Поклонные кресты. Купол жженной черемухи

18 апреля 2003

Толпа солдат сидела в учебном классе, совсем не соблюдая тишину и не думая о том, что кому-то галдеж, воспроизводимый целым взводом, может прийтись не по вкусу. На это было две причины: во-первых, они только недавно попали в армию, и еще не все уяснили правила поведения. Это невежество отбирало у них безусловный страх перед офицерами и самим образом воинской части. А во-вторых, они уже десять минут ждали своего преподавателя и наивно решили, что вряд ли его вообще увидят. Строганов, девятнадцатилетний связист с мягким носом и искренними глазами, потирая манжеты своей формы, принимал активное участие в обсуждении тамошних майоров и капитанов, поведение которых заставляло всех возмущаться и смеяться. Он в подробностях рассказывал историю о том, как старый майор Карпенко велел ему отнести коробку овсяной крупы некоему Вишнину, капитану из летного состава. Перенеся пятнадцать килограммов крупы через КПП и не заимев при этом никаких проблем, Строганов в немом восхищении прошел подальше (не упоминая, конечно, о том, что по своей невнимательности он заблудился) и остановился, чтобы перевести дух и осмотреть аэродром, на стоянке которого красивыми рядками вытягивали шеи остроносые самолеты. За всю жизнь он ни разу не видел столько крылатых в одном месте, хотя теперь служил через дорогу и мог каждый день наблюдать, как они взлетают и садятся. Наверное, это, помимо прочего, и вдохновляло его на исполнение своего гражданского долга без лишних сетований. Он стоял с коробкой на белом поребрике, придерживая ее ногой, и не мог оторваться: на его глазах прямо со стоянки в сторону взлетной полосы, разрезая крыльями апрельский воздух, выехал истребитель. Он ехал гордо и не спеша, словно волк крался перед тем, как разогнаться и прыгнуть. Самолет был еще далеко, но Строганов уже представил, как тот подъезжает вплотную и протыкает своей иглой его доброе тело. Блестящий и высокий, он сиял на солнце, и солдат казался себе маленьким, даже никчемным, а тем временем истребитель медленно приближался.

– Я стою, как этот, – высунул Строганов язык и выпучил глаза, чтобы наглядно продемонстрировать свое изумление. – И слышу – кто-то орет на меня. Я так испугался! Смотрю – мужик какой-то идет. И там просто: «С дороги ушел *****!! Быстро!! Ты слепой *****?! Самолет едет, *****!!» Там такое собрание матов было… А я еще не слышал половины из-за самолета. Он ко мне подходит, ну, я уже отошел, и он мне в лицо начинает орать: «Ты ******** *****?! *******!! Тут зебра ***** нарисована *****, или что *****?! **** ты здесь ходишь?! Здесь нельзя находиться!! Кто тебя вообще пустил *****?!» Я просто стою с этой коробкой, как идиот, и он орет на меня. Короче, я что-то растерялся и понес ее обратно.

Строганов потер лицо, как бы смывая с себя пережитый позор. Товарищи смеялись во весь голос, больше от жаркого желания встретить как-нибудь этого офицера, чем от того, что в казарме теперь стоит годовой запас овсяной крупы.

– Ну ты черт, – сказал сидящий на парте Артемьев. – Кто это хоть был?

– Да лейтенант какой-то. Я даже фамилию не посмотрел.

Молодые мужчины заливались тяжелым хохотом и качались на стульях и партах. И, наверное, никто бы, кроме грустного Мягкова на первом ряду с выпавшей ему минутой славы, которую он сам, скорее всего, в тот момент считал проклятием, не увидел, как осторожно открывается дверь в класс.

– Встать! Смирно! – прокричал он басом, и с шумом все разбежались по своим местам.

В помещение вошел офицер с белой папкой в руке и мрачным лицом. Он даже не взглянул на солдат, а только осмотрел свой стол. Вид мужчины был безрадостным и никоим образом не смог бы стать образцом того, как должен выглядеть военнослужащий: он был одновременно и опрятен, и небрежен. Утром, когда он причесывался, ему не хватило сил уложить волосы, и поэтому пробор начинался с середины и переходил в левую сторону; а про небритое лицо и говорить не приходилось. Положив папку на стол, он развернулся к классу и стеклянными невыспавшимися глазами пробежался по стенам. Солдаты с первых рядов, сопоставляя состояние его головы и глаженой формы, могли, наконец, увидеть, что перед ними стоит старший лейтенант, которого еще никогда никто не видел. Офицер будто бы спал и не торопился сажать рядовых. К моменту, когда он все-таки распорядился, и молодые люди смогли сесть, они простояли у своих мест шесть минут.

– Это тот мужик, Андрюха, – сказал своему соседу Строганов.

– Хочешь сказать, он на тебя орал?

– Ну да.

Офицер зажмурился и открыл уже ясные глаза. Занятие началось. Мужчина ходил перед своим столом взад и вперед и, будто бы для маленьких детей, диктовал тему по слогам: «Предназначение… струк… структура… и…» – а затем остановился.

– Нет. Зачеркните, – махнул он рукой, и все быстро перечеркнули название. – Хотя ладно, оставьте. Назначение… Назначение, организация, структура и задачи ВВС РФ. Так лучше. ВэВэЭс. ЭрЭф.

Он открыл папку и стал читать содержимое. Все ждали. По классу прокатилась мысль, что неуверенный лейтенант так и не сможет им ничего продиктовать, и тогда солдаты расслабились и откинулись на стульях, некоторые стали перешептываться и обсуждать насущные дела. Они посмеялись, потому что даже их сержант рассказывал лучше, чем этот преподаватель. Офицер был совершенно не готов к занятию и только изучал тему, которую ему нужно было осветить, однако зря рядовые решили, что он безнадежно витает в облаках и не собирается возвращаться. За третьей партой двое молодых людей разгоряченно делились мыслями о Софье Сергеевне Титовой – изящной черноволосой девушке, капитане медицинской службы. За несколько дней она не раз попадалась на глаза солдатам, заходя к ним в казармы для непонятных проверок, а некоторые особо удачливые даже попадали прямо к ней, после чего делились со своими сослуживцами приукрашенными историями о посещении медицинского кабинета и заявляли, что простуда была лишь поводом.

Лейтенант начал диктовать. Он изучил предоставленную лекцию и отложил папку, посчитав, что готовый текст ему не понадобится. Про себя он думал, что совсем не учитель и не сумеет правильно и структурированно доложить информацию.

– Какое место в мире занимают Военно-воздушные силы?

– Воздух, – уже без официальности ответил кто-то.

Офицер нахмурился, подумал и ответил:

– Логично. Про Военно-морской флот можно не спрашивать, да?

По классу пробежал глупый смех, который, однако, подбодрил лейтенанта, хотя сам он поначалу думал, что начинает злиться из-за вольности взрослых детей. Желания кричать на обучающихся у него недоставало, поэтому он только подошел к окну и, облокотившись на подоконник, скрестил руки на груди. При внимательном взгляде на рядовых он вспомнил годы, проведенные в летном училище: старые кабинеты, золотые от низкого октябрьского солнца, запах утренних занятий по воздушной разведке, тихая утомленность и ожидание. Врожденное ожидание конца обязательного, необходимого и начала стремительного, вольного. В кабинете холодно, и все шмыгают носами, хочется потереть глаза, хочется разобраться в вопросах, но вместо этого приходит мысль: «Зачем так подробно рассказывать про радиоразведку? Меня это вообще не касается!» – и ты продолжаешь писать. Потом посмотришь на пожилого, худощавого преподавателя, высокого и седого по всей голове, и думаешь о нем: «Почему он такой?» Цветы на окне напряглись и поглощают солнечные лучи, вульгарно раскинув свои зеленые и желтые листья по всему подоконнику. Пыль летает и светится прямо перед лицом. Идеальная тишина. Если бы не скрипнул стул у кого-то, кому надоело сидеть в одной позе, или он уехал со стула и сейчас решил вернуть надежное положение. Переворачиваешь страничку тетради и вздыхаешь, потому что не видишь смысла в лекциях: хочешь, чтобы научили на деле; видишь толщину исписанных листов, думаешь: «Это я уже столько написал? Боже мой», а майор все рассказывает и рассказывает про свою разведку. Конечно, если отвлечься от мысли, что это занятие, то даже интересно. А кто еще может похвастать тем, что знает такие вещи? Это же тоже знание, и оно отличает меня от других людей, оно дает мне больше возможностей для будущего. А вдруг пойдешь после училища на производство теплопеленгаторов, станешь инженером, изобретешь что-нибудь новое. И мама будет спокойна. Тоже работа. Так что надо слушать, мало ли что еще полезного он скажет. «Как это вообще запоминают люди?! Как я потом буду по этому сдавать экзамен? Я же ничего не скажу!» Монотонный голос майора усыпляет, как вдруг он повышает его и громогласно повторяет: «Лазерная разведка работает на энергии лазерного излучения!», как будто кто-то не понимает этого. Смотришь в окно на яркое солнце, вдыхаешь запах старых деревянных шкафов, осенних листьев, в очередной раз шмыгаешь и думаешь: «Поскорее бы пролетело время».

– К какому роду войск принадлежат войска связи? Пожалуйста.

– Специальные войска Сухопутных войск.

Приятно было суметь ответить на такой простой вопрос, заданный только для того, чтобы проверить, понимают ли молодые люди азы военного дела. Лейтенант кивнул, не сменив серьезного лица. За ответ на этот вопрос не полагается ничего, даже короткого слова согласия.

– ВВС РФ – вид ВС РФ, – сказал офицер. – Занимаются обеспечением безопасности страны, нанесением ударов по противнику. Задачи. Двоеточие. Пишем в столбик. Первое – защита, второе – поражение. Поражение военно-экономических, политических центров… Авиации, флота и Сухопутных войск. Не своих! Противника. Перевозка войск и техники. Это третье. Разведка – четвертое, поддержка своих войск – пятое. И, наконец, мое любимое – завоевание и удержание господства в воздухе. Это шесть.

Уже оживший мужчина отметил, что кто-то мешает ему говорить, и остановился. Мельком взглянув на болтливых солдат, лейтенант взял стоящий у стены деревянный метр, подкрался к третьей парте и со всей силы ударил им по столу, так что рядовые едва успели отдернуть руки. Оглушительный стук ударил по ушам.

– Из чего состоят Военно-воздушные силы?

– Из самолетов, – ответил один из говоривших и получил линейкой по голове.

Пока лейтенант диктовал рода войск, Строганов сидел тише воды ниже травы и, как зверек, озирался по сторонам. Теперь он узнавал в этом отстраненном взгляде того самого лейтенанта. Тот, опершись на метр, как на трость, волком смотрел на каждого, кто, по его мнению, мешал занятию. Теперь юные солдаты гадали, для чего им знать подразделения авиации, но сослались на предположение о том, что офицер вряд ли знает что-нибудь, кроме своих самолетов. Однако он знает самолеты, а это уже «ничего себе». Некоторым было интересно, как попасть в штурмовую авиацию, дорогое ли обучение и как вообще в здравом уме можно пойти учиться быть солдатом, если государство и так заберет в армию на два года. Вопросы в головах рядовых копились и, даже зная правильные ответы, молодые люди все равно жаждали услышать их из уст самого офицера. Долго они терпели, пока Мягков первым не задал свой вопрос.

– Разрешите обратиться, – сказал он, и лейтенант, посмотрев на него, как на дурака, разрешил. – Если пропадет связь с землей, самолет обречен?

– Нет.

– А если оба двигателя откажут? – подхватил другой. – Упадет?

На секунду мужчине показалось, что он попал в младшие классы. С другой стороны, эти дети интересуются, глядишь, чего-нибудь и вынесут в своих головах.

– Вы почему меня убить-то все хотите? – спросил он. – Самолет летит, потому что у него есть крылья. Даже если командный пункт и техники устроят заговор, то самолет не упадет, он будет планировать.

Зря или не зря он ответил на вопрос, а взвод ожил и разбушевался. Чрезвычайные происшествия в самолетах и воздушный бой оказались много интереснее каких-то там структур и организаций. Вопросы сыпались один за другим, интерес менялся с профессионального на личный, и было удивительно, когда выяснилось, что юношам тоже очень важно знать семейное положение, возраст и состояние счета преподавателя, что, как отметил сам лейтенант, выдавало в них среднестатистических женщин. Правда ли, что дают квартиры? А какая самая сложная фигура пилотажа? Бомба или ракета? А на каких машинах ездят летчики? А много ли у них женщин? А что, если в полете захочется в туалет? Другие делились своими фантазиями друг с другом, а потом, получив одобрение от соседа, посылали свои идеи и лейтенанту.

– Было бы круто, – начал солдат, – если бы можно было, как в играх: поворачиваешь голову, и цель выбирается та, которую захотел. Ну, то есть, чтобы самолет видел, на кого ты смотришь.

На лице офицера растянулась таинственная улыбка. Он опустил голову, посмеялся, и, не ответив ничего на предложение рядового, продолжил принимать вопросы. Ну не говорить же им, что именно так все и происходит. За этим занятием они провели сорок минут, и все оставшееся время, испугавшись, что молодые люди должны хоть что-то записать, он в быстром темпе рассказывал им про Военно-воздушные силы. Когда же время истекло, солдаты, думающие, что получили хорошего друга в лице молодого лейтенанта, в полном удовлетворении поблагодарили его.

– Товарищ лейтенант, – подошел к офицеру дежурный, – прошу вас расписаться в журнале.

Мужчина будто бы воспринял это за честь, но сразу же удивление на его лице сменилось сосредоточенной занятостью. Он взял ручку и спросил:

– Где?

