Летучий корабль

Ольга Покровская

Летучий корабль

Роман

 Журнал "Урал", №1, 2021

Все персонажи и описываемые события являются вымышленными. Любое совпадение с реальными людьми или событиями является случайностью.

Часть 1

Учеба, попортившая немало крови, осталась позади, и начинающих авиационных инженеров Павла и Игоря ждал Крым, который возник как мираж в иллюминаторе «Ил-86»: ржавая лоскутная земля под синеющим небом. К моменту, когда самолет оставил позади пятна лимана и начал снижаться, друзья освоились в салоне: оба летали на «Иле» в первый раз, поэтому им в новинку были высокий потолок и свободные проходы, по которым, рискуя свалиться в багажное отделение, бегали дошкольники.

– Отбивают полосу под «Буран», – протянул Игорь. – Не зря же строили.

«Ил» снизился так, что земля с пирамидальными тополями казалась рядом. Взревели двигатели – самолет зашел на глиссаду, а друзья вытянули шеи, припав к иллюминатору и изучая предназначенную для «Бурана» полосу.

– Что «Буран», – сказал Павел. – Я видел, как «Ту-144» садится, и больше этого никто не увидит. – Он вспомнил, как лет десять назад, собирая грибы в лесу под Домодедово, разглядел проносящегося над деревьями изящного богомола со склоненным носом и растопыренными крыльями.

Защита диплома еще саднила в памяти неприятными подробностями: Павел понимал, что из трех однокурсников, которым предстояло работать в конструкторском бюро «Витязь», он выглядел хуже всех. Конечно, ему было трудно состязаться с Игорем, превратившим диплом в событие, которое почтил вниманием сам заместитель директора Рыбаков. Но даже на фоне третьего соискателя – Михаила Сапельникова, у которого месяц назад родился сын, так что молодому папе было не до формул, стушевавшийся Павел смотрелся позорно; об этом фиаско знали будущие коллеги и знал работавший там же, на «Витязе», отец, Вадим Викторович, который всегда был высокого мнения об Игоре, объективно оценивая собственного отпрыска более скромными баллами.

Тогда, на защите, Игорь очень понравился Рыбакову, который, как говорили злые языки, присматривал кандидатуры для своей команды, потому что недавно был назначен на должность, и на «Витязе» судачили, что в лице этого энергичного мажора министерство, прикидываясь, что следует исключительно веяниям перестройки, подложило свинью бессменному директору Морозову. «Витязю» предстояло заниматься перспективным самолетом, и в курилках шептались, что Морозову, который славился самодурством и тяжелым характером, спущен сверху вероятный конкурент.

«Ил» коснулся земли. Через несколько минут он разворачивался на рулежной дорожке, и в иллюминаторе проплывала стоянка трудяг-вертолетов «Ми-8» с поникшими, как лепестки, лопастями, а также полосатые мачты и плоское здание Симферопольского аэровокзала. Потом друзья добирались до Ялты, и по мере того, как приближались виноградники и горы, в небе, которое меняло цвет с блекло-голубого на насыщенную синеву, чувствовалось волнующее приближение моря. В Ялте погода испортилась, хребет заволокло туманом; поднялся шторм, и заморосил дождь.

Начинало темнеть, когда, вымокшие и усталые, Павел с Игорем добрались до гостиницы. За стойкой трезвонил телефон – портье вскидывала голову, и узел из волос на ее макушке смешно дергался. Из обрывков разговора следовало, что Ялта не принимает круизное судно и что непонятно, будет ли теплоход ждать или уйдет в Феодосию. Походив по коридорам, друзья нашли окно на морскую сторону и уселись на подоконник. Ветер шумел; раскачиваясь, метались ветки деревьев, и даже стекло подозрительно потрескивало. Игорь что-то высматривал в темно-сизом сумраке и прислушивался к порывам ветра.

– Прямо воет… Интересно, это завтра закончится?

Хлопнула дверь. Где-то внизу смеялись. Игорь пошел осваивать гостиничную инфраструктуру, а Павел поначалу разбирал вещи в номере, но, заскучав, отправился вдогонку – друга не нашел, а только наткнулся в холле на иностранных туристов вокруг горы багажа. Пристал теплоход – значит, шторм утихал; Павел поднялся в номер. Телевизор выдал рябые полосы и снежный осыпающийся экран; Павел повертел ручки, решил, что ветер сбил антенну, и, приготовив жалобу, спустился к стойке. Игорь сидел на диване и, преодолевая языковый барьер, о чем-то говорил со светловолосой девушкой. Взгляд выхватил из облика иностранки черты, привлекающие внимание: узкое, вытянутое лицо и неряшливый пробор. Павел с усмешкой припомнил инструктаж о секретности, – в нем категорически запрещались контакты с чужеземцами, – и снова поднялся в номер. Телевизионный сигнал не улучшился. В дверь постучали условным стуком, и Павел, подавляя зевоту, открыл дверь, за которой обнаружил раскрасневшегося Игоря.

– Сейчас моя дама придет, – выпалил тот и воровато оглянулся в сторону лифта.

– Ухожу, – Павел, удивляясь, как стремительно развиваются события, взял кошелек и надел ветровку. На улице было темно. Павел автоматически, словно все пути вели к морю, спустился вниз, мимо заборов, фонарей и вытянутых свечками деревьев, на залитую водой набережную. Ялта, которая днем отторгала Павла карикатурной сутолокой, сейчас присмирела, и ему было на удивление хорошо. Побережье от Гурзуфа до Ливадии, насколько хватало глаз, искрилось огнями. Волны бухали, обрушивались на волноломы и затопляли ступени лестницы. Тяжело переваливаясь, пришел катер, и кто-то на борту ругнулся в матюгальник.

Пронзительные огни настраивали на лирический лад, и Павел загадал, из каких краев приехала в Ялту узколицая девушка, которая не показалась ему привлекательной. Отдых начинался странно, и внутренний голос подсказывал, что приключения только начинаются. Павла, привыкшего к эскападам друга, все же раздражало, что его бесцеремонно изгнали из уютной комнаты с телевизором и диваном – в бурю и в ночь, на чужие улицы, на холодный пляж.

Под ногами хрустела вязкая галька. Город с людьми остался за спиной – только на пирсе отрешенно маячила сутулая фигура. Наблюдая за яростными накатами волны, Павел присел на полуразбитый ящик, валявшийся у стенки. Воздух лился в легкие. Впечатления, уложенные в сегодняшний день, настроили нервы, и без того обостренные дорогой, на лад щемящего и тревожного предчувствия.

Он думал, что с трудом учился, кое-как переползая с курса на курс, но что работать ему, может быть, будет еще труднее. Самолет, к которому приступал «Витязь», казался настолько революционным, что старых работников брала оторопь. Несколько руководителей подразделений уже наотрез отказались участвовать в авантюре. Безумие проекта состояло в том, что самолет управлялся не технической оснасткой, а нервной системой, делаясь как бы продолжением человеческого организма, снабженного летательным придатком.

– Ничего мудреного, – объяснял тогда Игорь, бегло сунув нос в источники. – Чем летательный аппарат отличается от протеза? Все дело в навыках.

