейский, не меняя скорости шага.

– Ну, вы видели рыло этого ходячего рундука?! – понесло Матрену. – Как вы вообще позволили ему так с собой—

Смирнова не успела договорить, как вдруг наставник вытянул бледную ладонь из кармана и схватил ее за ворот. Протеже смолкла и сделала острый вдох ртом, когда старый экспедитор притянул ее к своему лицу одним мощным рывком.

– Заткнись, пока мы не нажили проблем, – сказал он, смотря на боевую подругу холодными и пустыми глазами. В голосе Михаила не было злости и даже раздражения, его тон был стерилен.

– Простите, – ответила Матрена, пытаясь содрать все эмоции уже с собственного голоса, но ее страх все еще читался слишком явно.

Посмотрев на свою вспыльчивую протеже несколько поучительных секунд, сыщик отпустил ее и продолжил спуск. Выдохнув с облегчением и поправив красный воротник своего рабочего мундира, который постоянно колол ей щеки, Смирнова зашагала молча.

***

Каблук старого сафьянового сапога Кисейского, давно утратившего свой яркий изумрудный цвет в уродливых складках козьей шкуры, уткнулся в песок. Держась подальше от морских барашков, неохотно забегавших на берег, Михаил прошел по сырому пляжу, не спуская взгляда с одной точки в воде. Силой паранойи Одиссея Чукотова и стены часовых, бледно-золотой осередок был совершенно пуст, за исключением одинокого матроса, драившего лодку на мели. Замерев на равном расстоянии между центральными лестницами двух корпусов, экспедитор прищурил веки.

Он не смотрел на горизонт Каспийского моря, хотя тот был отлично виден сквозь раздвижные решетчатые ворота арочного тоннеля на другом берегу. Нет, сторожевой пес императрицы не позволял своему вниманию отклониться от дела, чтобы насладиться видом чистого неба, все еще не покоробленного тучами, которые он привел за собой. Михаил продолжал смотреть на одну часть морской глади, отличимую от других более темным цветом. Эта водная сажень уходила куда глубже остального дна бухты; не на дюймы, но десятки метров.

– Михаил Святославович, – знакомый высокий, но такой зернистый и боевитый голос оторвал Кисейского от раздумий.

Расслабив глаза, которые щурил где-то минуту и, помассировав веки с болезненным вздохом, он обратил внимание на Матрену, последовавшую за ним по пляжу. Девушка держала в руках золотистую подзорную трубу, которая, в сочетании с черно-красной косынкой и шнурованной рубашкой, заставляя Смирнову только сильнее напоминать морского разбойника.

– Спасибо, – улыбнулся Кисейский, взяв трубу и раскрыв ее в одно движение. Этот оптический прибор был совсем новым, и Михаил никогда раньше не замечал, чтобы напарница его использовала. – Где достала? – житейски поинтересовался он, приставив стекло к правому глазу.

– Они продаются прямо в постоялом дворе, представьте? – радостно воскликнула девушка, словно хотела рассказать товарищу это все утро. – Там, где мы ночуем, ага! Одна старушка тасует эти трубы как редьку за бесценок, бери – не хочу!

Став экспедитором Тайной канцелярии четыре года назад, Матрена посетила множество частных вечеринок и балов интеллигенции, раскрывая очередное убийство за наследство или супружескую измену. Но аристократские круги никогда не смогли вытравить из мещанки той деревенской радости, непосредственности и искренности, за которые так полюбил ее наставник. Порой Кисейскому казалось, что Смирнова не умела врать, высказывая ему все, что думала о людях и вещах с авторской лирикой.

Но в один момент он понял, что боевая подруга просто доверяла ему. И доверяла настолько, что чувствовала комфорт и безопасность, будучи с Михаилом настоящей собой. В тот момент, смотря на глупое темное пятно на воде сквозь мутное стекло, Кисейскому стало стыдно, ведь он вспомнил, что было важно на самом деле.