– Тут.

На бумаге рядом с должностью и фамилией преподавателя появилось размашистое «ЛеФел».

Через пару часов старая дверь с размахом отворилась, и Феликс Лебединский вальяжно вошел в кабинет, где обычно находился командир звена и по совместительству его друг – капитан Плетнев. Каково было его удивление, когда вместо товарища он увидел сидящего за столом рядового солдата, одного из тех, кому он сегодня проводил занятие.

– Не понял.

Юноша поднял на вошедшего глаза и, испугавшись знакомого лица, встал и поприветствовал лейтенанта. Его явно не предупреждали, что в кабинет может войти кто-то, кроме Плетнева. Лебединский прогулялся глазами по его темно-русой макушке, карим глазам, треугольнику носа, прямой шее, шириной с само лицо, и, наконец, прочитал нашивку – Трофимов М.В.

– Ты что тут делаешь? – спросил Лебединский и уже хотел было прогнать гостя, но тот сразу ответил, что сидит в кабинете по приказу самого Плетнева, потому что тот несколько минут назад отошел и велел читать «Устав внутренней службы».

– Сказал, что, пока я не прочитаю от корки до корки, никуда не уйду.

Феликс заглянул в документ: Трофимов был еще только на одиннадцатой странице и внимательно изучал, чем начальник отличается от подчиненного. Видимо, это было для него актуально. Время обеда недавно кончилось, и Лебединский хотел бы, чтобы Плетнев после столовой находился у себя, а не гулял где-то по части и заставлял товарища ждать, но присутствие молодого бойца, подумал он, должно было скрасить его одиночество.

– Что ты натворил? – снова заговорил он, мягко опускаясь на диван.

– Случайно не отдал честь капитану Плетневу.

– Отдавать честь ты будешь другу в душе, – вдруг строго сказал Лебединский, – а это называется «воинское приветствие». Уж можно было выучить. Только прочитать?

– Так точно.

– Про приветствие наизусть выучишь. И мне потом расскажешь.

Юноша с пронзающей безысходностью взглянул на офицера, ища на его лице что-нибудь обнадеживающее, но Феликс был непреклонен. Разумеется, он пошутил и не собирался слушать пересказ нескольких страниц устава, но проучить безответственного солдата, особенно при таком ужасном состоянии духа, как он посчитал, сам бог велел.

– Есть, – ответил он печально.

– Садись уже.

Рядовой сел и продолжил читать документ, заранее найдя и пролистав часть про воинское приветствие, чтобы прикинуть, сколько ему придется учить. В кабинете стало тихо, и Феликс, продолжая глядеть на рядового, спросил:

– Как служба?

– Нравится, товарищ старший лейтенант.

Лебединский усмехнулся: что же еще ему мог ответить этот несчастный? Сказал бы обратное – получил бы вдвое больше, чем сейчас. Почему-то именно в тот момент издеваться над молодым Трофимовым приносило Лебединскому странное удовольствие, насыщенность злобой и самоутверждение. Он также чувствовал, что отдает самого себя ради пустых разговоров и воспитания срочника, а сил у него и без того было мало.

– Контракт не хочешь подписать?

– Товарищ старший лейтенант… – дрожащим голосом ответил Трофимов и опустил глаза в устав, – так точно, но я должен подумать над вашим предложением. Пока что я хочу по окончании срока… Я обязательно подумаю.

– Ох… – тяжело и осуждающе вздохнул Феликс и откинулся на спинку дивана. – Ну ты и сказал, конечно…

Он даже не нашел, как лучше ответить на этот бред сумасшедшего, который ему выдал Трофимов. Но мужчина, тем не менее, был в полном восторге от его смятения и детского страха, которые даже не позволили солдату снова посмотреть в глаза офицеру, чтобы не вдохновить его случайно на новую идею.

Через пару минут в свой кабинет пожаловал и сам Роберт Плетнев. Он невозмутимо бросил взгляд на Феликса, а затем на подчиненного, и сказал:

– Я договорился. Будешь у меня на посылках. Добрый день, товарищ лейтенант.

– Добрый. Не так ли давно у нас крепостное право отменили?

– Товарищ лейтенант, при всем уважении… Он не крепостной, – хитро улыбнулся Роберт. – Я его учить собираюсь.

– Надо же! А что так вдруг?

– А не знаю. Захотелось мне к тридцати годам повоспитывать кого-нибудь. А этот идет мне навстречу и в ус не дует, кто перед ним. Я уже даже и поздоровался с ним, а ему вообще ******* на все. Я думаю: ***** себе наглость! Я с тебя теперь живого не слезу. Ну вот, теперь он мой.

Версия Плетнева качественно отличалась от случайности, про которую говорил Трофимов. Этот молодой солдат был наказан совершенно заслуженно, да и в намерениях капитана нельзя было сомневаться.

– Уж я-то за тебя возьмусь, – продолжал приговаривать капитан, роясь в шкафу.

– Как зовут-то хоть, рядовой? – обратился Лебединский к Трофимову.

– Марк, – робко ответил тот.

Солдат понимал, что заперт в одном помещении с двумя хищниками, которые, видно, ждут, пока он со страха сам упадет в обморок. Он проклял их, но только мысленно. Понадеявшись, что, когда выйдет из штаба на весеннюю улицу, расскажет все сослуживцам и получит их поддержку, он глубоко вздохнул и попытался успокоиться. Однако он мог поклясться, что не видел и не слышал, как к нему обратился Плетнев, и заметил его только тогда, когда тот уже откровенно начал на него кричать, поэтому до конца он не был согласен с тем, что это его вина: вероятно, никакого приветствия не было, и капитан просто над ним поиздевался. «Они тут все с ума сошли!» – подумал Марк и хмыкнул. Закончив думать, он вернулся к подслушиванию чужих диалогов.

– Что, не помирились? – спросил Плетнев Лебединского.

– Не-а. Слушать не хочет.

– Так ты запрись с ней где-нибудь, чтоб у нее выбора не было.

– Чтобы вообще ее потерять?

– Я шучу.

– Я до сих пор не знаю, откуда она это взяла! – развел Феликс руками. – Что, так сложно сказать, что ли?

– Так, а эта… подружка ее?

– А вот понимаешь, я не знаю наверняка. Я хочу с ней встретиться.

– Зачем?

– Поговорить.

– Судя по твоему взгляду, ты хочешь ее убить, а не поговорить с ней.

– Посмотрим по обстоятельствам, – процедил Феликс и снова вспомнил про Алису. – Причем она пишет, что хочет верить мне. Но у меня, понимаешь ли, нет доказательств. А как я могу доказать отсутствие того, чего и так не было?

– Марк, – отвлекся Роберт, остановив рассуждение Феликса. – Иди-ка погуляй, почитай устав на свежем воздухе.

Рядовой Трофимов вышел из-за стола и тихо покинул кабинет. Плетнев облокотился на стол.

– Ты в зеркало давно смотрел?

– А что?

– Побрейся, что! Скоро все будут знать, что у тебя проблемы с Алисой.

Лебединский поднялся с дивана, подошел к зеркалу возле двери и цокнул языком. На него смотрел приятный светловолосый мужчина с недельной щетиной, которая так не нравится начальству. Он приблизился и заглянул в свои зеленые, окаймленные лопнувшими сосудиками, невыспавшиеся глаза, а затем отдалился, погладив щеки рукой.

– Мне не до себя.

– Марк вернется – спросишь, что такое беспрекословное выполнение приказа, и при чем тут ты.

Такая апатия и подбитый дух прежде не исходили от Феликса, и Роберт сознавал, что явление это временное, но также он считал, что в моменты, когда совсем нет желания жить, нужно работать. Работа по его разумению запускала генератор энергии, на которой мало-помалу можно было вытащить себя из лужи отчаяния. Роберт полагал, что очень зря жалость к себе не является смертным грехом, потому как она может полностью разрушить человеческую работоспособность и лишить его умения оценивать себя адекватно. Люди, испытывающие жалость к себе, не теряют своей силы, не входят в мрачное состояние, – они только напитываются тонким эгоцентризмом, и единственным занятием их становится приукрашивание собственного горя. Люди склонны преувеличивать. Но одно дело – преувеличивать свои заслуги, и совсем другое – бахвалиться несчастьями, верить и жить в них, поклоняться им за то, что они делают существование хоть немного интересным для человека и окружающих. Феликс еще не понимает, где находится, и что происходит вокруг, но ему эта красота жалости не грозит: не настолько велика потеря. Тот, кто по-настоящему несчастен, цепляется за любой радостный день, так как понимает, что преумножение беды неминуемо приведет его к гибели. Сложность лишь в том, что грусть опьяняет. Когда человеку плохо, но он еще в своем уме, он начинает себя жалеть. И тогда он перестает чувствовать боль от шипов, и они превращаются для него в мягкую колыбель, из которой он не хочет вылезать. Это то, в чем был уверен Роберт. Лебединский скоро очнется и вернется к работе, в конце концов, не будет же он долго убиваться из-за женщины; нужно лишь приказаниями поддерживать его живой вид, когда он сам ничего не замечает. К счастью, у Плетнева было на это право, а у Феликса – служебные обязанности.

– А тебя не смущает, что она так быстро поверила слухам? – спросил Плетнев лейтенанта.

– То есть?

– Ты меня, конечно, извини… – проверил он первую реакцию Феликса. – Но нет ощущения, что она просто искала повод расстаться?

– Я об этом думал.

– Я не настаиваю, но все выглядит так, будто она сначала согласилась выйти за тебя замуж, а потом передумала и испугалась забирать слово. А так получается, что она, вроде, как и не виновата. Что думаешь?

– Не знаю. Я вообще не понимаю, могу ли еще ее вернуть.

– Ну ладно, ты еще с ее подружкой поговори. Может, ваши отношения и в ее интересах тоже.

Лебединский иронично посмеялся и махнул рукой, как бы закрывая тему, само существование которой его расстраивало.

– Где ты был-то с утра? – сел за свой стол Плетнев и выровнял стопку документов. – Я думал, ты в части.

– Карпенко увидел, как я коридор драю, и решил похвалить – заставил срочникам лекцию читать.

– А зачем ты все коридоры-то моешь?

– Ну как тебе сказать? Когда моешь полы, о многом успеваешь подумать.

– Ну ясно. Я, кстати, в прошлом году летом ему тоже урок проводил. Они месяц или два только служили. Я им и дал вводный курс в авиацию. Так они мне выдали… сейчас, как же они сказали… а! «Роды самолетов». Вот. Роды.

– Сто двадцать четвертый, что ли? – посмеялся Феликс.

– Побойся бога! Какой сто двадцать четвертый? Да я был бы счастлив, если б это было про него! Чего я себе только не представлял, пока они мне рассказывали про штурмовики, – закончил смеяться Плетнев. – Надо Трофимова позвать, а то он там заблудится еще.

Капитан вышел из кабинета.

Хотя отбой в части и начинается ровно в десять, спят и солдаты, и машины, и даже самолеты, а офицеры к этому времени успевают убежать домой, и все затихает, кому-то было не сомкнуть глаз из-за целого шторма мыслей в голове, отправленных без адреса, а потому крутящихся всю ночь и затягивающих этот тошный канат повторений и риторических вопросов, от которого невозможно сбежать, потому что он привязан к телу по рукам, и тянется, тянется хвостом, и не согнуть локтя, и не взяться за что-нибудь. Измучив себя попытками уснуть, Феликс выходил в темный коридор штаба, включал свет и принимался мыть полы. Это продолжалось уже целую неделю. Сперва он думал об Алисе, думал, может ли еще разрешить ситуацию, думал, чего хочет сама она, и как ему лучше ее поймать, затем приходил к мысли, что все это бесполезно, и она просто не хочет быть с ним, но после задавал встречный вопрос: «Зачем же тогда соглашаться? Не было у нее, что ли, языка, чтобы сказать обо всем прямо?» Рассуждение перерастало в гадание на мокром бетоне.

«Заметил угол, который забыл помыть, – вернулся, помыл заново, где натоптал. Неужели не легче просто поговорить с ней? Напрашиваться? Караулить ее, что ли? Как обычное безразличие и отказ от быстрого обмена парой фраз могут так сводить с ума? А даже если бы я мог с ней поговорить, стала бы она меня слушать? Нужно подвинуть горшок с цветком, за ним словно никто никогда не мыл. Боже, сколько земли! Он еще и треснутый. В углах приходится мыть руками. Это всегда легче. Угол, мою угол. Как бы потом вылезти отсюда. Встал, опираясь рукой на стену, осмотрел, что помыл. Ну и мусора же здесь… Хотя все же меньше, чем в казарме. Там, как заходишь, тебя от входа и до выхода сопровождают черные полосы от каблуков. Везде. Офицеры все же ходят аккуратнее, медленнее. А почему она не хочет со мной говорить? Ей-то чего бояться? Не съем же я ее, в самом деле. Боится, что не сможет отказать, глядя в лицо? Стыдно ей за то, что взяла кольцо и сбежала? Тогда стыдно должно было быть с самого начала, когда лгала. Но разве же она лгала? Эти тоже не ценят, что имеют. Сначала носятся по казарме, как стая носорогов, а потом жалуются, что полы циклевать заставляют. Думают, прихоть у начальства такая – в чистоте дом содержать. А хоть бы и прихоть, могли бы уж отплатить, ежели родина их кормит и в здоровом теле поддерживает. Все никак не поймут, что армия – это не про скорость и силу, а про выдержку: умение промолчать, выслушать, уступить. Иной раз попадутся какие-нибудь дураки, не сумевшие кулаки за спиной удержать, а потом от них же и слышишь нелестные отзывы об армии и постоянные упоминания дедовщины. Другие, попроще, потрусливее, делают это тайно и наивно полагают, что офицеры не знают об их побегах и попираниях. В самом же деле, все все видят, просто никто не делает поспешных движений. У офицеров есть годами вымуштрованная выдержка, и они спокойно ждут, когда безнадежно увлеченный либерализмом солдат сам закопает себя в своих же идеях. Это маленькие дети, игриво или в слепом неведении стремятся обмануть своего отца, потому что никогда не были на его месте – на месте взрослого и опытного человека – и не знают, какими простоватыми выглядят в его глазах. Легко критиковать свою власть, когда сам никогда не имел к ней никакого отношения. Этим солдатам еще расти и расти, но как же хорошо, что опыт стирает невежество. Алиса говорит одно, а делает другое. Она писала, как ей плохо и как ей меня не хватает, но к себе не подпускает. Это какая-то особенность всех женщин? В этом есть что-то сакральное? Кажется, что я перепробовал уже все, и остается только действительно силой заставить ее слушать, но я, к сожалению, не идиот… Ответила бы мне хотя бы на вопрос о том, почему в принципе не хочет со мной говорить. Когда увижу Риши, три шкуры с нее спущу».