Павел не разделял Игорева энтузиазма: он не видел себя среди воспламененных безумцев, которые довели бы до ума неординарный замысел. Он больше рассчитывал, что на долю «Витязя» хватит традиционных программ, которые не требовали прихотливой фантазии.

Пока он рядил, чем для него обернется эта экзотика, шторм стихал. Одинокая фигура двинулась к набережной, волоча ноги, словно утяжеленные гирями. Залитая солнцем посадочная полоса и стремительное удаление симферопольских окраин мелькнули в памяти Павла, наблюдающего нырки огней полупустого катера, который швыряло на волнах на пути в Ливадию. Возникло странное видение: Павлу почудилось, что он летит, – и от скорости, от бьющего в лицо ветра и от предвидения фатально набегающей пропасти у него закружилась голова и его затошнило, – он сжал кулаки и вдохнул полной грудью, радуясь облегчению, которое сперва принял за избавление от приступа, но обнаружил, что недуг не отпустил его, а обернулся любопытной химерой: измученные нервы внушили ему, будто он перевоплотился в кого-то, кто умеет летать, – в птицу или в самолет, – убеждая, что это его родная среда и что ему нравится парить в небе. В лицо бил мокрый ветер, и Павел прикрыл глаза; в мозгу пульсировал могучий импульс восторга, который передавался всему телу, ощущавшему власть над высотой и пространством. Ликование не помешало все же включить логику, и Павел, утомленный боязнью странного самолета, который интриговал его месяц кряду, решил, будто некое наитие показало ему на практике, что чувствует человек, пилотирующий чудо-машину. От этого открытия у него перехватило дыхание, и он поразился, до чего оказались недальновидны все инженеры, специалисты, кандидаты наук и прочие доморощенные эксперты, которые жужжат по курилкам, не вникая в волшебство проекта. Живой самолет.

Волна наползла на ботинок и спугнула видение. Промокшая нога охладила пыл визионера и с неловкостью за экзальтированные мечты вернула к реальности, в которой он, бывший студент-троечник, который едва не провалил диплом, сидит на мокром пляже в городе, где нет ни одной знакомой рожи, и не знает, куда пойти на ночь. Вздыхая, он все-таки поднялся в гостиницу и отыскал в этажной рекреации закуток, где кое-как пересидел ночь в мучительном полусне, перебирая фразы, обращенные в воображении к Игорю, и воскрешая по крупицам, – выбирая сладкий опыт из мышечной памяти и ловя мысли, ускользающие в дремоту, – удивительную иллюзию живого самолета.

К утру он, злой и измученный, заметил, что мимо, не тронув странного гостя, прошла уборщица в домашних тапках. Потом заиграло радио и захлопали двери. Павел потянулся всеми конечностями и, вскочив на ноги, метнулся к номеру – постучал и уже собрался на стойку за ключами, когда щелкнула задвижка, и выскользнул в накинутой рубашке босой Игорь, притворяя за собой дверь.

– Ты как? – спросил он, глядя невидящими глазами сквозь Павла. – Можешь принести вина? И еще: позвони моим – или своих попроси, чтобы они…

Игорь говорил так серьезно, что Павел внимательно пригляделся к сомнамбулическому лицу, отмеченному тенью щетины на подбородке.

– Можешь собрать мой чемодан? – ответил он вопросом на вопрос и отправился в бар за бутылкой с общепитовской печатью. Обмен состоялся, когда растрепанный Игорь выставил в коридор чемодан Вадима Викторовича, с которым тот обычно ездил на испытательный полигон.

На улице сияло солнце, расцвечивая пышность протяженного берега – белые корпуса зданий, мол, пристань, изумрудные горы, прогулочные корабли. Промозглое утро сменилось жарким днем, пляжи были усыпаны людьми, море рябило и переливалось серебряными искрами. Павел с чемоданом вышел к набережной, и, пока он стоял, любуясь видами, рядом закружила курортная бабушка, предлагая ночлег. Услышав смешную цену – пятьдесят копеек, Павел рассмеялся.

– Это же сарай? – спросил он.

– Зато у моря, два шага – и купайся. Отдохнешь… не в хоромы же приехал.

Павлу вообразилось пятидесятикопеечное подобие собачьей будки, и то, как курьезно ломался первоначальный сценарий, привело его в восторг. Он уже предчувствовал, как восхитительно проведет неделю и как забудет об Игоре с его вечным превосходством, навязшей в зубах оригинальностью и непозволительными романами.

Он смаковал эту вкусную картинку, но соблазнительные иллюзии быстро поблекли и перестали его занимать, а пораженного Павла скандализовало, что восторг в его душе питается не легкомысленными химерами, а вчерашним видением. Он больше двадцати лет мирился с имиджем троечника, склонного к безделью, и теперь, когда он ощущал себя увлеченным, прикоснувшимся к некому знанию человеком, ему было приятно и непривычно сразу. Ему, будущему подвижнику новой авиации, понравился его неожиданный облик. Счастливо улыбаясь, любуясь собой – авторитетным и умелым, он уже знал, что отбросит прелестные мечты и уедет из Ялты, – и его, панически боявшегося потерять отголосок головокружительной грезы, не останавливала даже перспектива давки у симферопольских билетных касс.

Он помотал головой, подхватил знаменитый чемодан и зашагал на автобусную станцию. К ночи того же дня он был в Москве, скрыв, отчего вернулся, а через день, преодолев нестыковки, вышел на работу – в подразделение, где писал диплом.

– …И правильно, – одобрил Валера Кожин, скучноватый начальник сектора. – Морозов говорит, что отпуск подчиненных он рассматривает как личное оскорбление.

На «Витязь» наваливалась середина лета. Половина сотрудников где-то отдыхали, двери в безлюдных комнатах стояли с распахнутыми дверями, по коридорам гулял сквозняк, вздымая занавески и снося со столов бумаги с грифом «для служебного пользования». Руководитель диплома, утомленный стрессом, который получил на защите, улетел в командировку в сороковую армию, – и Павел надеялся, что тот отвлечется в Афганистане достаточно, чтобы по приезде начать работу с чистого листа. Воображая головокружительную посадку в прицелах замаскированных «Стингеров», нацеленных на кабульский аэропорт, он был уверен, что после таких треволнений человек прощает окружающим мелкие ляпы.

Игорь еще был в Ялте. Через два дня он дозвонился до родителей и сообщил, что у него все в порядке, попутно подосадовав, что Павел вел себя, как дитя, – а виноватый как-то разобрал краем уха точную, даже сверх сведений, которыми он владел, сплетню, где называлась страна, откуда приехала узколицая девушка, найдя этому факту единственное объяснение: мир тесен и Игорь в Ялте наткнулся на болтливых знакомых. «Витязь» был большой деревней с неизбежными слухами и сарафанным радио.

Павел с жаром накинулся на груду отчетов, которые подсовывал ему Валера, но через пару дней сник. Обалдев от псевдонаучной разноголосицы и взбадривая параличные мозги, он обнаружил, что отчеты написаны как будто для шпионов, чтобы никто их физически не понял, – и что про новый самолет в них нет ни слова. Он изнемогал от чувства неполноценности, ему было адски скучно, он, зевая, засыпал над бессвязными и косноязычными страницами и уже досадовал, что клюнул на примитивную обманку.