– Прости, что я схватил тебя и нагрубил, – вздохнул наставник, отнимая стекло от рваных ресниц. Он посмотрел на Матрену с искренним сожалением и тоской. – Это было неправильно, и мне следовало просто сказать тебе, что—

– Михаил Святославович, – перебила его Смирнова, – все нормально. – Мещанка аккуратно взяла напарника за мешковатый рукав, чтобы случайно не задеть саму руку, и расплылась в мирной улыбке, подчеркнувшей ямочки на ее румяных щеках. – Мы оба были неправы, и должны были держать эмоции в узде. И нет ничего страшного в том, что мы сделали это с запозданием.

Услышав очередной золотой манифест проницательной мещанки, которая всегда была так хороша со словами, Кисейский не смог сдержать улыбки. Он был тронут и наполнен уверенностью даже сильнее, чем до злосчастного происшествия на лестнице.

Эти люди были настоящими друзьями, познанными в пламени бед, потерь и предательств, и ничего никогда не смогло бы это изменить.

– Спасибо, – искренне произнес Кисейский.

– Ну, что вы там усмотрели, а? – повеселела Смирнова, уперев запястье в бедро.

– Омут именно там, где говорил Усоногов, – начал пытливый сыщик. – У него действительно гигантский диаметр, больше, чем у добывающей скважины, и при этом он нерукотворный.

– Вы уверены? – насторожилась Матрена. – Как такая громадина вообще могла тут появиться? В Малом цветочном озере я, бывало, находила омуты, но не в одном из них никогда никто не тонул! Не помещался даже!

– Обычно провальные воронки таких размеров образуются при обрушении свода подземной полости в карстующихся породах, – поразмыслил Михаил, – но я никогда не видел, чтобы это случалось под водой, полностью не меняя форму дна и глубину. Очевидно, эта яма тут действительно очень давно.

– Да, Побрякушкин сам говорил, что она была здесь до колонизаторов, – зевнула и потянулась Смирнова. Пасмурная погода и пряные булочки, которыми она позавтракала в постоялом дворе, клонили девушку в сон.

Не боясь намочить штиблеты, Смирнова подошла к волнам и, немного нагнувшись, устремила взгляд в воду, которая была достаточно чистой, чтобы дно просматривалось на несколько метров вперед. Внезапно глаза сыщица изумленно расширились.

– А что это за линии? – спросила она наставника.

– Линии? – удивился Кисейский.

– Ага, прямо тут, тянутся по дну! – подозвала его протеже.

Сунув руки в карманы, Михаил с неохотой шагнул к воде, и морская пена практически сразу ополоснула носки его сапог. Наклонившись к блестящей лазурной глади, экспедитор, наконец, понял, о чем твердила Смирнова. Частично скрываясь в песке, паутина тонких металлических, судя по солнечным отблескам на их поверхности, пористых трубок пролегала по всему дну бухты. Они переплетались друг с другом в четких серединах, создавая узор, похожий на огромную снежинку, но были такими тонкими и незаметными, что натурально сливались с песком.

– Вам не кажется, что это похоже на очень большую рыболовную сеть? – насторожилась Матрена, почесав подбородок.

– Да, – изумленно усмехнулся Кисейский, – но любая рыба сможет сбежать через такие широкие пустоты.

– Только если рыбешка сама не огромная! – внезапно чей-то кряхтящий голос донесся из-за спин Волхвов пороха.

Удивленно выпучив глаза, друзья обернулись и увидели перед собой того самого матроса с густыми седыми бакенбардами, который драил лодку неподалеку. Сам маленький деревянный карпот, выброшенный на мель как нечастый дельфин, выглядывал из-за сгорбленных плеч старика, накрытых полосатыми лохмотьями. Сыщики даже не заметили, как подошли к нему настолько близко.

– Ой, – вздрогнула Смирнова, – напугали же вы нас, милостивый государь.

– Не волнуйтесь, – раздраженно вздохнул Кисейский, вынимая из кармана донос Чукотова, – у нас есть право быть здесь.

Внезапно, когда Михаил уже хотел передать матросу письмо, старик остановил его руку, лояльно усмехнувшись и покачав головой.

– Все в порядке, ваше благородие, – дружелюбно пыхнул он, – мне не нужна береста. Я – лишь морской волк, что давно не ищет проблем на свои седые бакенбард