– Кошка драная… – случайно сказал Феликс вслух и вздохнул.

Он посмотрел на проделанную работу. Оставалось меньше половины коридора, как вдруг с чистой стороны послышались быстрые шаги по лестнице, и уже через несколько мгновений на блестящем полу показалась фигура майора Черникова. Тот издалека заметил Лебединского и обратился к нему прямо с другого конца длинного коридора.

– Лебединский, ты, что ли? – крикнул он уставшим голосом.

– Так точно, товарищ майор! – потер Феликс лоб тыльной стороной ладони.

Майор велел оставаться на месте и скоро подошел к лейтенанту.

– Ты что это тут? Дома, что ли, дел нет?

– Нет, товарищ майор.

Черников обеспокоенно посмотрел на Феликса своими прозрачными глазами, оглядел пол, подумал и убрал руки за спину.

– Что ты делаешь?

– Полы мою.

– Вижу, что не картошку копаешь. Я имею в виду, зачем ты это делаешь?

– Работаю на благо родины.

– Ой, Лебединский, твоими бы устами… – осмотрелся он по сторонам. – Все вы так говорите. Так, вот это все убирай, что ты тут понаставил, и иди ко мне. Поговорим с тобой.

Виктор Черников был невысоким, но крепким мужчиной с приятным лицом и русыми волосами. Он быстро передвигался и всегда пугал солдат своим неожиданным появлением, если только они, как сейчас, не стояли к нему лицом. С Лебединским, как с Робертом и некоторыми другими летчиками, Черникова связывали особые отношения учителя и учеников, которые часто по причине любви к своему делу перерастают в детско-родительские. Майор был очень строг со своими подчиненными, не давал им ни много времени, ни нескончаемых попыток на исправление своих ошибок, лишал мнимой помощи, на которую всегда так надеются неопытные бойцы, не умеющие еще до конца брать на себя ответственность, приучал делать больше того, что ждут, и не ради приказа, а ради себя, чтобы самому быть довольным своей работой, потому как, объяснял он, просят сто процентов, а рассчитывают в лучшем случае на пятьдесят, и задача честного офицера – выполнить работу качественно и до конца без напоминаний и прошений, не оставляя после себя позорных половинчатых обрубков. Он заставлял читать книги и учить теорию наизусть, после чего требовал ее дословного пересказа. Разумеется, все считали, что эти издевки не имеют смысла и нужны майору лишь для каких-то своих целей, а само заучивание функций и режимов САУ, когда и так понимаешь, для чего она нужна и как работает, но не имея права забыть или изменить хотя бы одно слово, – полный абсурд. На вопрос о пересказе своими словами он ответил: «Если бы ты понял, о чем речь, ты бы мне рассказал точно так же, как написано в книге, потому что это законченная мысль, и каждое слово в ней единственно правильное, и их нельзя заменить другими своими словами, потому что иначе ты поменяешь смысл, а значит, поменяешь и сам предмет, о котором говоришь». Варианта не соглашаться с такой философией не было, и пришлось учить. Именно поэтому многие, даже самые грозные и пугающие офицеры, удивлялись методам обучения майора Черникова, однако на выходе у него всегда из несчастных страдальцев получались профессиональные летчики, знающие свое дело не только благодаря количеству часов полета, но и накопленным за год знаниям, на деле оказавшимися полезными настолько, что уже и Плетнев с Лебединским не понимали, как можно обходиться в их профессии без дословного знания теоретической части. Кроме того, их натренированные внимание, концентрация и память позволяли не делать двойной работы и крайне быстро получать и перерабатывать информацию, не тратя время на обдумывание и перевод на понятный язык. Более того, их мучение закончилось быстро. Когда они привыкли к правилам игры Черникова, то мероприятия по воспитанию в себе воинского духа стали интересными и забавными, да и сам майор, видя, как меняются личности его питомцев, вспомнил, что у него есть и другие дела, и отошел в сторону. Чего стоил день, когда Черников, поручив друзьям перетаскивать и изучать блоки радиоэлектронного оборудования МиГ-29, забыл про них и ушел домой, а через неделю в качестве извинений (в рамках воспитания ответственности) выбил им две пары хромовых сапог. Гордый стук каблуков весь вечер разносился по плацу, а Черников, довольный, смотрел на лейтенантов, как на родных сыновей.

Майор дождался Лебединского и пригласил его сесть напротив. Проведя с ним бок о бок целый год, он уже выучил повадки своего воспитанника и потому не сомневался, что у того что-то случилось. Слава богу, подумал он, что майоров слушаются и боятся больше, чем капитанов, хотя и те, и те могут отдавать приказы. По причине звания Черникова Лебединский не мог долго сопротивляться и в конце концов рассказал об Алисе. Рассказал, правда, кратко, и ему самому показалось, что майор неправильно его понял. Он хотел подбодрить, но ему не хватало данных о произошедшей ситуации, и поэтому он сделал это грубо и резко, посчитав, что Феликс больше переживает остаться одиноким, чем хочет быть именно с Алисой.

– Ты зачем убираешься?

– Так проще.

– Ты бы еще пить начал: так тоже проще. Заканчивай. Нельзя полы мыть: ты так себя в уныние вгонишь, не делая ничего нового. А если не дай бог руки на себя наложишь – получишь пять нарядов вне очереди! Ты понял?

– Так точно.

– Ты парень молодой, найдешь себе еще. А ту, сам увидишь, как через пару недель будешь дрянью называть, – сказал он будто бы с легким сердцем, а Лебединский решил, что, несмотря ни на что, слишком уважает Алису, чтобы так к ней относиться.

– Ее точно не буду.

10 – 25 мая 2003

– Дрянь! – врезался в желтую стену стеклянный стакан, и его осколки разлетелись по кабинету. – Тварь! Скотина!

Плетнев поднял глаза на друга и задумчиво помотал головой, а затем вернулся к письму Алисы, которое она написала еще в прошлом месяце перед тем, как Лебединский бросил попытки связаться с ней. В нем она и порицала Феликса, и жаловалась на невыносимую тоску по нему, а в конце по-женски саркастично поблагодарила его за все. Рядом на диване стояла коробка, наполненная письмами, билетами и фотографиями, – девичье развлечение. Разбираться со всем этим романтическим барахлом Роберту не хотелось, да и не его это была жизнь. Все воспоминания Феликсу передала Риши, подружка Алисы, с которой он встретился полчаса назад недалеко от воинской части. Бедный Лебединский только стал чувствовать себя лучше, как вдруг разговор с девушкой снова выбил его из колеи.

– И это она мне еще говорит, что я порчу Алису! Какой бред, господи, какой же бред! Я в цирке, ей-богу, в цирке! Ей так больно! – сымитировал он женскую манеру речи. – И ты сам виноват в содеянном, надо было думать, прежде чем переходить мне дорогу!

– Она так сказала?

– Да! Мол, она меня предупреждала, чтобы я не лез к Алисе, а я, гадина такая, еще и замуж ее позвал!

– Ну девки…

– Роберт, я офицер! А меня обвиняют черт знает в чем!

Лебединский снова вскипел и со звоном разбил второй стакан. В дверь постучали. Роберт телепортировался к ней, чтобы обезопасить гостя от вхождения в кабинет к зверю в погонах. Он приоткрыл дверь и высунул голову. В коридоре стояла маленькая женщина с черными волосами – капитан медицинской службы Софья Сергеевна Титова. Она держала в руках лист со списком летного состава.

– Софья Сергеевна! – обрадовался Роберт, завидев ее большие голубые глаза. Они показались ему приятнее, чем глаза любого из офицеров, которые могли бы постучать в кабинет вместо нее. Да и прогнать ее куда легче. – А зайдите-ка вы попозже.

– Я ищу Лебединского. Он не у вас?

– У нас. Но он пока не готов общаться с людьми.

В кабинете снова с нервным криком что-то упало.

– Это он? Может, мне принести чего-нибудь седативного?

– Что, простите?

– Успокоительное.

– Ах да, – обернулся Роберт на Феликса и вернулся к Софье Сергеевне. – Коньячку принесите.

Дверь распахнулась – на пороге теперь стоял и Феликс.

– Софья Сергеевна, меня ищите?

– Да, я вас уже полчаса жду. Вы почему не пришли на осмотр?

– Виноват. Уже иду.

Феликс, извинившись и пообещав позже все за собой убрать, пожал руку Плетневу и последовал по коридору за Титовой.

– За вами, жеребцами, не угнаться, – продолжала она тихо отчитывать лейтенанта, словно школьника. – Я где вас искать должна, а? Вроде взрослые люди… Вы бы хоть сами помнили о себе, а то бегаю, бегаю… Неблагодарно это все.

Заведя его в свой холодный кабинет, пропахший спиртом и лекарствами, как и принято в любом месте, где заботятся о здоровье людей, она продолжила ругаться, но нервность ее высказываний сменилась на усталость от детского поведения мужчин в части, которые лишь за редким исключением вспоминали о предполетных осмотрах. Какую статистику вела Титова или какие эксперименты она проводила на летчиках, никто не знал, но все покорно участвовали в ее исследованиях.

– Посидите пока, – указала она на стул и приземлилась за свой стол.

У самой еще ничего не готово, заполняет документы. Сидит. Очень маленькая, но за столом этого не видно, черные волосы заколоты сзади, на губах кирпичная помада. Она тщательно выверяет данные и все равно пишет своим врачебным почерком, испорченным еще и тем, что она – военный. Надежды на то, чтобы потом прочитать там о себе все, что она наизмеряет, – нет. Хорошая женщина, год назад развелась с мужем и теперь одна воспитывает сына. Всегда добра и ласкова как к офицерам, так и к солдатам, но обижать ее тем не менее никто не рискует, потому что это любимая женщина части, ну и еще потому, что скоро ей дадут майора. Софье Сергеевне тридцать лет, однако Лебединский в этом до конца не уверен. Он плохо знает ее биографию, чтобы делать выводы о ее возрасте и возрасте ее ребенка, и не имеет привычки запоминать все дни рождения, отмечаемые на службе. Она дважды написала дату и время осмотра, уточнила имя Лебединского и его звание и наконец посмотрела на него.

– Как чувствуете себя?

– Неплохо.

Она записала. Не его ответ, а то, что услышала и увидела: спешную речь и сбивчивую мимику – попытку скрыть возбуждение. Феликс вздохнул.

– Сколько спали?

– Часов семь.

– Жалоб на сон нет?

– Нет.

– Дайте руку.

Софья Сергеевна нащупала пульс, и все в кабинете затихло. Оба смотрели на секундную стрелку ее наручных часов, которая, как припадочная, дергалась вперед по циферблату. Лебединский попробовал успокоиться, понимая, что его нервозность из-за Риши отразится на записях в журнале, но его глубокое дыхание не помогло, и пульс все равно был слишком высок. Разумеется, Титовой это не понравилось. Она записала число ударов на отдельную бумажку и принялась мерить давление летчика, но и оно ее не порадовало.

– Если вы не прекратите, я не допущу вас к вылету, – обратилась она к мужчине, будто бы он мог повлиять на свой организм, и поднялась из-за стола. – Давайте-ка сделаем ЭКГ. Раздевайтесь по пояс.

Как послушный ребенок, Лебединский выполнил все указания врача и понадеялся, что хотя бы своими плохими показателями скрасил ее однотонные будни. Титова уже не ждала, что он образумится и улучшит результаты, и просто сердито смотрела то на него, то на свои записи, готовясь сказать, что сегодня он не работает. За окном пели майские птицы и шелестели свежие листья. Кафельные стены светлого кабинета отражали от открытых окон солнце. Воздух был чист и приятен и должен был только укреплять здоровое состояние и дух военных, особенно после такого великого праздника, но Лебединский, весело и бодро маршировавший в полдень девятого мая, почему-то за ночь расклеился.

– Нет, – сказала Титова, принимая полоску регистрирующей бумаги с интервалами и зубцами. – Мне не нравится. Еще одну сделаем.

Получив две одинаково перевозбужденные записи, она недовольно подняла бровь и отнесла их к остальным бумагам. Пахло лекарствами. Когда оба вернулись за стол, она проверила Феликса до конца, переписала данные в журнал и сказала:

– Я не допускаю вас к полетам. Зачем же вы мне говорите, что хорошо себя чувствуете, когда это не так?