Зато, пока не было Игоря, он заводил новые знакомства. Какие-то были ему по сердцу, какие-то – нет, а одно не понравилось особенно, хотя Павел понимал, что другой бы на его месте форсировал удачу. Придя как-то с Михаилом в столовую, он следом за приятелем обратил внимание на пару, которая сидела за дальним столиком. Перед худым молодым человеком с пышными усами едва умещались на подносе тарелки; расправляясь со столовской снедью, усатый держал речь и сверкал глазами. Темноволосая девушка с кукольным личиком, слизывая с ложечки сметану, слушала сотрапезника без эмоций.

– Давай к Маше пойдем, – предложил Михаил. – Что, были на лекции? – спросил он, без церемоний воздвигнув поднос на стол. Усатый, если и рассердился на вторжение, не подал вида.

– Я пас, – он взмахнул рукой в металлическом часовом браслете. – Мне показалось подозрительным, и дел много.

– Я была, – сказала девушка, улыбаясь, и Павел удивился, как странно смотрелись на ее фарфоровом, с акварельным румянцем личике широко распахнутые глаза, источавшие недюжинный темперамент и силу. Пока сотрапезники обменивались репликами, Павел уже понимал – по интонации мелодичного голоса, по лукавому взгляду, по легкой улыбке, – что Маша выделила его из компании. Михаил с усатым, подчиняясь желаниям дамы, начали гнусно подыгрывать, и Павел из вежливости тоже вовлекся в галантный поединок, хотя нескрываемый Машин интерес скорее отталкивал его, чем привлекал.

После обеда Павел узнал от Михаила, которого развеселил чужой флирт, что Маша окончила университет, а ее мама заведовала секретной библиотекой. Машину маму все называли Инной Марковной, но ее подлинное отчество было Марксовна, что лаконичным штрихом указывало на семью с большевистскими традициями. Услышав про ведомство первого отдела, Павел решил, что к Маше лучше не приближаться, и на время забыл о девушке.

Он проводил рабочее время, листая брошюрки с техническими характеристиками, параметрами и аббревиатурами. Дни проходили бесплодно, но как-то его, заинтригованного, отправили на непонятное мероприятие – мальчиком на побегушках, – где с толпой компетентных начальников он стоял среди летного поля на сохлой траве, щурился на солнце, на город, который окружал аэродром, и гадал, зачем собрались люди, сканировавшие загадочным вниманием «Ан-2». Павел, которому приглянулся старенький самолет, с удовольствием наблюдал, как фыркнул двигатель, как растворились в воздухе лопасти пропеллера, как самолет покатился по полосе, а потом легко оторвался и полетел, покачивая крыльями и комично, враскоряку, расставив шасси.

– А ведь я, Анатолий Ефимович, – солидно, но ласково рокотал волоокий Морозов, и его полные щеки лоснились от пота, – помню, когда с этого аэродрома каждый час взлетал «Ил-28».

– С тридцатого завода уходили? – кивнув, спросил морозовский собеседник.

– Пекли, как пирожки. Рев стоял!..

Свита заулыбалась. Потом «Ан-2» нацелился пропеллером в толпу и, рыча, приземлился на бетон. Отвалилась дверь, по шаткой лестничке спустились люди, а Женя Козленко – озабоченный карьерой партиец, явившийся на мероприятие из политических соображений, – потянул Павла к самолету, из которого выбирался летчик. Тот подал Жене руку, и Павел вспомнил, как Женя рассказывал, что занимается в парашютной секции.

– Еле успели отмыть, – пожаловался летчик. – Вчера одна добрая душа рюкзак не закрепила, а в нем банки с компотом из слив. Как хрястнуло! – Он махнул рукой. – Жидкость пропала, конечно. А сливы мы съели.

– Со стеклом, Леонид Васильевич? – спросил Женя.

Леонид Васильевич усмехнулся и ответил:

– Не, мы же умные. Мы ягоды ели – а стекло выплевывали.

Его светлые глаза смеялись, а лицо хранило каменное выражение, и было непонятно, издевается он или говорит всерьез, – а Павел подумал, что неплохо встретить Игоря, закрутившего роман с иностранкой, которая анатомически не отличалась от отечественных барышень, в престижном качестве – парашютистом. Пока ученые толпились в стороне, он познакомился с Леонидом Васильевичем, и тот с хитроватой ухмылкой дал понять, что может посодействовать. Совещание закончилось, толпа разбрелась, а Павел обратил внимание на другого участника планерки – мужчину лет сорока, с точеными чертами лица и агатовыми глазами. Бросилось в глаза, как бережно тот, подойдя к самолету, погладил обшивку, словно собачий загривок.

– Кто это? – спросил Павел у Жени, краем глаза указывая на незнакомца. Тот скосил взгляд.

– Смежная организация. Биологи, кажется.

Несколько дней воодушевленный Павел, которому не давало покоя приморское видение, твердил себе, что он должен прыгнуть. Его уже разочаровала работа, которая упорно не давалась разуму; чтобы наскоро повторить ялтинскую иллюзию полета, он был готов к альтернативным путям и так увлекся, что скоро, держа в спортивной сумке бутылку из неприкосновенных запасов мамы, Анны Георгиевны, которая отоваривала их водочные талоны, оказался на аэродроме, разыскал Леонида Васильевича и был представлен тренеру Николаичу. Гостя пригласили в каморку, и Николаич забренчал железом, разыскивая под грудой лома посуду. Потом вытащил охотничий нож, одним ударом пробил донышко консервной банки и ювелирно, не оставляя зазубрин, открыл тушенку.

– Ты не из общаги? – приговаривал он, принюхиваясь. – Мы, когда жили в общаге, – играли в танковые бои. Танком был спичечный коробок, который приклеивался к четырем тараканам. Можно было воздушные бои устроить – но тараканы не летают…

Павел кивал, кусая вложенный ему в руку бутерброд. Его сморило спиртное, и он очнулся, когда Николаич ткнул его в плечо.

– Подъем… пора в небо.

Явились спеленутые мумии товарищей по несчастью. Группу затолкали в салон и рассадили на жесткие сиденья; взвыл с противным рокотом мотор, и земля в один момент ушла вниз. Звук двигателя бил по нервам; ударила сирена, косолапые товарищи один за другим исчезали в пустоте, и Павел в помраченном тоской осознании, как он бестолково жил все годы, понял, что обречен, – в этот момент сокрушительный удар в копчик выбросил его наружу. Свет опалил глаза, и он, обожженный вспышкой, рефлекторно заскреб руками воздух, ища опору, чтобы подняться обратно. Внутри что-то взорвалось; он погрузился в такое физическое неудобство, что пропал даже страх. Потом его дернуло, и он закачался на стропах в восторге, потрясающем измученный переживаниями организм. Небо было синим, горизонт – голубым и дымчатым, а поселок выглядел с высоты как остатки мусорной кучи, которую сгребли гигантским совком, продавив в поверхности ошметки и борозды. Следя, как заворачиваются края горизонта, Павел впитывал каждой клеточкой тела высотный воздух. Но безвольное снижение не давало упоительной власти над небом, которую он испытал на ялтинском берегу. Он ощущал себя безответной игрушкой воздуха – и, когда земля придвинулась, забыл, как держать ноги, и свалился неудачно, ужаснувшись хрусту то ли в амуниции, то ли в кости.