Только теперь Феликс перестал наивничать и думать, что уж кого-кого, а его-то точно не коснутся отстранения от работы. Он хотел бы не поверить Титовой, но она говорила серьезно, да и он сам понимал, что ужасное положение – лишение последнего счастья в жизни – отныне реально. А если он не восстановится? Если его здоровье сыграло с ним злую шутку? Ее слова звучали как приговор, и каждый летчик мог поклясться, что не хочет слышать их. Значит, теперь он не годен. Можно заканчивать с карьерой.

Софья Сергеевна закончила оформлять журнал, дала Лебединскому листочек с непонятным орнаментом, выведенным синей ручкой, и попрощалась с ним. Феликс, ощутив сырость вины за свою детскость, стал размышлять о том, как на такое отреагирует Роберт, и о том, чем теперь ему целый день заниматься. Работа всегда найдется, особенно бумажная, но захочется ли ее делать – вот вопрос. Только он подошел к двери, как вдруг почувствовал, что ему требуется помощь врача и по совместительству женщины, и остановился.

– Софья Сергеевна! – обернулся он к ней. – Поболтайте со мной пять минут.

– Это еще что? – изумилась она. – Лебединский, идите!

– Мне нужна ваша помощь. Разве не вы давали клятву Гиппократа? Проявите милосердие, Софья Сергеевна.

– Да что ж это такое-то, а? То вас не догнать, то не выгнать. Гиппократ… Чужие обязанности-то вы все знаете. Свои бы так учили. Хотите поболтать? Приходите завтра.

– Во сколько?

– Ну я не знаю, ну в пять приходите. Только идите ради бога.

– Есть.

На следующий день гневное возбуждение Феликса сменилось на волнение. Он хотел верить, что Софья Сергеевна сможет ему как-то помочь. Он не знал, каким именно образом, но решил, что она врач и ей виднее.

Без пяти пять летчик еще зарывался в отчетах, а спустя две минуты после пробитого часа уже стоял под дверью у Титовой. Она пригласила его внутрь, впрочем не очень радостно, но за прошедший день, видимо, смирилась с его приходом и потому даже предложила чай, от которого Феликс тут же отказался: он пришел получить профессиональную помощь, а не сплетничать. Она же получила от него обещание говорить без намеков и двусмысленных предложений.

– Софья Сергеевна, чай, хорошая вы девушка. Только почему не замужем?

– Вы решили меня пожалеть? – разочаровалась она, услышав один из своих нелюбимых вопросов.

– Нет, нет, мне просто интересно, почему у всех глупых женщин есть мужья, а умные решают быть одинокими?

Феликс говорил и с каждым своим словом все больше сгорал от стыда, но у него не получалось ни сказать чего-нибудь приличного, ни остановиться совсем.

– Вы сами ответили на свой вопрос, – скептически отнеслась она к его фразе. – Не мы решаем быть одинокими, просто вы, мужчины, выбираете глупых.

– Этого не может быть! Всем известно, что выбирает женщина. Это мужчины должны что-то делать, чтобы понравиться женщине. А ей доказывать ничего не надо. Она просто есть. Но только почему, если женщина умная, она тебя в итоге не выбирает?

– Потому что она умная, – улыбнулась Титова.

– Софья Сергеевна, я серьезно. Я уже месяц не могу нормально работать. Я сам не знал, что такое может быть! У меня все валится из рук, и мне плохо. Я не знаю, что делать.

Уже который раз Феликс рассказывает о своей проблеме, но впервые он просит помощи у женщины. Титова положила подбородок на руку и, по-матерински улыбаясь, вздохнула. Она почти не двигалась и все смотрела на своего пациента, переводя его жесты и слова на язык душевных переживаний.

– Ну вы же все поняли, – простонал Лебединский. – Чего вы молчите?

– Жду, когда вы скажете это сами.

Наверное, Феликс был не готов озвучивать свои чувства так прямо, но он же сам хотел к врачу – теперь нужно было сообщить о том, где и как болит, иначе тетя-доктор не сможет ему помочь.

– Меня бросила женщина. Девушка, – глухо сказал он и выдержал паузу. – Невеста.

Софья Сергеевна, размышляя, что делать с этим человеком, погладила рукой стопку документов на краю стола, а затем сделала глубокий вдох и прокашлялась.

– Все-таки я налью вам чаю.

Титова вошла в каморку, где у нее стоял узкий столик и небольшой электрический чайник, оставив Лебединского наедине с запущенной машиной самобичевания. Ей тоже нужно было подумать о том, какой именно помощи он от нее ждет, и сможет ли она ее оказать. С одной стороны, она не психотерапевт, но, с другой, здоровье летного состава – ее служебная обязанность. Вряд ли расставание с девушкой может привести к депрессии, в таком случае ее эмоциональной поддержки должно быть достаточно.

Пять минут обещанного разговора ушли только на кипячение воды, так что Феликсу удалось бесплатно продлить прием. Капитан вышла из каморки с двумя кружками горячего чая и поставила их на стол. К счастью, все уже должны были потихоньку расходиться по домам, а солдат срочной службы она принимает только по утрам, поэтому ворваться в кабинет могло что-то очень срочное, да и только.

– Что вы чувствуете… – начала она рыться в журнале, чтобы вспомнить его отчество, потому как уже взяла на себя роль душевного доктора. – Феликс Александрович.

– Можно на «ты». Я не знаю. Месяц назад я вообще не понимал, что происходит, но еще держался. По крайней мере, мне так кажется. Спустя месяц мне все стало понятно, но теперь я вообще не могу ни о чем думать.

Почти час он посвящал ее в свои проблемы, а она, внимательно следя за его движениями и словами, все больше находила в нем родственную душу. Он был приятен, в меру скромен и абсолютно добр, несмотря на первое впечатление незрелого и нагловатого человека. Про себя Совья Сергеевна назвала его «молодым неглупым лейтенантом» и улыбнулась. За все время она не услышала от него ни одного бранного слова, ни одного оскорбления в адрес бывшей невесты и все смотрела в его сосредоточенные зеленые глаза.

– Три года я делал все, чтобы она была счастлива. Я же все про нее знаю! Я сделал ей предложение. Ну какие еще доказательства нужны? Зачем мне после всего этого ей изменять? Я что, реально похож на идиота?

– Логично, что незачем, – сказала Софья Сергеевна, а сама подумала, что ничуть это не логично, и логика тут вообще не при чем.

– Ну вот почему ты это понимаешь, а она нет?

– Ты злишься, потому что почти схватил ее, а она в последний момент увернулась. Испугалась она твоего напора. Твоя злость – это симптом собственничества. Спроси себя: тебе нужна она или обладание ею?

– Чего? Конечно, она!

– Если б это было так, то сейчас ты был бы за нее счастлив. Ты правильно сделал, что перестал писать и звонить. И Плетнев тебе правильно говорит идти работать. Но не для того, чтобы отвлечься, а для того, чтобы снова увидеть, на что ты способен, и восстановить самоуважение. Ты должен принять, что это произошло и ничего ты с этим не мог сделать, потому что если бы мог, то обязательно сделал бы. И самое главное, ты еще не понял. Ты действительно ее любишь? Или ты любил жизнь с ней, свое спокойствие и стабильность? Подумай об этом на досуге. Но не волнуйся, – взяла она его за руку, – и это пройдет.

Дружба все больше вытягивалась и расслаблялась по мере того, как Лебединский встречался с Титовой на работе. Он не провоцировал пересечения, но, воспринимая это как чудесное совпадение, постоянно натыкался на нее то в штабе, то в столовой, то просто на улице. Софья Сергеевна тем не менее часто оказывалась занята и не могла поддержать летчика с его желанием поболтать в свободное время. Впрочем, Феликс не стремился навязываться и быстро находил себе какое-нибудь дело. Еще бы он сомневался в том, что на службе мало работы! Полноценно поговорить им удавалось только на предполетных осмотрах. Все это привело к тому, что, почти ничего не зная друг о друге, они ждали встречи, словно кто-то приказал им повременить, и уже вот-вот должен был закончиться срок ожидания. Лебединский, не забывающий об Алисе, потому как не мог признаться себе, что не любит ее, видел в Титовой возможность отвлечься от бесконечных переживаний и подозрений самого себя во лжи. Со временем путаница ушла, и на ее место пожаловала ненависть ко всему живому. С Феликсом стало невозможно находить общий язык: он исходил желчью на всех, кто был младше него по званию; не позволял вольностей, и речь его состояла исключительно из смеси мата, сарказма и иронии. Если дело доходило до наказания, то его мозг взрывался от большого количества изощренных идей и фантазий. Плетнев не узнавал в этом неуязвимом изверге своего прежде человечного друга и прямо заявлял, что тот сходит с ума: «Неужели Алиса реально сдерживала это чудовище? Даже мне с тобой страшно в одном помещении находиться». Феликс поменял отношение к себе и теперь оскорблял себя не потому, что расстался с Алисой, а потому, что не сделал этого раньше.

– Меня незаслуженно обвинили, и я же еще и извинялся! – словно прозрев, размахивал он руками. – Может, это мне следовало обидеться, а?!

Выговорившись, Лебединский с задором приступал к службе и уходил в нее с головой. Медицинские осмотры больше не выявляли неполадок в его организме, и это радовало. Он еще не понимал, Софья Сергеевна ли так на него повлияла или просто прошло время, но он полностью вернулся к работе и даже почувствовал, что теперь получает от нее какое-то особое удовольствие. «Отвык, наверное», – рассуждал он. – «Но теперь все будет по-другому».

Просидев в летной комнате целый день (с перерывами на чай с Плетневым), Феликс вышел на улицу. Солнце уже стремилось упасть за горизонт. Он прошелся сначала в одну сторону, до казармы, местами закрытой острыми елями, и закурил. Никого не было рядом. В блестящих окнах отражался сверкающий золотой круг и слепил глаза. Лебединский пошел вдоль казармы, посмотрел на крышу. Из окон доносился гомон. Обратно лейтенант вяло побрел по белому поребрику до угла, остановился под раскидистым тополем, осмотрелся, повернулся налево и пошел дальше, но уже уверенно, будто шел в строю. Несколько солдат с лопатами пробежали мимо, и он проводил их взглядом. Затянулся. Когда сигарета закончилась, Феликс уже подходил к штабу. Тяжелая дверь с трудом открылась, и на крыльцо выскочила Софья Сергеевна в форме.

– Привет еще раз, – радостно сказал Лебединский и придержал себе дверь.

– Привет. Как дела?

– Да потихоньку. А ты что?

– А я к полковнику ходила, – помахала она перед ним тоненьким листиком.

– Что это?

– Мне стол новый дали. Я ходила спрашивать, можно ли старый забрать. Как видишь, можно. Только теперь надо его разобрать. Я хочу его домой отвезти.

– Так попроси срочников, Сонь. Они тебе его быстро разберут, упакуют и притащат куда скажешь.

Титова посмеялась, качая головой.

– Да нет. Зачем они мне? – словно удивилась она его идее. – Я тебя хотела попросить. Если, конечно, ты не против.

– Помочь тебе? Не против.

Что-то освежающее было в том, чтобы возиться со старой мебелью, ведь это был совсем не приказ, а просьба, исходящая от женщины; признание силы и мужской надежности, почти что выбор или хотя бы подтверждение ценности в ее глазах. Давно он не ползал на коленках с инструментами, но, чувствуя, что зрителям нравится этот спектакль, он предпочел думать, что все так и должно быть, и вовсе забыл о времени. Титова пару раз выходила куда-то, но все же в основном находилась рядом, перебирала документы и задавала вопросы. Наконец, когда стол был разобран и упакован, Лебединский отряхнулся и вздохнул: теперь это нужно было переместить к Софье Сергеевне в квартиру. Минут пятнадцать они провели за чаем и разговорами, а потом собрались домой. Девушка еще раз проверила помещение: окна, свет, приборы и шкафы, – провела пальцем по воздуху, чтобы не пропустить ничего, и сказала:

– Только у меня сын дома.

– Да? – ответил уставший Феликс, которому уже не терпелось выйти из кабинета. – Замечательно!

Софья Сергеевна улыбнулась.

– Рада, что тебя это не смущает, – сказала она и вышла в коридор, бренча ключами, а Феликс подумал, что теперь его это смущает.

Подходя к подъезду пятиэтажного дома, Титова посмотрела вдаль, между кустами и деревьями, – на детской площадке играл ее сын. Кто-то из друзей указал ему пальцем на мать, и тот, соскучившийся, побежал в ее сторону. Софья Сергеевна присела на корточки и, протянув руки к сыну, поймала его в свои объятия. С минуту они поговорили, но из этого разговора не было слышно ни слова о Феликсе, который в метре от Софьи делал вид, что считает облака на небе. Послышались какие-то препирания, утешения, и мальчик, смирившись с чем-то, побежал обратно к друзьям.

– Ты зря думаешь, что он ничего не понял, – сказала она, вернувшись к Лебединскому. – Он уже придумал себе бог знает что.

– Так, может…

– Нет, Феликс, даже не думай! Его мать – взрослая женщина, и в том, что у нее есть друг, нет ничего преступного. Пойдем.

Лебединский промолчал, убедив себя в том, что ей, наверное, лучше знать, хотя про себя отметил, что сам испытывал неприятные чувства, когда его мать после развода приступила к поискам нового мужа. Это было сродни уходу из семьи и признанию того, что отец был человеком никудышным настолько, что заменить его другим ничего не стоит. Феликсу было двенадцать, и он мог как-то объяснить себе ситуацию и со временем прийти к безразличию, однако и это было сложно, а что уж говорить про сына Софьи, которому на вид было не больше семи. «Как-то это нечестно, что ли», – подумал он и в который раз сказал себе, что не его это дело.

Пока Феликс обратно собирал стол, Софья мнимой уверенностью показывала, что ситуация с сыном ее все-таки тревожит, но зачем-то продолжала о нем говорить.