Ковыляя и прихрамывая, Павел возвращался домой. Восторженное настроение перегорело в избытке впечатлений. Ступив из электрички на вокзальный перрон, он вздрогнул от боли в боку и задумался о худшем, заранее подбирая слова, чтобы объяснить возможно сломанное ребро, – рассказать правду ему, в предвидении родительской истерики, даже в голову не приходило. Он стоял у столба и собирался с силами перед рывком в метро; прямой взгляд неприятно уперся в него из толпы, и когда он узнал Машу, чья изящная головка венчала приподнятый воротник твидового жакета, то даже рассердился на себя, что некстати оказался на ее пути, словно умышленно сделал что-то неправильное.

Он прикинулся, что не заметил девушку, – опустил глаза и через минуту обнаружил у своих грязных ботинок на асфальте ее лаковые туфли с пряжками.

– Болит или плохо? – спросила она в лоб, отбросив ненужное приветствие. Обстановку она оценивала мгновенно – обессиленный Павел, который в другое время, выдержав достоинство, отстранился бы от малознакомого человека, проблеял что-то невразумительное. – Сейчас… такси найду…

Мелькнули ее низкие каблуки, и девушка исчезла.

– Где ж ты его… – скалясь, пробормотал вслед Павел, ни минуты не сомневавшийся, что в сутолоке вокзала, среди нахрапистых и бесцеремонных очередей с тюками и баулами воспитанное создание, конечно, не удержит свободную машину.

Он, вдыхая папиросный чад и угольный дым, восстанавливал дыхание, представлял, с какими испытаниями столкнется Маша на привокзальной площади, и удивился, когда вынырнувшая откуда-то девушка твердой рукой – как взрослый ребенка – провела его боковыми ходами в переулок и запихнула в бежевую «Волгу», а тронутый ее вниманием Павел, хотя такси не входило в его планы, подчинился.

– Может, в больницу? – спросила Маша, наклоняясь к заднему сиденью, и за расстегнутой пуговицей ее шелковой блузки блеснула золотая цепочка.

– Нет, – выдавил Павел, испугавшись ее командного голоса – и ее глаз, в которых светилась ненужная ему улыбка. – Домой…

Глядя, как за окном проплывают фасады московского центра, он, еще гордясь – по инерции, – что получил новый опыт, уже клял себя за глупость. Он напрасно понадеялся, что мистическое впечатление повторится само, на автомате, и проворонил, о чем его инструктировали, нарвавшись на немедленную расплату, – однако неприятнее всего в нем отозвался спасительный Машин поступок, и Павлу, который еще ежился от пронизывающего Машиного взгляда, категорически претило, что девушка вторгается в его судьбу.

Доехали до дома. На сумеречной улице горели фонари, но, войдя в подъезд, Павел попал в темноту, где пахло засоренным мусоропроводом. Он чиркнул спичкой; неяркое пламя выхватило из тьмы двери и раскиданные по ступеням огрызки, – потом огонек, испустив едкий дым, погас. Павел постоял, глядя на оконный прямоугольник; болела нога, болело ребро, и грудь щемила тоска привычного уже одиночества, в последнее время не оставлявшего его ни на работе, ни дома, ни в идиотских начинаниях, ни в мимолетных интрижках. Московские друзья отдыхали, кто где, а институтское общежитие разбежалось по домам. Он так привык, что Игорь всегда рядом, что уже жалел, что уехал из Ялты.

Но его приключения не закончились. Когда он, мечтая, как завалится на диван, переступил порог квартиры, Анна Георгиевна, многозначительно мигнув, предупредила:

– У тебя гости.

В комнате пахло едкими духами. У стола сидела Лена – Игорева одноклассница, безнадежно влюбленная в своего кумира с начальной школы, – и, постукивая пальцами по глянцевым страницам, листала альбом «Русский музей». Когда Павел вошел, Лена подняла голову, и в свете лампы заиграли мелкие кудряшки ее золотистых волос.

– Ты что, из гаража? – она обмахнула ладонью лицо. – От тебя несет бензином. Фу.

Павел, угодивший из огня в полымя, выдохнул, разлепил губы и пробормотал: «кто бы говорил…» Лена впилась в него глазами.

– Где он? – спросила она трагически, не уточняя, что речь идет об Игоре. – Почему ты здесь? Вы же поехали вместе!

Павел считал неуместными разбирательства даже от человека, имеющего на вопросы об Игоре законное право, – в отличие от Лены, которая подобных прав не имела. Шагнув к дивану, он поморщился.

– У меня дела, а у него нет.

Его страдальческая гримаса не укрылась от Лены, заломившей худые руки.

– Господи, ну какие у тебя дела? Как ты мог!.. – Она заходила по комнате. – Как ты мог его оставить?

– Может, сядешь? – попросил Павел уныло.

– Не сяду! – она задохнулась от возмущения. – Ты… я тебя знать не хочу!

Ореол золотистых волос с негодованием проследовал мимо. Павел наконец расслабился и опустился на диван. Женственный Ленин голосок задел натянутые нервы, которые, уже ошпаренные Машиными глазами, заныли теперь на грани сладкого, мучительного блаженства. Он даже размяк и по случаю вспомнил, что Анна Георгиевна месяц кряду убеждала его пойти на свадьбу к бывшей соседке – Ирине; он долго отказывался от этой чести, но сейчас, затосковав, понял, что настоящая жизнь проходит мимо него, неуклюжего увальня-крепыша, который мается бессмысленными выходками вроде прыжков с парашютом, и его остро потянуло на праздник и на сопутствующие приключения – подальше от Машиных глаз, которые и ночью, когда он заснул, будто сверлили впечатлительного Павла.

Иринина свадьба, на которую он добросовестно явился, была через несколько дней; в ноздри Павлу, когда он вошел в просторную, как аэродром, квартиру, ударили запахи ванили, маринада и жареной курицы. Гостю некуда было приткнуться: одну комнату, превращенную в склад, занимали продуктовые упаковки; во второй комнате было застолье; в третьей, заходясь икотой, рыдала женщина с багровым лицом; в четвертой на двуспальной кровати высилась гора гостевых сумок и плащей. Заметив, что Павел дичится, Иринина мама, Раиса Кузьминична, усадила его рядом с собой у двери.

– Славный парень – указывала она на счастливого жениха. – Принцессу нашу любит, взбрыки ее терпит. Ты знаешь – ее не всякий выдержит.

Возбужденная принцесса напоминала мокрого павлина. Краем уха Павел выслушивал обожающую сплетни Раису Кузьминичну и скоро знал, что Иринин жених – переводчик, свекровь – научный сотрудник в музее, а свекор – искусствовед, но усатого мужчину с хорошей выправкой Павел счел искусствоведом, про которых говорят «в штатском». Чувствовалось, что новая Иринина семья существует в другой, непривычной среде, которую Павел, активно отторгаясь от замешенного на «деловых» отношениях стяжательства, не одобрял. Раиса Кузьминична запела про длинноносую свидетельницу и поведала жуткую историю о лечении от экземы. Павел, проклиная минуту слабости, которая привела его в вертеп, готовил выражения, которыми намеревался снабдить отчет для Анны Георгиевны. Потом позвонили в дверь, Раиса Кузьминична вскочила к очередному гостю и замешкалась в прихожей. Выглянув, Павел мельком увидел что-то буднично-кухонное и решил, что соседи пришли жаловаться на музыку или кто-то явился за луковицей. Он отвернулся и разобрал только, что Раиса Кузьминична восклицала, дергая пришедшую за руку:

– Зайди, Лида! Поешь, поздравь!