– Нужно научиться контролировать свои эмоции, – сказала она. – Я не самая лучшая мать, но я стараюсь не портить ему жизнь. Он у меня упертый и принципиальный. Говорит мне: «Мама, мы должны купить самокат». Мы должны. А я ему говорю: «Дорогой, я деньги не печатаю». А он все равно стоит на своем и говорит, что мы должны его купить, – она вздохнула. – Как все это неудобно… Но я не хочу давить в нем эту решительность. Это вроде как полезно.

Как бы Софья не делала вид, что живет самостоятельную жизнь и ничуть не зависит от мнения сына, она ни на секунду не прекращала говорить о нем, пока Феликс не закончил со столом.

– Спасибо тебе, дорогой, спасибо, – с жалостливой благодарностью посмотрела она на стол и ахнула. – Ты же голодный?

Он подумал, прежде чем ответить.

– Да нет, спасибо.

– Но первым-то было «да». Какие вы, молодые, стеснительные, – хихикнула она и взяла его за руку, чтобы отвести на кухню. – Ты во мне не сомневайся, я женщина хорошая, сам же сказал.

– Ноль сомнений, – усмехнулся он.

– Не скажу, что готовлю лучше всех, но пока меня только хвалили.

«Господи, – думал Лебединский, – кто придумал женщин с их едой?» Софья не обманула, и теперь он был уверен, что это колдовство, потому что смертный человек не может так прекрасно готовить. Настоящее удовольствие расцветало в голове, разгоралось, как пламя, накапливалось, как облака в небе, и вдруг он сказал себе, что ему нравится с ней. Какой она была кроткой и заботливой, такой же она была мягкой и красивой. На закатном солнце, когда она поглядывала в окно, чтобы убедиться, что сын никуда не убежал с площадки, черные волосы отливали бурым и золотым, все ее тело казалось тоненьким, светлая кожа чрезвычайно приятной, а голубые глаза светились, и ресницы бросали на щеки хрупкие тени. Теплый и чистый дом, вкусная еда, улыбающаяся женщина и последующее за всем этим умиротворение век. Впервые за долгое время ему было просто хорошо. И тотчас он понял, что находится у Софьи дома именно потому, что они с ней безмерно похожи, и поблагодарил судьбу за тот разговор в первой половине мая. Софья была готова организовать ему банкет, но как женщина вела себя довольно скромно, допуская только смех над его шутками, покорный взгляд и романтическую печаль, которую так легко развеять, если только сделать шаг навстречу. Ей не нужны были комплименты ее кулинарным способностям: она и так все видела в его глазах – в сердце Феликса уже началось строительство храма в ее честь. Зря он сначала отказывался попадаться в ее силки: они были так искусно расставлены, что запутаться в них было одним удовольствием. «Женщины, – снова подумал он, – те еще охотники».

Скоро Софья остановила свой спектакль, оставив зрителей без последнего акта: нужно было возвращать сына домой, все-таки она еще и мать. Девушка не сомневалась в том, что он еще не нагулялся, и потому не спешила прогонять гостя, как вдруг позвонил телефон, и ей пришлось отойти. Это был бывший муж. Силок ослаб: охотника загрыз медведь.

Девушка вернулась к Феликсу напряженная, рот ее раздраженно искривился, а в глазах пенилось пренебрежение, и казалось, что моргает она только для того, чтобы никто не подумал, что она умерла.

– Пойдем погуляем? – быстро произнесла она. – Не могу в духоте сидеть.

На улице у нее разболелась голова, и она так и не смогла отделаться от впечатлений, подаренных ей коротким разговором с мужем. Теперь Лебединский был уверен, что ему с Софьей не по пути, и не потому, что она все еще зависит от мужа, а возможно даже и любит его, а потому, что Феликс, услышав пересказ разговора по телефону и увидев раздражение девушки от беспрестанно навязывающегося мужчины, вспомнил про Алису. И в мыслях своих он снова перед ней извинился. Софья еще раз поблагодарила Лебединского за помощь, искренне попросила прощения, и, немного поговорив по душам, они попрощались.

Повсюду пахло вечерней черемухой.

16 – 18 июня 2003

Отпуск Лебединского выпал на середину июня, но, если любой человек расценил бы это как возможность провести зеленые деньки на жарком юге или в тени деревьев, где никто не стоит над душой и не требует отчетности, потерянному Феликсу без горизонтов, в общем-то, было все равно, когда ему вручат временную вольную, и, выбирая из немногих, от скучных до еще более скучных, вариантов, как провести свое свободное время, он предпочел съездить с Робертом в родной поселок. Причиной этому решению послужили усталость от пейзажей воинской части и сопутствующие им назойливые портреты военных, отпуск Роберта, частично накладывающийся на те же даты, и что-то потустороннее, беспокоящее Феликса до дрожи в костях. Было бы лукавством с его стороны заявить, что определенность в действиях во имя поездки шла только от его сердца – если бы не Роберт, загоревшийся идеей опустошить пару банок пива в дуэте с жаренным на мангале мясом после сладкого древесного запаха пола в бане, Лебединский бы остался в части, невзирая на замотанность, и продолжил, как мертвец, слоняться от летной комнаты до самолета и обратно.

Он еще отчетливо представлял себе приподнятый острый носик Софьи Сергеевны, ее пышную копну волос и необычно широкую улыбку, которой она любезно приветствовала его каждый раз, когда они пересекались в коридоре. Поводов для гостей она больше не искала и предпочла больше не заводить с лейтенантом личные разговоры между работой. Феликс с легким сердцем и почти спокойной совестью сделал вид, что никакой дружбы между ними не было.

Поселок Скорый благополучно расположился в паре сотен километров к северу от воинской части и встречал своих гостей густой полосой зеленого леса, иногда прерывающейся океанами полей, низин и широких суглинистых оврагов, а затем снова зарастающей ельником и осинником. Бег времени распорядился Скорым, и всего за каких-то десять лет жизнь в поселке, кипучая и славная, затихла. Как брошенный родитель, он уже не получал должного внимания от подрастающих детей и превратился из населенного пункта в сезонный лагерь отдыха. И даже в таком вязком увядании молодежь, некогда проводившая в Скором счастливое каникулярное время, с радостью возвращалась обратно, посвятив теперь его имени известные строки: «Скорый поезд к дому мчится, полечу домой, как птица…»

Небольшой домик в поселке – дом бабушки Лебединского, возраст которого исчислялся десятками лет, стоял на берегу дороги и был отдален от нее на несколько метров густой высокой травы, усыпанной белыми звездочками сныти. Колючий и опасливый донник желтыми щеточками выпрыгивал снизу, будто бы хотел, чтобы и его тоже заметили; а по краю дороги стелились вычурные меховые шапочки себялюбивых цветов клевера и растрепанные соцветия мягкого синего василька. Как острые копья, вытягивались травы и под своей тяжестью покорно ложились вдоль дороги, указывая, зазывая вдаль к стройным пушистым березам и ясеням. Там, где проходила граница между дикой природой и человеческой борьбой с этим недугом, начинался небольшой огород всевозможных культур по грядке на каждую, а за ним кусты малины и крыжовника, вульгарно розовые пионы, нежные флоксы, белая грандифлора, левкой и космеи, пышные, но уже отцветшие шапки сирени и маленький плющик, только начинающий обвивать зеленую деревянную беседку, которая составляла отличную пару самому дому. Такой же зеленый, он глядел двумя низкими окнами на дорогу, еще одно, небольшое и квадратное, украшало здание под крышей. Повсюду летали мухи, пчелы, и, точно маленькие вертолетики, жужжали майские жуки и бронзовки. Небо было чистым, пахло травой и свободой.

Роберт захлопнул дверь машины и потянулся. После трехчасовой поездки по разбитым дорогам Орловщины деревенский воздух, казалось, был мужчине как лекарство. Ветерок стал нежно расслаблять каждую мышцу его затекшего тела.

– Хорошо! – сказал он, крутя головой в разные стороны.

Раскрылась дверь в сени, и возле нее упали пакеты. Лебединский уже было собирался зайти в дом, чтобы поздороваться, но хозяйка вышла сама: она прекрасно слышала, как кто-то подъехал к участку, и мудрое любящее сердце сразу подсказало ей, что это внук. Она не видела его с прошлого года и теперь, обнявшись и расцеловав его, удивилась, увидев вместо Алисы Роберта. Однако женщина быстро собралась; она давно не попадала в компании молодых мужчин, и от их заметного молодецкого задора ей захотелось чувствовать себя такой же юной, поэтому, радушно поприветствовав нового гостя, она оценила его взглядом, заулыбалась и, пока Феликс переносил из машины в дом оставшиеся пакеты, кокетливо завела разговор.

– Вам хоть алкоголя хватит? А то у меня тут настойка на клюкве простаивает, если надо…

– Даже так? – усмехнулся Роберт в изумлении. – Ну, я не знаю, если Феликс…

– А что его спрашивать? Давно он у нас мерило целомудрия? А даже если он откажется, мы ее с тобой тогда на двоих поделим, – подмигнула женщина.

Роберт весело сконфузился и засмеялся. Он хотел обратиться к ней, как вдруг понял, что забыл имя – все, что он помнил, это свое восклицание, когда Феликс впервые произнес сочетание имени и отчества: «Ох, ты ж боже мой!»

– Прошу прощения, – подал он знак, – как к вам лучше обращаться?

– Ко мне? – уточнила она, словно в сенях находился кто-то еще. – Амурова Варвара Афанасьевна я.

«Ну точно, – подумал Роберт, – вот то самое сочетание…»

– Но ты можешь называть меня Варварой, – продолжила она.

– Нет, я так не могу.

– Можешь-можешь. Тебя женщина просит называть ее по имени.

– Ну хорошо, – выдавил Роберт вежливую улыбку.

Молодой человек прикинул, кем эта женщина приходится семейству Лебединских, и примерно рассчитал, что она должна быть матерью матери; или же у них не принято брать фамилию мужа, и тогда она может быть кем угодно. А все-таки она была интересной женщиной, не похожей на других представителей родства Феликса, о которых тот иногда по секрету рассказывал.

– Где Алиска-то? – задала Варвара долгожданный вопрос.

– Я не знаю, можно ли говорить…

– Поссорились?

– Расстались.

Лицо ее вытянулось в ужасе, и видно было, как в одно мгновение теплое воодушевление сменилось беспокойством и переживаниями о своих детях. Схватившись за сердце, она присела на какой-то ящик, стоявший позади нее, и только тихо спросила:

– Как?..

Роберту показалось, что он зря сказал правду, доверившись энергичности женщины, ведь ей, видимо, стало плохо. Он сам начал волноваться, холодок пробежал по спине, и виски напряглись, но Варвара Афанасьевна лишь немного помолчала, а затем снова пришла в себя.

– А-а, – догадалась она, – так он приехал о ней поговорить…

– Нет же! – попытался ее успокоить Роберт. – Мы приехали пить водку, честное слово.

– Ну ты мне не рассказывай, – отмахнулась женщина. – Я внука своего знаю.

Послышались шаги на крыльце, и в помещение зашел Феликс с гитарой. Он аккуратно подвинул брякающие пакеты и рядом поставил инструмент, а потом попытался в полумраке разглядеть бабушку и Роберта, которые тупо уставились на него.

– Вы чего тут сидите?

– А я не знаю, – сказала Варвара и вскочила с ящика. – Тащите все в дом.

Еду достали, инструменты и расходные материалы выложили; алкоголь царственно стоял в центре стола. Варвара Афанасьевна забегала по дому – она принесла настойку, старую бутылку еще советского коньяка; уговорила всех дать ей разрешение сделать пирог и пошла в огород собирать лук. По возвращении она показала все свободные места своей маленькой гостиницы: их было, наверное, слишком много для деревенского домика, снаружи видневшегося совсем крошечным. Тем не менее это не помешало ей пожаловаться на старый раскладывающийся диван в клеточку, такое же кресло и сломанную пружинную кровать, которую она выбросила еще весной. Теперь в комнате на первом этаже стояла железная койка, уложенная оставшимися матрацами так, что невысокий человек на нее с трудом залез бы. Кровать на чердаке (на который, к удивлению гостя, вела не приставная лестница, а самая обычная, маршевая) была странного размера: на первый взгляд она была миниатюрной, прямо детской, и едва ли в нее мог поместиться во весь рост взрослый человек. После слов Феликса о том, что на ней можно лежать и вдвоем, и сопутствующего предложения, мужчины легли, и глаза Роберта округлились: места и в самом деле было достаточно, и даже ноги не касались изножья.

– Это что за магия? – охарактеризовал ситуацию Плетнев.

Устав после долгой поездки, мужчины разошлись по комнатам, чтобы отдохнуть, но окончание перерыва не было обговорено, поэтому состояние бодрствования и зарождающаяся скука были на совести каждого. Чердак остался за Феликсом, потому как был его резиденцией все детство, а Роберт с большим комфортом устроился на первом этаже дома. Открыв дверь в свою комнату, на этот раз один, Лебединский замер, как замирал каждый раз при виде нее: узкий коридор с красным ковром у большой белой печи, которая уже давно не топится; у противоположного окна – кровать, застеленная белоснежными покрывалами с вышивкой и стоячей пирамидой подушки; совсем рядом старенький письменный стол с горячей лампой и книжный шкаф. Мужчина раскрыл стеклянные дверцы, чего он очень давно не делал, но иной раз, ведомая читательским любопытством, делала Алиса, и прошелся глазами по полкам: известная классика в темных коленкоровых переплетах и бумажная научная фантастика, которой Феликс когда-то упивался; истерзанные временем и неаккуратными детскими руками книги, в них выпавшие страницы, черно-белые рисунки, подобие гравюр, с космическими кораблями, звездами, неведомыми цветами и птицами, отважными капитанами и маленькой веснушчатой девочкой в скафандре. Одна, другая, третья – и снова помчались мысли, снова захотелось летать и быть небесным гонщиком, носить комбинезон и чувствовать себя героем из книг.