Это оказалась молодая девушка в байковом халатике с васильками. Медовые волосы, постриженные в каре, были забраны за ухо с одной стороны, а с другой закрывали щеку. В серых глазах таился скрываемый смех. Павел даже пожалел, что залетная птица сразу исчезнет, захватив соль или луковицу, но, к его удивлению, новая гостья скоро сидела рядом с Павлом. Под немыслимый рев девушка быстро опустошила тарелку, на которую Раиса Кузьминична сгребла яства со всех блюд подряд: салаты, копченую рыбу, соленые грибки. Павел близким локтем чувствовал ровную, немного отрешенную собранность. Раиса Кузьминична предложила девушке вина, но та твердо проговорила «нет», и Павел полез через чью-то лысину за кислотным «дюшесом».

Потом Лида заправила волосы за ухо и поблагодарила хозяйку. Раиса Кузьминична опять засуетилась у двери.

– Паша! – позвала она. – Помоги, милый!

Она провожала Лиду, пытаясь совладать с авоськами, банками и баночками. Здесь было все, что дачники навязывают знакомым, чтобы не выкидывать в помойку.

– Не бойся, не последние, – Паша донесет.

Лида посмотрела на Павла, улыбнулась, и он отметил особенность ее алебастрового лица – незаметную носовую складку, отчего линия губ, когда она улыбалась, походила на виньетку.

Завербованный грузчик зашагал за Лидой вниз. Девушка не оборачивалась, и перед Павлом маячил ее медовый затылок. Она остановилась у двери с драной обивкой, где из прорех торчала вата, вошла в прихожую и, мелькнув голым коленом, отшвырнула лежащую на полу тряпку. Тошнотворный, как в подворотне, запах неприятно поразил Павла.

– Спасибо, – Лида отвернулась, и, выплыв из комнаты, на гостя уставилась рыжеватая девочка-подросток в физкультурной форме. Если Лидино лицо было правильным, но не приметным, – то девочка смотрелась красавицей, но от блудливого взгляда ее лихорадочных глаз Павлу сделалось не по себе.

– Тебе повезло, – бросила ей Лида, увлекая за собой в комнату и прерывая мяукающее приветствие «здрааа…». – Вкусностей прислали.

Брошенный в прихожей Павел прикрыл шаркающую дверь и вернулся двумя этажами выше, в выскобленную до блеска Иринину квартиру, – с весельем, счастливым смехом, топотом и звоном рюмок, и Раиса Кузьминична снова оказалась рядом. Она уже сплетничала о Лиде, а послушный Павел обнаружил, что неотесанная девушка, в отличие от влиятельных свояков и шелудивой свидетельницы, ему интересна. Он узнал, что Лида на нищенскую зарплату лаборантки содержит лежачую мать и младшую сестру.

– Мышей режет, – говорила Раиса Кузьминична. – Раньше полы мыла – академия рядом. Офицерики молодые – стойку делают… Я говорю: найди кого-нибудь. А она мне: они подневольные – куда пошлют, а на мне семья. Был у нее роман с одним. Она мне говорит: теть Рай, кое-что от жизни получила, и ладно. Смотрю по вечерам – идет одна… жалко девку.

У Павла было свежо впечатление от Лидиной квартиры, где ему все не понравилось – запах, сиротская атмосфера, мутная девочка. К одиннадцати часам он распрощался и поехал домой. Он, разгоряченный, приятно взволнованный весельем, шел по улице и не думал о Лиде – Анну Георгиевну, для которой он готовил рассказы, не интересовали посторонние, – но именно ее мысленная тень радовала его, и он объяснял эту странность тем, что единственный среди кутежа человек, не охваченный безумием, вызывает симпатию. Сидя дома в кухне, он долго рассказывал про свадьбу, но о Лиде не упомянул.

Скоро приехал посвежевший Игорь. Павел столкнулся с ним в коридоре «Витязя», словно ничего не произошло. Игорь даже не сильно загорел, и знакомые издевательски шутили, что, наверное, он вовсе не бывал на юге. Друзья пошли пить кофе в облицованный плиткой буфет «Витязя», и, выкладывая на стойку груду мелочи, Игорь скупо улыбался. В байках про Ялту он, упуская характерные мелочи, не упоминал о своем романе, а Павел, почуяв, что для Игоря эта тема неприятна, прикинулся несведущим. Зато Игорь увлеченно рассказывал, как переменчива ялтинская погода – после Павлова отъезда ударила жара, а потом разбушевался шторм, и ходили слухи, что три человека утонули.

– Странно, – говорил Игорь, лунатическими глазами изучая чашку, а Павлу казалось, будто он видит там нечто отличное и от узора, и от воображаемых картин морского ненастья. – Трое утонули, а все купаются тут же.

Он высчитывал объем Черного моря и впадающих в него рек, пока к ним не присоединились Михаил Сапельников и его приятель Никита, который только что получил диплом дружественного института. Отодвигая стулья, эти двое прервали беседу о черных поясах, и удивленный Павел, глядя на спокойного Никиту, подумал, что свирепое увлечение каратэ – странная идея для мирного парня, но потом заметил, с какой самолюбивой нервозностью новый знакомец держит осанку, – и без противоречий увязал его облик с жестокими мужскими играми.

Потом, оставив Михаила и Никиту, они с Игорем шли по извилистым коридорам и внутренним переходам и говорили уже о работе. Оказалось, что Игорь не тратил времени зря – он успел забежать в другие подразделения и получить где-то на стороне, из высоких рук, информацию, которая до Павла не доходила.

– Знаешь, что Рыбаков затевает? – ему хотелось поделиться сенсационными новостями. – Совместное предприятие с французами. Он машины закупал во Франции. Те, что у нас в вычислительном центре стоят, он выписывал через Мексику… или Гондурас… рассказывал – эпопея.

– Я думал, Рыбаков займется новым самолетом, – удивился Павел.

– Это сомнительная тема, – скривился Игорь свысока, повторяя чужое мнение.

В районе административного здания Павел узнал встречного – темноглазого незнакомца, который неделю назад панибратски погладил на аэродроме обшивку «Ан-2». Проследив его путь, Павел развеселился, обнаружив, что ему тоже есть чего порассказать, – например, что ялтинский шторм обернулся для него неожиданной стороной, и что он, прыгая с парашютом, едва не переломал ноги, которые ныли и сегодня, когда он бежал к автобусу. Пока он открывал рот, им попался высохший старик в пегом пиджачке. Пустые глаза со скорбной физиономии, дававшей старику сходство с печальным енотом, обшарили Павла и перебрались на его спутника; старик остановился, назвал Игоря по фамилии и произнес безразлично:

– Что ж не заходишь – стесняешься? Напрасно, я жду.