Любимая лейтенантская проза Гроссмана, Бондарева, Некрасова; темно-зеленые томики Кожевникова со сладкими выцветшими страницами, местами испачканными и исписанными нечаянными пометами всевозможных родственников, толпами приезжавших раньше в поселок. Он открыл книгу, звенящую в голове приятным ветром вдохновенной памяти.

«Звезды еще сверкали остро и холодно, но небо на востоке уже стало светлеть».

И тут же аккуратно закрыл ее и убрал на полку. Открыл другую, словно хотел убедиться, что все буквы остались на своих местах.

«Первый день войны застал семью Синцовых врасплох, как и миллионы других семей».

Закрыл. Убрал.

Тут же хрестоматии и готовые школьные сочинения, календари, детские сказки, учебники... Проектирование электронных аппаратов. Тихий Дон. Очерк теории социализма. Грибная кухня. Джордж Гордон Байрон. Искусство кулинарии. Мифы Древней Греции. Англо-русский словарь. Чекисты Петрограда. Как построить баню. Физика на немецком языке. Экстрасенсорика. Вязание.

Оторвавшись от хаоса памяти, он вернулся к фантастике и тепло улыбнулся.

В комнату постучали, а затем сразу вошли.

– Товарищ Амуров, вы уже расположились? – раздался голос Роберта, и Феликс закрыл шкаф.

– Ты чего, я же не Амуров.

– Да это я так, – махнул он рукой и осмотрел комнату. – Пойдем, Варвара уже всем налила.

Лебединский взглянул на друга и поморгал, уверенный, что не расслышал его.

– У вас с ней такие отношения?

Мужчины спустились на первый этаж, и их взору представился все тот же большой обеденный стол, только теперь на нем было не найти пустого места: со всех углов он был обставлен маленькими тарелочками с тремя видами лука, чесноком маринованным и свежим, черемшой, грибами, квашеной капустой, холодными солеными огурцами, свежей засоленной рыбой, укропом, петрушкой и несколькими бутылками алкоголя; все, что должно быть ледяным, лежало в заснеженных краях холодильника, а все, что должно быть горячим, варилось на плите и запекалось в духовке.

– Ого, – вырвалось у Роберта, и он потер руками.

– А куда это все? – невнятно спросил Феликс.

– Ну вы же сюда не Энгельса приехали читать!

Женщина протянула две полные стопки и предложила выпить за знакомство. Кисловатая терпкость сахарной клюквы задержалась на языке и горячим медом стекла по горлу. Роберт облизнул будто бы ликерные губы и заключил, что этот опыт был для него ценным.

– Вы сами настаивали? – спросил он Варвару Афанасьевну.

– Спрашиваешь! Все своими руками. Вот… как его зовут? – обратилась она к внуку без капли стеснения перед его другом.

– Роберт.

– А фамилия?

– Плетнев.

– Нет, не знаю таких. Ну так вот, Роберт Плетнев, я когда еще в школу ходила, меня отец учил гнать самогон. Так что опыта у меня в этом деле хоть отбавляй. Всем селом ко мне ходили.

– В школе?! – откусил Роберт стебель черемши. – А зачем так рано?

– А черт его знает. Но если что-то нужно, вы говорите. Я вам еще с собой могу дать. Достать вам?

– Пока не надо, – ответил Феликс, – потом.

– Я в школе только матерным стишкам на немецком научился, – посмеялся Плетнев.

– Ты и по-немецки говоришь? – удивилась Варвара Афанасьевна.

– Нет, по-немецки я только подслушиваю.

Несмотря на замечание Феликса о том, что распитие красных стопок в середине дня имеет в себе оттенок богохульства и накрытый стол не сможет стать пустым, он ошибся: целое утро в сборах, походы по магазинам и три часа в дороге дали о себе знать, как только Лебединский сел за стол. Он вдруг почувствовал себя ужасно голодным, а первый сок закусываемой еды показался таким насыщенным и лакомым, что от приличий пришлось отказаться.

Его бабушка, семидесятилетняя темная шатенка, чей цвет еще не полностью сменился серебряными нитями старости, задушевно расспрашивала Роберта о его личности и делилась историями из своей долгой жизни. Она глядела серыми глазами то на собеседника, то на внука, передавая ему какие-то сигналы, которые он едва ли понимал.

– Я с дедом-то твоим, знаешь, как познакомилась? – осенило женщину, когда она услышала, как Феликс назвал Роберта «первым парнем на деревне». – Он как раз с войны вернулся, в сорок пятом, ну и поселился у нас здесь, вон в том доме, где сейчас Людка живет. Ну она не прям в том, тот-то они снесли, но там же. В общем, поселился у нас. Красивый был, умереть не встать! Работал, людям помогал. Все девки на него вешались, а я в стороне стояла, как каменная, но глаз оторвать не могла. Меня мама тогда увидела и вот так сказала: «Варь, не надейся». Ну, понимаете? А девчонки вокруг него, как лисы, вьются да, как курицы, кудахчут, пока он с покоса идет. А он вот так вот распихивает их, ко мне подходит, берет так за плечи и прямо у всех на глазах целует. И говорит: «Женюсь на тебе, Варька. Глаза у тебя пытливые». Ну я к маме и прибегаю, а она суп варила. Я ей: «Мама, я замуж выхожу, мама!» Не поверила мне, думала, что шучу. Я говорю, мол, Мишка Амуров позвал, так она аж ложку выронила, говорит: «Тебе семнадцать, Варенька!» А я так задумалась и говорю: «Ну и что?» А ему двадцать три тогда было, он в девятнадцать на войну ушел. Танкистом был. Медали носил… Помнишь?

Она обратилась к Феликсу, и тот кивнул.

– У меня тоже дед, – вставил Роберт, – только он летчиком был.

– А, и ты как он, да?

– Ну да.

– Ну время тогда, конечно, такое было. Я вот потом Кольку родила в сорок шестом, потом Лешку, Дениса и Лильку с Катюшей… А ты тоже в Воронеже учился?

– Нет, я в Краснодаре. Я из Сочи.

– Да-а? – радостно протянула она. – То-то я думаю, что имя интересное. Наверное, в роду кто-то есть, да?

– У меня папа – армянин.

– А мама?

– Мама – русская.

– Как любопытно! Ну да, у тебя и глаза такие яркие, красивые.

За первые полчаса они успели обсудить семьи, службу, войны, внутреннюю политику, торговлю, огород и ремонт в доме. Наконец, выяснив у гостей планы на вечер, Варвара выгнала своего внука из дома с поручением наколоть дрова и развести огонь, пока она и Роберт разбираются с мясом, но и тут женщина не была проста. Только Феликс вышел за дверь, а варвара Афанасьевна тут же подползла к Роберту и вырвала у него из-под руки тарелки.

– Вот паразит! – сказала она, заглядывая в глаза Плетневу. – Такую девку упустил!

– Думаете?

– Знаю! Это же моя Алиска. Бедная девочка, небось переживает сейчас, а ему хоть бы что. Ой, цо то бенде, цо то бенде…

– Да нет, он тоже о ней думает, – пожал плечами Роберт. Он понимал, что развеселое лицо Лебединского создает впечатление равнодушия, но также он знал, что это лицо держится только до ночи, пока народ ходит где-то поблизости, а затем его сменяет желтая маска апатии и беспросветной меланхолии. Варвара, должно быть, не видит подвоха в его отношении и поэтому злится; стоило бы ей только один раз поймать его в минуту ревностного отчаяния – по его посеревшим безучастным глазам она бы сразу все поняла…

– Добрая моя, красавица… – все причитала Варвара Афанасьевна, меряя шагами шесть метров от стола до раковины. – Ты видел ее? Согласись, что она золото. А какая она умная! Но это даже не самое главное, – она удостоверилась, что Роберт ее внимательно слушает, и продолжила, подкрепляя жестами каждое важное слово. – Им было хорошо. И он был спокоен. Я никогда не видела его таким безмятежным. Никогда.

– Вы думаете, их надо свести?

– О нет, я в любовные дела своих детей не лезу, – открестилась она. – Жизнь сама их сведет.

– Отчего же?

Женщина облокотилась на кухонную тумбу, а затем вернулась к уборке.

– У меня за старшей дочерью, Лилией, парень бегал – Сашка. Хороший был, просто чудо, какой! Плохого слова не скажет, не пьет, не курит, за девками не бегает, только за ней одной. Последние штаны был готов отдать. Любил ее безмерно! Я ей однажды и сказала: любит, мол, тебя парень. Выходи, говорю, за него замуж, горя знать не будешь. Она вертлявая всегда была, все планы какие-то строила, о справедливости просила, уехать хотела. Вот мы с ней и скандалили немного. А потом Лилька как-то поутихла и все-таки вышла за Сашу. Только вот не любила его совсем, не нравился он ей. А я же на что надеялась: что она от его любви подобреет, растает и тоже полюбит, а он и так ее поддержит в этом. Она ж у меня боевая, недоступная. Как видишь, ничего из этого не вышло. Она так и не смогла его понять.

– Вы жалеете о том, что посоветовали ей?

– Нет, что ты! Они прожили вместе пятнадцать лет, а это уже не мало, да еще и двоих детей вырастили. Разве я могу жалеть, когда у меня такие внуки? Ну давай, где там ваши шампуры?

Плетнев, с трудом найдя в пакетах железный сноп, вернулся к столу.

– И, ты знаешь, мне было так странно, когда он ушел. Лилька по нему прямо убивалась, а я думала: «Как же ты это? Ты же его не любишь», – но вот видишь, как оно бывает. Человек – существо по своей сути нелогичное: он ненавидит, при этом плачет и не отдает, но продолжает ненавидеть. Она тогда сразу поехала ко мне, оставила детей одних в городе, ладно хоть Ольке четырнадцать было, и весь вечер и все утро проплакала. Я посчитала, что она взрослая женщина, ей почти сорок лет было, и она должна была справиться со своими эмоциями. Я говорила ей: «Ты о детях подумай, ну ты же умная», а оказалось, что дети были умнее ее. Они как-то философски отнеслись к разводу, даже не знаю, как это назвать… и я подумала, что все это к лучшему. Главное, что дети здоровы, а свои проблемы мы как-нибудь сами решим. Так что, может, оно и хорошо, что Феликс и Алиса расстались, как бы меня это ни расстраивало. Насильно мил не будешь.

На поселок опускалась теплая ночь, расстилая перед собой розовое полотно. Поля скрипели и чирикали, и клубы сереньких мошек невидимо носились по дорогам. Медленно, но упорно топилась деревянная баня. Выполнив все прочие дела, мужчины бесцельно расположились за столом беседки и лирическими разговорами коротали время под оживленный писк комаров, когда из дома вышла Варвара Афанасьевна и сказала, что сама последит за баней, пока Феликс будет показывать Роберту окрестности.

– Сходите-сходите, – настаивала она, глядя на внука и укрывая плечи легким сиреневым платком. – Ванька новые мостки сделал на речке, так там теперь такая красота! А потом мы попросили его туда скамейку поставить заместо старой, женщины мои цветы посадили – так романтично! Такой талантливый парень…

Не имея ни малейшего представления о том, что это за народный герой, Феликс и Роберт дождались, когда пройдет волна восхищения Иваном, и выразили свое согласие сходить туда и посмотреть на его творения своими глазами.

Путь до речки был почти что прямой и занял бы не больше десяти минут, но отсутствие дорог, высокие крепкие заросли и вековые лужи в ухабах сильно увеличили время прохождения маршрута. Наконец они увидели край земли, а на нем маленькую скамеечку, совсем еще светлую, усыпанную васильками и двухцветными космеями. За скамьей начинался спуск к воде – крутая деревянная лестница. Ее ступени всю жизнь, как вспоминал Феликс, были острыми из-за колючей травы, так что нежным девичьим ножкам приходилось осторожно ступать по ним, и иной раз спуск сопровождался визгом и плачем, если на следующей досочке сидел небольшой паук или бегала резвая стайка красных муравьев; перила давно покосились и сильно шатались и скрипели теперь не только от крепкой хватки человеческой руки, но и от несильного ветра. А дальше, с песчаного берега, украшенного замысловатыми корягами разного изящества, по которым все лазали в озорной туманности детства, открывался нежный вид на реку, спокойную теплую воду и обещанные мостки со столбами из березовых бревен. На другом берегу виднелся черный силуэт леса и его отражение на водной глади. Мужчины сели на скамью и закурили. Они говорили о чем-то неважном, смеялись и тяжело вздыхали; каждый подумал, что такая долгая беседа друг с другом состоялась у них впервые за последние месяцы: на службе нет времени, а кроме службы они толком нигде и не видятся, занятые своими делами. Потихоньку темы для разговоров стали их покидать… Затем они замолчали.

Закат опускался все больше, становился гуще и ярче, вода повторяла за ним, как маленькая девочка. Воздух делился прохладой, а потом забирал ее, обдувая приятной мягкостью молодого лета под последние песни малышей-зарянок перед долгой ночью. Зашуршала сзади трава, слилась с хором цикад и кузнечиков. Душа успокоилась.

– Молодые люди… О! Феликс! – послышался женский голос, когда со спины к друзьям приблизилась какая-то девушка. Оба тут же посмотрели в ее сторону, и Лебединский узнал в ней свою старую знакомую. – А то я иду и вижу – сидят два красавчика. Дай, думаю, подойду да посмотрю, кто такие. А это, оказывается, Феликс и…

– Роберт.