Безмятежное лицо Игоря, которого не просто было выбить из колеи, помутилось от расстройства, и он, покорно меняя курс, шагнул на зов.

– Кто это? – тихо успел спросить Павел.

– Тагиров. Заместитель по режиму.

Павел открыл рот, гадая, радоваться или огорчаться, что пересекся с великим и ужасным Тагировым, бывшим на «Витязе» фигурой не менее легендарной, чем Морозов, которому заместитель по режиму – единственный на предприятии – не подчинялся, чем немало бесил всесильного диктатора. Про дотошность полковника КГБ ходили легенды; говорили, что Тагиров – в собственной профессиональной области, – подобно Морозову, знает все, что творится на «Витязе», до последней мелочи.

Придя на рабочее место, Павел досадовал: то, что темноглазый биолог спокойно расхаживал по «Витязю», свидетельствовало, что кто-то уже вовсю работает над интересной темой, пока Павел ковыряется в устарелых до его рождения материях. Он покусывал отмеченную зубами предшественников ручку, когда в дверь заглянул Игорь, безмолвным кивком вызывая друга в коридор. В коридоре встрепанный, с пепельным хохолком, похожий на страдающего птенца Игорь уставился Павла и спросил в упор:

– Ты настучал?

Павел не понял вопроса и даже не обиделся, а сначала заволновался, что Игорь сошел с ума. Потом из-под его ног ушел пол со вздутым линолеумом. Чудовищная напраслина, прервав мечтание о самолете, мгновенно очернила и жуткого Тагирова, и Игоря, и даже «Витязь». Кроткое воображение Павла не могло изобрести, как достойно вести себя в подобной ситуации. Сгорая от стыда, он вернулся в комнату. Ему нечего было возразить: он не предупредил Игоря о слухах, которые свободно перемещались по предприятию и не могли уйти от ушей заинтересованных служб. Щеки его пылали; его казнил не только Игорев приговор – он вдруг обнаружил, что бесцельно просиживает штаны на убогом месте, где его быстро оттеснят к бесперспективным работягам, дополнив изгнание клеймом стукача. Он так глубоко ушел в минор, что Игорь, который вернулся на место и величаво листал какой-то труд, через несколько часов почувствовал неладное, посылая слабые сигналы, пропадавшие всуе, – поглощенный мыслями Павел ничего не замечал. Под конец дня Игорь подал голос:

– Ладно… обойдется.

Павел кивнул, и Игорь, увидев, что собеседник витает далеко, насторожился. Он по-прежнему не понимал, почему послабления, которые проштрафившийся друг обязан принимать, натыкаются на стену; молчание становилось тяжелым. Когда он ушел, Павел вздохнул свободнее, желая всей душой, чтобы инцидент с Тагировым разрешился благополучно. Он не помнил, чтобы органы реально кого-то наказывали, и даже один показательно высеченный инженер, который вынес через проходную кустарную, обернутую в бумагу с секретными расчетами брошюрку об искусстве любви, отделался легким испугом.

Он прошелся по комнате и посмотрел в окно на административный корпус. Третий этаж с кабинетами Морозова и парадным залом еле подсвечивался, но весь четвертый горел ярко, и любопытный Павел решил приятной мелочью завершить несуразный рабочий день. Ему хотелось потолкаться среди людей, с кем-нибудь познакомиться или помочь по хозяйству: на первых порах любому коллективу требовалась тягловая сила для переноски мебели. Он поднялся на четвертый этаж; оживление исходило из комнаты, где раньше располагалась радиоэлектронная лаборатория. Забарабанили шаги быстрых ног по металлической лестнице, и нудный мужской голос позвал:

– Сергей Борисович? А, Сергей Борисович?

Под лестницей, сгибаясь, чтобы не ткнуться макушкой в перфорированную ступеньку, темноволосый биолог оборачивался к прыщавому малому, который, завидев чужака, скривился и классическим футбольным ударом захлопнул дверь, – а довольный своей разведкой Павел, зная витязевские порядки, не обиделся.

Когда он шел обратно по спящему административному холлу, что-то ожило: из распахнутой двери на стены и на полированный пол лег свет, озарив золоченые рамы с портретами выдающихся людей «Витязя». Возглавлял галерею знаменитостей лично Морозов, над которым постарались первоклассные фотохудожники, вбившие в снимок тонну ретуши, чтобы придать бычьему лицу директора благородное выражение. Оригинал, выйдя из приемной, стоял тут же; Павел укрылся за колонной, напрасно надеясь, что директор его не заметил, – не показав вида, что обнаружил во владениях постороннего, Морозов постоял, усыпляя бдительность незваного гостя, и потом строго спросил:

– Кто это? Ты зачем здесь?

Павел глупо поклонился и изобразил руками, что намеревается идти своей дорогой. Морозов, чье чеканное лицо тонуло в тени, не смотрел явно в его сторону, однако неторопливый паук прекрасно видел все мучения попавшей в его сети мухи.

– А, – узнал он. – Ты – тот студент… с неудачным дипломом.

Павел похолодел. Он не заблуждался насчет диплома, но открытие, что он ославлен по всему «Витязю», ударило его как пощечина. На собственной шкуре он убеждался, как верны легенды, что директор знал о предприятии все, вплоть до кличек котов, которые харчевались при столовой. Знал даже, что самого наглого и вальяжного кота величают, как самого Морозова, Александром Ивановичем. Пока Павел приходил в себя, Морозов, шевеля губами, втянул голову в мощные плечи. Наклонил чугунную голову, выставил вперед лоб, словно абордажный таран, и двинулся на выход. Его хмурое лицо проследовало за задником из декоративных лиан и листьев фикуса.

Павел вылетел из здания как пробка из бутылки и, очнувшись на улице, автоматически наблюдал пересеченную трубами и проводами территорию, где маячили, как призраки, тени полуночных работников. Перебирая взглядом окна, поднимающиеся где-то полоски дыма или пара, он не знал и не понимал, зачем нужны были эти трубы, куда проложены провода, чем заняты люди, которые брели к проходной. Перспектива остаться в стороне от серьезных дел вызвала у Павла, добитого встречей с Морозовым, страх, похожий на жалкие в своей растерянности дерганья внутри взмывавшего с земли «Ан-2». Эта последняя капля в чаше неурядиц побудила его к действиям, и он отправился к Вадиму Викторовичу, который вроде не планировал задерживаться, – заклиная, чтобы тот оказался на рабочем месте.

Вадим Викторович, заметив сыновнюю угрюмость, помрачнел. Вокруг Павла захлопотали, отыскали чашку сомнительной чистоты, и Павел молча прихлебывал некрепкий чай, пока двое молодых специалистов, балуясь, поливали лимонное деревце, которое стояло на подоконнике, настоем из бульонных кубиков. Глядя на эту возню, Павел ощутил укол самоуничижения, потому что проказливые парни работали на «Витязе» уже год, и, сколько бы Павел ни надувал щеки, они знали и умели больше, чем он. Беспокоясь, как отнесется к его идее Вадим Викторович, Павел размешивал сахарные крупинки и смотрел на цветное фото за стеклом: новенький, обвитый курящимися вокруг профиля реактивными струями «Су-27», который, среди полупрозрачных газовых потоков, распластался в воздухе, победно застыв в предельной точке «кобры». Красавец «Сухой» был единственным, кто не подавлял его безыскусственным превосходством. Этот восхитительный образец инженерного искусства никому не портил настроения, и косящийся на изображение Павел, любуясь колдовским истребителем, немного успокоился.