– Катя. Очень приятно. Сигаретки не найдется? Спасибо. Какими вы судьбами?

– Да так… Воздухом деревенским приехали подышать, – выдохнул Феликс дым и улыбнулся.

– Ага! Воздухом… Бухать мы приехали, – сказал Роберт, и Катя рассмеялась.

– Ну понятно, понятно… А не хотите зайти к нам домой? – спросила она неожиданно. – А, Феликс? Сегодня у моего племянника день рождения, ему год исполнился.

– Целый год! Вот это да, – покивал Лебединский и повернулся к Роберту, чтобы ему подмигнуть. – А мы без подарка…

– Ничего не надо, все от одного тебя в восторге будут.

– И дел у нас много, да? – упорно продолжал намекать Феликс. – Баня там топится.

– Успеете, мы только на полчасика. И я не приму больше твоих отказов!

– Ну что, нам на него табачным дымом, что ли, дышать? – уже немного раздраженно спросил Феликс. Он нервничал из-за того, что его нежелание идти на детский праздник совсем непонятно этому кругу людей.

– *****, Птичкин, **** ты отказываешься? – внезапно вставил Роберт, чем снова рассмешил Катю. Мужчина жадно рассматривал ее бодрое круглое лицо и фигуру, пока она стояла, облокотившись на скамью со стороны Феликса так, что талия ее казалась уже, а бедра – пышнее. Когда дул ветерок, ее курчавые волосы налетали на глаза, и тогда она элегантно убирала их тонкими пальцами. При таких видах надеяться, что Плетнев откажется пойти за Катей, было просто наивностью. Лебединский, не любивший дом своей знакомой, в котором помимо нее жила еще уймища родственников разных мастей и достоинств, и сейчас с удовольствием избежал бы этой участи, но ему пришлось пойти вместе со всеми.

Это был двухэтажный дом из белого кирпича с самым обыкновенным садом, верандой и темными окнами, коих по поселку было полно одинаковых; но внутри он представлял собой совсем другое измерение: темные стены и полы из тяжелого скрипучего дерева, разбросанные повсюду ковры, пестрый антиквариат вдоль стен и по столам, грубая готическая мебель разного роста, обшитая гобеленом и лоснящимся жаккардом. На первый взгляд атмосфера казалась мертвенно-мрачной, если не знать, что за люди обитали в ней каждый день – сплошь театралы, по сто лиц на каждого. Они, как призраки, ходили по этажам в длинных платьях и то смеялись, то плакали и истерили, избивая все вокруг в упоенном гневе, потому что жить таким количеством людей оказалось сложнее, чем им думалось, когда они возводили такую величавую постройку. Дом не был достроен: второй этаж пустовал красотой и аристократичностью, и с него под крышу вела широкая дубовая лестница – бывшая мечта о третьем этаже. Сколько Феликс себя помнил, помещения были набиты родственниками хозяина: детьми, мужьями и женами, братьями и сестрами, отцами и матерями, и редко когда за один вечер можно было встретить меньше десяти человек. Все это вносило в семью ссоры и долгие дискуссии за обеденным столом; отцы и мужья нервничали, дочери и жены обижались и тонкими голосками отстаивали свои мнения; и если приглашенный гость имел неосторожность согласиться в чем-то с мужчиной, то позже дьяволицы обнажали свои когти и клыки и набрасывались на глупца, доходчиво объясняя ему, в чем именно он был не прав. Разумеется, это были не все причины, по которым Феликс старался не показываться на глаза членам этой семейки.

Катя обеспечила гостям теплый прием, проводив их в гостиную, где стоял лакированный громадина-стол, набитый едой и цветами. По пути она, смеясь, рассказывала Плетневу о том, что же все-таки объединяет его друга и их обитель. Как Феликс и думал, в большой комнате наблюдалось скопление людей: за столом сидели дети разных возрастов и почти бесстрастно поедали салаты с конфетами, взрослые стояли поодаль с наполненными стаканами и сигаретами в руках и о чем-то важно разговаривали. Только теперь не было отца семейства, – осталась одна молодежь. Все обступили пришедших и стали ритуально пожимать друг другу руки, будто бы решили познакомиться снова. Когда все закончили приветствовать и представляться, из своей спальни по-королевски медленно спустилась и прошла в гостиную худенькая девушка с ребенком на руках. Она, ни на кого не глядя, прошла вглубь комнаты; лицо ее было изможденным, шея и руки совсем тоненькие, даже не верилось, что она такими руками может держать годовалого ребенка; карамельные волосы завязаны в слабый хвост, на теле – старое расшитое платье. В отличие от Кати, ей было все равно, как она выглядит в глазах мужчин: скорее всего, она вовсе не спала эту ночь, и сам день рождения ей был нужен не больше поездки на Северный полюс. Это было странно, ведь рядом, весело похлебывая из стакана виски, хохотал ее муж Николай. Почувствовав возле себя присутствие чужого человека, она остановилась возле Роберта и с недоумением заглянула уставшими глазами в его красивое лицо. Молодая мама его не узнала, и у нее появились вопросы. Она стала кругом осматривать присутствовавших в поиске того, кто смог бы ей все объяснить, но, когда она дошла до Лебединского, ее взгляд вспыхнул, словно перед ней открылось что-то ужасное, буря пронеслась по ее телу дрожью, и она мыкнула.

– Привет, Вероника, – сказал Феликс, и девушка, не ответив ни слова, убежала вверх по лестнице.

Возмущенная этим фокусом Катя извинилась перед гостями и предложила им виски и пирожные, а сама пошла следом за родственницей.

Бедная Вероника, укладывая ребенка в колыбель, вся тряслась от эмоций. Через несколько секунд Катя вошла в спальню и с видом полной секретности заперла за собой дверь. Вероника заходила по комнате взад и вперед.

– Кто его сюда позвал?! – прошептала девушка подобие крика, чтобы не дай бог не напугать маленького сына.

– Я.

– Зачем?! – уже громче спросила Вероника и закрыла лицо руками. – Господи, ты бы хоть предупредила, я бы оделась нормально!

Девушка с яростью стянула с себя ненавистное платье и надела черный шелковый халат в пол.

– Я сама не знала, что он приехал. А ты не нервничай, ты и так очень красивая.

Вероника села у туалетного столика и, развязав хвост, взбила длинные волосы, затем отвлеклась на туфли, стоящие под зеркалом, и забыла завязать хвост обратно.

– Я не нервничаю, просто… просто зачем?

– Мужикам было нечего делать, они скучали, а я позвала их на день рождения.

– Нет, я так не пойду, – разговаривала сама с собой Вероника. – Я никуда не пойду.

Катя тихо подошла к ребенку, взяла его на руки и, попросив родственницу долго не сидеть одной и скорее спускаться ко всем, вышла.

Мужчины уже разбрелись по гостиной, когда Катя вернулась с племянником. Она подошла к гостям, которых до сих пор не познакомили с виновником торжества. Те, видимо от отчаяния, пили виски с мужем Кати.

– Познакомься, Феликс, это Андрей.

Феликс встал с дивана, не зная, как по-другому уважить именинника, как вдруг тот посмотрел на него своими большими испуганными глазами чистого озера и спрятал голову в грудь Кати.

– Ой, – сказала она с тревожной улыбкой, – он тебя боится.

– Боится – значит уважает, – вставил Николай, стоявший у окна.

Все посмеялись, и только Лебединский вежливо улыбнулся.

Только Феликс, переполненный странной неловкости, вернулся на диван, к нему как-то резко подсел Виктор, старший брат Вероники и муж Кати, и предложил купить мотоцикл, японский, с минимальным пробегом, всего за двадцать тысяч, на что получил выразительный отказ с искренним поднятием бровей от удивления и замечанием, что покупатель еще не готов к большим скоростям. Тут же присоединился Николай и спросил о намечающейся войне.

– Ничего не можем сказать, – почти хором выдали Роберт и Феликс заготовленный ответ.

– Да не будет никакой войны, мы же не идиоты! – возразил Виктор.

– А если взаправду начнется, вы готовы воевать? – настаивал Николай.

– Давайте сменим тему! – раздался голос Кати в гуле басов. – У ребенка день рождения.

– Это верно, – сказал Виктор. – Ты-то сам еще без детей?

– Да.

– Ну и правильно. Мои вон, – указал мужчина в сторону двух мальчишек, играющих возле горшка с цветком, – два бездельника. Так вот иногда думаю: «Когда я успел их родить? Где моя молодость?» Может, думаю, следовало бы повременить…

– Ничего себе! – отозвалась его жена и повернулась к Феликсу. – Куда ему временить? Тебе сколько лет-то?

– Двадцать шесть.

– А тебе, Роберт?

– Двадцать семь.

– И у тебя тоже нет ни жены, ни детей?!

Череда личных вопросов без смущения была задана Катей обоим мужчинам, и они нехотя на них отвечали, пока девушка не решила уточнить, почему к своему возрасту Феликс до сих пор ничего и никого не заимел. В качестве примера счастливого человека она, разумеется, привела себя, хвастливо упомянув о муже, детях, доме и работе. Узнав, что Катя замужем, Роберт расстроился.

– Ну ты уж не унижай людей, – сказал Николай, и все в конец запутались, кого слушать и на кого смотреть.

– Вот кого стоит унижать, так это Славу! – сказала Катя.

– А что с ним? – спросил Лебединский.

Вячеслав, бойкий холеный мальчик с голубыми глазками и узким ртом, был самым младшим и любимым ребенком в семье. Последний раз Феликс видел его, когда тому было всего десять лет. Сейчас он уже должен был закончить школу и пойти по стопам старших.

– А он не поступит никуда, – пренебрежительно отметила Катя. – Сначала он не учился, потом папа про него забыл, а теперь он пойдет в армию. Какой это позор!

– Да не пойдет он никуда, утихомирься! – рявкнул Виктор.

– Нет, ты не знаешь, как устроен театр! Его с такими знаниями никуда не возьмут!

– Ну, значит, не в театр пойдет, а куда-нибудь еще.

– Вить, это позор! Позор!

Катя вскочила с места и куда-то ушла. Виктор махнул на нее рукой и отпил из стакана виски. Он никак не относился к истерическим выпадам женщин и вообще не имел никакого отношения к театру. Всю молодость он проездил по Европе, чтобы заработать денег и выйти из своего бедного положения, поэтому любой драматизм он воспринимал просто как временную бурю, заканчивающуюся сразу же, как только о ней перестают говорить. Николай, высокий темноволосый мужчина с сильной челюстью, был знаком Феликсу уже около десяти лет и за это время он почти не изменился: такой же непонятный и молчаливый, с чувственным южным говором и странным смехом. Однако когда он напивался, то становился открытым, и смех его был каким-то благородным, и говорил он красиво и страстно, прямо как любой другой член этой семьи; наверно, поэтому он и был женат на Веронике.

Катя, переполненная волшебным энтузиазмом, с шумом открыла дверь в спальню Вероники, и от сильного сквозняка резко и громко захлопнулась дверь на балкон; девушка нашла родственницу неподвижно сидящей на кровати все в том же халате. Лицо Вероники украшал серый безучастный взгляд. Катя тут же подлетела к ней и наклонилась над ухом.

– А у меня для тебя есть сплетни, – протянула она кокетливо. Ее улыбка была слишком радостной, но Вероника не ответила. – Он расстался со своей этой, и никого у него больше нет.

– Что? – подняла собеседница голову и снова расстроилась. – А мне-то что с того?

– Как это – что? Это очень много что. Вероничка, я же для тебя стараюсь, – села Катя рядом и обняла подругу. – Тебе надо с ним поговорить. Ты так быстро убежала, что он даже не успел тебя рассмотреть.

– О чем ты говоришь?!

– Не злись, милая, он будет рад. Правда, спустись к нему, пока он не ушел.

– И что я ему скажу?

– Что угодно. У него хватило вежливости не отказать мне, значит, хватит и на тебя. Только не говори о сыне: мужчины боятся детей как огня.

– Какая же ты дура, Катя! – Вероника встала с кровати и снова заходила по комнате.

– А ты не думай, что я ничего не вижу! Боишься обидеть Николая? Не волнуйся, ты его не обидишь. Во-первых, его уже ничего не обидит, а во-вторых… как же это романтично – встретить свою любовь, когда ты уже замужем и с ребенком.

Катя легла на шелковое покрывало и мечтательно вздохнула. Вероника, неуверенно скрестив руки на груди, злобно смотрела на нее и думала, уйти ей сейчас или остаться слушать этот вздор дальше.

– Вероника, даже если это все не получится, то ты хотя бы узнаешь об этом наверняка… Что мне для тебя сделать, чтобы ты поняла, что я желаю тебе счастья? Любовь мимолетна, это эфемерное дуновение, как легкий бриз, как ветерок в удушающую жару. И единое мгновение ее стоит всех сокровищ мира. Вселенные рождаются, когда влюбленные смотрят друг на друга. Любовь – причина начала и конца войн, она – ветер, гоняющий грозовые облака, огонь под землей, капля меда на языке и все на свете. Если Господь посылает тебе ее, зачем же ты отказываешься? Он никогда не предложит того, с чем бы ты не справилась, от чего был бы один вред. Вероника, я видела его – он несчастен. Утешь его в его страданиях, и воздастся тебе сторицей за твою жертву. Я лишь хочу этого добра для тебя, и, если хотя бы одна минута с ним сможет сделать тебя счастливой, почему бы не бросить все и не взять от жизни то, что она тебе дает?

– Ты все еще забываешь, что я замужем.