Потом они ехали домой, и Вадим Викторович, раздумывая над намерением редко проявляющего инициативу сына – заниматься экспериментальным самолетом, – хмурил брови. Он, трезво оценивая Павлов потенциал, опасался, что проект, который чересчур выпадал из ранга витязевских задач, либо быстро отменят, либо «Витязь» не справится, и диковинный самолет передадут другой организации. Особенно это повредило бы работникам, не успевшим как следует себя зарекомендовать.

– Все вилами по воде писано, – предостерегал Вадим Викторович, когда они шли домой по улице, и что-то пьяное чудилось Павлу в остром запахе скошенной травы. – Все-таки подумай – не мечись из стороны в сторону. Запросишься обратно – Валера не возьмет, он злопамятный.

Они договорились, что он беспристрастно обдумает свой план, а Вадим Викторович разузнает обстановку.

Скоро Павел узнал, что у его мечты есть секретное название – проект «Маятник», так что, когда хлопоты Вадима Викторовича принесли результат, он был уверен в себе, как человек, направляющийся к известной и точно определенной цели. Правда, он испортил отношения на старом месте, потому что Игорь задумал аналогичный побег, в рыбаковское подразделение, где международное сотрудничество было на мази. Но если к Игорю снисходили доброжелательно, то выходка Павла, который не обещал крупных достижений, выглядела помехой, нарушающей рабочий ритм. С таким багажом Павел предстал перед новым начальником, Глебом Николаевичем Бородиным, который быстро расхаживал по коридору вдоль окна, гася избыток энергии. Взятому в оборот новобранцу он устроил допрос, и Павел вынужденно следовал за Глебом Николаевичем по пятам, рассказывая, чему его наставляли в институте. Глеб Николаевич представил новичка нескольким встречным – среди них оказался начальник подразделения Юрий Захарович Лабазов.

Перед Лабазовым Глеб Николаевич, прекратив моцион, остановился как вкопанный. Тот с печальной улыбкой склонил голову, и его меланхоличная улыбка сделалась мрачной, словно мука за несовершенства мира раздирала душу начальника подразделения.

– Хитрый ты, Глеб Николаевич, – проговорил он со вздохом, и Павлу показалось странным сочетание ума и беспомощности в лабазовских глазах. – Правильно, что набрал женщин. К тебе такие молодые красавцы, – он кивнул на Павла, оценившего слово «красавец» как фигуру речи, – пачками будут слетаться, как мотыльки на лампу.

Потом Глеб Николаевич завел Павла в комнату и с покровительственной полуулыбкой представил сотрудницам. Женщин было трое, и в одной Павел, оторопев, узнал Машу. Вторая, с каштановыми волосами, Валя, – немного за тридцать и с обручальным кольцом, – была, в отличие от нарядной Маши, в недорогом платье, а третьей была сорокалетняя кокетливо-простодушная Рената Евгеньевна, чьи непомерно высокие каблуки в представлении Павла мало соответствовали возрасту.

– Увел у Смоляницкого молодого специалиста, – игриво сообщал Глеб Николаевич, ловко барражируя между столами. – Там двое убежали: один к нам, другой – к Рыбакову. Конечно, губа не дура… понятное дело, в командировки лучше в Париж, чем в Сары-Шаган. Вот где были все удовольствия. Клопы с кулак величиной. Делали так: кровать обливали кипятком, а ножки ставили в банки с водой – эти твари лезли на потолок и пикировали. А самое страшное бывало по субботам. Из Ташкента приходил самолет с водкой, и все упивались вдрызг: на всю жуткую степь – ни одного трезвого.

Рената Евгеньевна по-хозяйски оглядела комнату и спросила у Глеба Николаевича, где он разместит сотрудника. Освоив стол, Павел посмотрел в окошко, привыкая к панораме, где перед наблюдателем открывалась перспектива соседних, родственных «Витязю», учреждений. За забором начиналась территория НПО «Полет» с ангарами, гаражами и кривобокими строениями. За ними электрически светилось здание НИИ «Туман», о котором злые языки судачили, что деятельность подозрительной конторы покрыта туманом, скрывающим вопиющий непрофессионализм и беспардонную растрату народных денег. Следом тянулась загадочная промзона с темно-кирпичными сараями, где временами речка-вонючка, протекая мимо обвитого колючей проволокой забора, окрашивалась в неестественные химические цвета. Дальше изгибалась железнодорожная ветка, за ней шла насыпь и следом, за лесозащитной полосой, – обычные жилые районы, разбавленные зеленью тополей и берез. Мирная картина упиралась в горизонт, над которым царило небо, усыпанное барашками перистых облаков.

Когда Вадим Викторович спросил, понравилось ли сыну на новом месте, тот изобразил эйфорию, покривив душой: пока нравиться было нечему. Четверо серьезных соседей по комнате отнеслись к новичку с прохладцей, не особенно полюбопытствовав, кого к ним занесло. На следующий день Павел решил, что с утра, не теряя ни минуты, погрузится в работу, но Глеб Николаевич задержался на несколько часов. Заминка взбесила Павла, заставив елозить на стул напротив мучимой аналогичной проволочкой Маши, пока занятые коллеги по-свойски предлагали девушке упражнения, чтобы скоротать время.

– Займись личной жизнью, – посоветовал Лева, полноватый отец двоих детей, которого Павел посчитал поверхностным любителем сального юмора. – Зачем такое рвение?

– В самом деле, Маша, – согласилась Рената Евгеньевна, подпиливая ногти. – Давай мы тебя выдадим замуж?

– Я была замужем, – ответила Маша и обвела шокированных мужчин горячим взглядом.

– Когда ты успела? – ахнула Рената Евгеньевна. – Ну, это же, наверное… первый блин – комом? Можно выйти еще раз.

– Можно выйти много раз, – подсказал спортивный, рано лысеющий лыжник и рыболов Георгий. Его, вроде словоохотливого, окружала невидимая стена отчуждения, сразу относя собеседника на почтительное расстояние.

– Нет, я выполнила биологический долг, – Маша вытянула в проход миниатюрные туфельки. – Имею право заниматься тем, что нравится.

– У тебя же нет детей? – продолжала удивляться Рената Евгеньевна. – Или есть?

Маша подтвердила, что у нее нет детей и что она не представляет себя матерью.

– Рожать, чтобы продолжаться… любить, чтобы рожать… готовить, чтобы есть, – это все не мое. Противно, что ли, – она передернула плечами. – Не люблю физиологию.

Очередная пошлость замерла у Левы на губах, войдя в диссонанс с напряжением Машиного голоса. Рената Евгеньевна выглядела изумленной, а Георгий, отхлебнув чаю из полулитровой емкости, констатировал:

– Тебе надо переориентироваться: именно у нас заложена физиологическая составляющая.

Разговор повернул к воспитательным вопросам, а потерявший интерес Павел, которому свои дети, не вызывая принципиального отторжения, виделись еще нескоро, задумался над неожиданным углом Машиного зрения и спросил себя, правильно ли он сделал, перейдя на программу, которая возбуждала в даровитых специалистах шизофренические идеи.

Ему уже чудилось в Маше нечто зловещее. Словно сама судьба, угрожая его планам, посылала ему эту сирену с фарфоровым румянцем на щеках. Встретившись с Машей взглядом, он отвел глаза; теперь симпатичная девушка тревожила его вдвойне: она, с ее трудолюбием и способностями, оказывалась его конкурентом, если в пополнении доискивались бы безусловного лидера. Он избавился от блистательного Игоря, но напоролся на круглую отличницу в ее сумасшедшем стремлении к свободе от женской доли. Проигрывать Игорю было не стыдно, – проигрывать Маше было унизительно, и Павел понял, что у него нет выхода: ему оставался бешеный – до кровавых от бессонницы глаз, до скрипучей раскладушки в машинном зале – исступленный рабочий темп. А вечером, возвращаясь домой, он увидел на асфальте детские рисунки и среди них кривой самолетик, в котором Павел признал реактивный истребитель. Разглядывая круглый ротик воздухозаборника, условный фонарь-глаз и гибкие птичьи крылья, попутно гадая: это «МиГ-15» или «МиГ-17», – Павел улыбнулся смешному шаржу и почему-то уверился, что нашел свое место.

Несколько дней он притирался к коллегам: пил со всеми чай и обсуждал политические новости, которые вызывали бурю в комнате, разделенной на ретроградов и сторонников прогресса, – тихих и неагрессивных ретроградов было мало, в отличие от буйных реформаторов. Он уходил от разговоров с Машей, держась с девушкой подчеркнуто вежливо. Он не знал, отчего Маша его отталкивала: она, всегда готовая прийти на помощь, была добра и внимательна, а ее незаурядный ум, позволявший легко оперировать точными науками, превращался в цепкую хватку, когда вопрос касался быта. Маша была красива: Павел не раз спохватывался, что любуется румянцем ее кукольного личика. Но завоевательная энергия самоуверенной женщины отпугивала его, – и было что-то непривлекательное в чертах Машиного лица, когда она поворачивала голову, натягивая шейные складки под подбородком. У нее были жирные волосы с мучнистой перхотью; придя на работу, она, сняв с расчески паутину, плавным жестом руки отправляла войлочный ошметок в мусорник, – а пока неаппетитный клок планировал в корзину, внутри Павла что-то гадливо вздрагивало.

Сторонясь Маши, Павел перебирал, кто из женщин, которые окружали его, был заведомо свободен, и вспомнил про занятную девушку с медовым затылком и со смеющимися глазами, пережившую, как поведала ему Раиса Кузьминична, военно-полевой роман и занятую больной матерью. Ее декларативный, со слов соседки, отказ от серьезных отношений означал, что она свободна и не недотрога, – что она не недотрога, Павел еще тогда установил по бедовым искоркам, которые прыгали в ее глазах, по чуть насмешливой улыбке, по чему-то необъяснимому в выражении лица – по всему.

Как-то после работы он от безделья замаскировался на лавочке за яблонями у Ирининого дома, приладился к амбразуре между листьев и вперился в поворот с улицы. Стремительный и упругий шаг, схваченный боковым зрением, заинтересовал его; он повернулся и узнал Лиду, которая так разительно отличалась от изможденной и вымотанной публики, так раскованно и задорно, вскинув голову, летела над дорожными колдобинами, что очарованный Павел залюбовался. Закатное солнце сквозь пересыпающуюся листву золотило ее мягкие волосы. На Лиде было платье со знакомыми уже Павлу васильками, а с ее плеча свисала вязаная сумка; девушка покачивалась и выкидывала вперед ноги, словно шла по песку. Восхищенный Павел заметил, что она босая и что она легкомысленно помахивает босоножками, зацепив их тонкие ремешки за палец.

Пропустить такое было нельзя, и кавалер ломанулся из кустов, не разбирая дороги. Увидев его, Лида нахмурилась, но узнала знакомого и приняла заигрывания спокойно. Павел шутливо предположил, что она занимается гимнастикой, – на «Витязе» работал экстремал, который ходил по снегу босиком и иногда разворачивал для ночлега тент под балконом, – но она лишь покачала головой.

– Каблук шатается, – сказала она.

– Надо прибить – заметил Павел.

– Прибей.

Павел подхватил ее реплику, как мячик, брошенный ему в пинг-понге:

– Я не ношу молоток и гвозди.

Он протянул руку, но Лида спрятала руки за спину – Павел догадался, что она стесняется стоптанной обуви, – но потом решилась и протянула ему многострадальные босоножки. Павел, который не умел чинить обувь, пошатал кривой каблук и хладнокровно отодрал его от подошвы, довольно заметив, как вздрогнула испуганная Лида.

– Теперь я, как честный человек, обязан возместить ущерб, – пояснил он.

Он знал, что у метро есть мастерская, и догадывался, что если Лида не воспользовалась ею по дороге, то это значит, что у нее нет денег на ремонт.

Лида хранила олимпийское самообладание. Павел направился к метро; девушка, подняв уголки виньеточных губ, двинулась следом.

– Уже не хромаешь? – спросила она, и его тронула ее чуткая к болезни наблюдательность. Он рассказал, что хромал, потому что неправильно приземлился, и получилось, что он ей первой рассказал о рисковом прыжке.

Сапожник долго приколачивал каблук и раздражающе мешкотно тянул руку к кнопке, медля включать шлифовальную машину. Терпеливый Павел не роптал, но, когда ему предъявили готовое изделие, он недрогнувшей рукой оторвал каблук и потребовал переделать, как положено, на совесть.

– Работа над ошибками – мой конек, – пояснил он Лиде. – Знакомый говорит, что я за него спасаю ситуацию, – он имел в виду Игоря.

Сапожник, оценив крепкую фигуру клиента, смолчал и приколотил каблук намертво. Павел сделал еще одну – на этот раз тщетную – попытку и, награжденный за усилия, услышал радостный Лидин смех. Хохоча, они вышли на улицу, и Лида весело запрыгала по асфальту.

Они отправились бродить куда глаза глядят. Павлова спутница говорила о себе без хитростей, и Павел узнал, что Лидина мать, Альбина Денисовна, больна диабетом, из-за которого ей по частям ампутируют ноги. Что Лида отучилась только десять классов и вынуждена работать, хотя Альбина Денисовна – кандидат химических наук. Что отец с ними не живет и где он, Лида не знает, хотя, если судить по алиментам на шуструю сестру Ксюшу, с которой никакого нет сладу, он не благоденствует. Когда Лида говорила, наблюдательный Павел видел, как замирают припухшие веки над ее серыми глазами, – и понимал, что она готова, как только ей помнится снисходительность благополучного счастливца, развернуться и уйти. Но Павел был предупредителен, и болезненно чуткая Лида не обижалась на его слова, а, услышав что-нибудь отрадное, расслаблялась, и в ее глазах скакали смеющиеся зайчики. Пара гуляла без цели, но Павел на любой развилке автоматически сворачивал на знакомую дорогу к себе, и, когда они подошли к