– И, видимо, стала пророком. Мы здесь никто. Не мы создали эту жизнь: землю, моря, животных и людей. Но все почему-то думают, что одна ошибка может сокрушить горы. Нет, милая, природе все равно на твои отношения с мужем. Она лишь знает, что ты его не любишь.

– Я люблю его, – сказала Вероника, не думая о муже.

– И вообще, я же тебя не заставляю разводиться. В этой жизни у тебя меньше прав, чем у перистого облака. Так о чем же ты тогда горюешь, когда думаешь о своих чувствах? Эти мысли – песчинка, и она не стоит ровным счетом ничего. А когда на тебя никто не смотрит, что толку каждый раз оборачиваться в страхе? Вместо этого занялась бы делом. Гораздо хуже будет, если ты сейчас упустишь возможность, а потом мы прочитаем в мемуарах Лебединского о том, как от него в спальне спряталась любовь всей его жизни и никогда больше не вышла.

– Дура ты, Катька, – вздохнула Вероника.

Она встала у окна за занавеской и посмотрела вдаль – на пруд в небольшом леске, выкопанный еще ее отцом, на кусты смородины и крыжовника, окаймляющие участок по забору, на старую скамейку у небольшого стеклянного столика на латунных ножках, на котором стояла ваза с водой. Закат разгорелся, был нежным, как кожа с голубыми и красными венами, истекал кровью и целовал алыми губами землю. «Надо бы покосить траву», – подумала Вероника и, взглянув на заросшие анютины глазки возле скамейки, заметила, как к ней неспеша следует маленький Феликс, а во рту у него сухая сигарета. Что-то дернуло ее, и она быстрым шагом пошла из комнаты, придерживая полы халата рукой. Катя подскочила, но едва ли смогла себе объяснить, что только что произошло. Она побежала за девушкой, но почему-то рассчитала, что та должна была вбежать в гостиную. Там ее не было, только присутствующие вопросительно взглянули на Катю. Все были на месте, кроме Лебединского.

Феликс поставил локти на столик и потер руками уставшее лицо. Дым клубился в воздухе, и мужчина зевал: наверное, свежий воздух усыплял его своими душными лесными и цветочными парами. Хмель и пряность туманом обволокли его. Вероника, аккуратно ступающая босиком по траве, показалась перед ним в траурном виде: задумчивые глаза ее и скорбяще приоткрытые губы напугали Лебединского. Поправив халат, она села рядом с ним и попросила сигарету.

– А тебе можно?

– Я не кормлю.

Он достал еще одну сигарету и помог ее зажечь. Вероника, выдохнув первый дым, закрыла глаза и откинулась на спинку скамьи.

– Как у тебя дела? – спросила она.

Феликс пожал плечами.

– Пойдет.

– А где твой друг?

– С твоим мужем общается.

Веронике не понравилась эта фраза, и она передернулась, будто бы от холода.

– А где ваш папа? – спросил мужчина.

– Гастролирует.

– Понятно.

Он посмотрел на нее. Огромные небесно-голубые глаза блестели, длинные ресницы дрожали, и казалось, что она вот-вот заплачет. Трогательные губы обнажили белые зубы с маленькой щербинкой и налились цветом. Вероника была сейчас совсем маленькой и хрупкой, разве что длинный черный халат производил впечатление серьезной величавой женщины, но когда он немного расправился и открыл драматичные ключицы у тонкой шеи, и когда она шмыгнула вздернутым носиком и вытерла слезу, то снова стала шестнадцатилетней ранимой девочкой, какой ее помнил Феликс. Теперь ей было целых двадцать четыре, но ни одной своей черты она за это время не потеряла, разве что больше не завивала каждый день свои роскошные волосы, лишь делала из них крупный низкий пучок и выпускала пряди у лица.

Девушке было холодно в одном шелке, но она продолжала сидеть неподвижно с печальным лицом. Наконец, когда ее дрожь стала заметна даже птицам в небе, Феликс сказал:

– Ты замерзла.

Почему-то он подумал, что после этого замечания Вероника должна просто согласиться с фактом и радостно уйти домой греться, но она только мрачно взглянула на него, будто бы он должен был сказать что-то другое.

– Ты… – начала было она, но сразу же передумала. – Знаешь, чего я хочу? Я хочу, чтобы у Андрея все было только так, как ему нужно. Я хочу, чтобы он был самым красивым, самым умным и самым талантливым человеком на планете. Я хочу, чтобы он брал все, что сможет унести. И я хочу, чтобы любовь его была такая, какую он захочет. Хочу, чтобы все девушки были от него без ума, чтобы он показывал пальцем на одну, и она сразу же целовала его, а другая не могла оторвать от него глаз. А знаешь, почему я этого хочу? Ты, верно, думаешь, что я сумасшедшая, – она вдруг расплакалась. – Потому что у меня этого не было. Ты знаешь, как это ужасно, когда ты никому не нужен? Когда выбираешь не ты, а тебя. Когда встречаешься с парнем только потому, что он это позволил. Когда тебя бросают, потому что надоела. Когда вечно пытаешься угодить, но твои чувства никому не интересны. Знаешь? Нет? А я знаю!

– И ты желаешь такой же участи девушке твоего сына?

– О нет! Я ей этого не желаю! Я желаю, чтобы моя участь никогда не коснулась его. Феликс… если я могу быть откровенной с тобой по старой дружбе, то я хочу, чтобы ты меня сейчас выслушал. Ты знаешь, что мы больше не увидимся. Ты знаешь, в каком я положении, и что я не могу поступиться принципами. Я также не хочу быть притчей во языцех для всего поселка, но горе сложно утаить, когда оно разрывает тебя изнутри. Мне ужасно жаль, что мы с тобой лишились друг друга, и жаль, что только я всему виной.

– Вероника…

– Нет, подожди. Я думала об этом долгие восемь лет. И мне не понадобилось много времени, чтобы понять, почему ты ушел. Но разве молодости не простительна глупость? И разве время не должно забирать с собой все обиды прошлого? Ты знаешь, я была так слаба, когда поняла, что ты чувствовал; я прямо не могла встать, мне надоел театр и вся моя семья. Я тогда думала, что жажду обычной жизни: простая квартира, муж и дети; что искусство никогда не даст мне такого счастья. Ты прости меня за Николая, ты считаешь, что я с тобой играю, когда говорю все это, но это не так.

– Вероника, давай не будем…

Девушка встала со скамьи и медленно, обдумывая каждый шаг, пошла по траве перед Лебединским сначала в одну сторону. Она поставила руку на столик, затем присела на него, оторвалась и пошла в другую.

– Феликс, если бы ты только мог мне поверить! Если бы я могла вернуть твое доверие. Ты не думай, что я это говорю специально, но мне так хотелось умереть. Восемь лет назад. И это был не юношеский драматизм, я действительно не видела смысла. Я корила себя, я ненавидела свое будущее и настоящее, свой характер. Я плакала каждый день. И я помню, как упала на кровать, когда ты уехал, и все поняла. Катя принесла мне шоколад, а у меня не было сил. Но потом я замерла в искусственном спокойствии, словно выпила целую бутылку валерианы, и я подумала, что это к лучшему. Слезы освобождают душу человека от нервов. А откуда взяться силам, когда все занято нервами? Я извинилась перед папой за то, что наговорила ему, а он так отчаянно тебя защищал! Отчитал меня, как школьницу. И мне снова стало так обидно, что отчасти он сам виноват в том, что я вышла такой. Как могла я вести себя по-другому, если меня окружали подобные люди, если я жила в театре? И до сих пор живу… Феликс, дорогой, родимый, я не прошу твоей жалости или понимания, я прошу лишь прощения твоего. Для меня было бы великим облегчением знать, что ты не злишься на меня и не презираешь. Я знаю, что ты добрый. И я знаю, что ты до сих пор любишь меня. По-своему. Но хотя бы тогда тебе было со мной хорошо. Разве женщина в моем положении может мечтать о большем? Я была бы все той же преступницей, если бы думала против мужа. Ты считаешь меня расчетливой идиоткой.

– Я не считаю тебя такой.

– Ты винишь меня во всем.

– Господи, да как получилось, так получилось.

– Нет, ты правильно делаешь. Ты всегда все делал правильно. Мама говорила, что тебе знакомо понятие о чести, а мне – нет, и именно поэтому я так все и вывернула. Но почему никто не думал о том, каково было мне? Ты и сам прекрасно знаешь, каково это – любить и знать, что ничего не получится. Я же не красавица и совсем не умная, и я понимаю, что ты был со мной из жалости. А я так хотела… хотела тебе понравиться. И мне казалось, что эта разница в два года все портит, что это надуманный принцип, который только мешает мне доказать тебе свою любовь. А ты не хотел или боялся, я не знаю… Но, когда я говорила тебе, что нам не стоит быть вместе, я делала это из-за собственного страха. Я боялась, что ты согласишься с этим, я хотела, чтобы ты опроверг это, чтобы ты меня дождался или… Ты знаешь, я была готова ко всему. Мне было не жалко себя, и я тогда думала, что сделаю все, что ты мне скажешь, лишь бы ты не ушел. А ты ничего не сказал. И что мне было делать? В любом случае ты меня бросал. А я потом вспоминала о том, на что уговаривала тебя, и мне было так стыдно! Так стыдно! Какой дешевкой я себе казалась. Ты думаешь, что ты бегал за мной, но на самом деле это я пыталась всеми правдами и неправдами понравиться тебе хоть на йоту. И когда теперь я вспоминаю, как читала тогда «Бедную Лизу» и хотела поступить так же… Только ты не подлец. О, это так по-детски! Я знаю. Я буду молчать, Феликс, потому что теперь ты бог весть что обо мне думаешь.

– Я ничего такого о тебе не думаю, Вероника. Не переживай, все нормально.

Вероника закрыла красное лицо руками и, смахнув слезы, аккуратно потерла его и выпрямилась. Она улыбнулась и решила вспомнить про свое достоинство. Вокруг собеседников витал траур, и все устали. Девушка вернулась на скамью и заглянула прямо в глаза Лебединскому, близко притянувшись. Он посмотрел в ее трепетный волнующийся взгляд и отметил, что не понимает, какого цвета ее глаза. Они были голубыми, на красно-белом фоне лопнувших сосудиков казались невероятно чистыми, но это был не цвет неба, которым привык считать его мужчина, это была замерзшая вода, лед Байкала, уходящий далеко вглубь. Прозрачные. Благородные и ранимые. Единственные в своем роде. Идеальные. В них были тысячи оттенков, от лазури и нежнейшего аквамарина в центре до чернильного сапфира на кайме. Ее глаза были невероятно огромными, просто кукольными, и черные ресницы под жертвенно сдвинутыми бровями уговаривали утешить ее и позволить искупить грехи.

Хлопнула дверь дома: вышел Виктор. Он несколько секунд вглядывался в лица людей в саду, а затем спросил, почему они не идут в дом, ведь все очень хотят видеть Веронику. Она потупила взор и, повиновавшись, встала и ушла. Феликс проводил ее взглядом, а, когда она исчезла в доме, встал и пошел за ней. Виктор сел курить.

В гостиной царило пьяное веселье, идущее, однако, уже на убыль, поэтому всем захотелось песен, трагичных и спокойных. Вячеслав заинтересованно расспрашивал Роберта об армии, делясь самыми страшными опасениями, на что мужчина отвечал:

– Если ты человек нормальный, то и в армии с тобой все нормально будет. Слав, ты вообще не беспокойся, все хорошо будет.

– Я не знаю, это так страшно… Вот хотя бы ваши самолеты. Сколько вы делаете вылетов? Много же. Неужели не боязно беспрерывно использовать самолет?

– Самолет – это в первую очередь машина. А машины созданы, чтобы работать.

– Стало быть, вы машинисты?

– Получается, что так, – рассмеялся Плетнев. – Слушай, пойдем покурим, а? А ты мне остальные вопросы задашь.

Мужчины вышли, а хозяева достали гитару и открыли старое пианино, чтобы Вероника сама выбрала, на чем играть, но та решила, что для пианино ей сил и выдержки не хватит и, взяв гитару, села на обитый табурет, положила инструмент на оголенную ногу.

– Вероничка, давай что-нибудь на русском! – сказала Катя, но девушка покачала головой.

– Феликс, – окликнула Вероника мужчину, который теперь, погруженный в свои мысли, одиноко сидел на стуле. – Ты говоришь по-немецки?

– Я? Нет, не говорю.

– Хорошо.

– Вероника пишет и поет только на немецком, – пояснила Катя. – Не знаю, может ли на других языках, но она говорит, что не хочет, чтобы люди знали, о чем она думает.

– Катя!

Когда гул стих, и все лица обернулись к исполнительнице, та ударила по струнам, как бы проверяя, настроена ли гитара на работу, затем задумчиво дернула одну, потом другую, третью и стала перебирать пальцами. Тихий звонкий голос полился по молчаливой комнате.

Вероника погрузилась в свою песню с головой и едва сохраняла самообладание, вытягивая высокие ноты. Роберт и Вячеслав вернулись перед вторым куплетом и уселись рядом с Лебединским, бесстрастно смотрящим в одну точку. Плетнев удивился, услышав иностранную речь, но виду не подал.

Все молча слушали, а, дослушав песню до конца, поаплодировали. Вероника собралась спеть еще одну: она прекрасно знала, что родственники ее в покое не оставят, хотя это было и приятно. Вдруг Катя аккуратно и резко вырвала у нее гитару.

– Феликс, а теперь ты сыграй нам! Пожалуйста! Мы так давно не слышали твоего голоса! Роберт, ты знаешь, как он поет?

Плетнев улыбчиво кивнул.

Феликс отказывался, предоставляя причины, в которые он сам бы с трудом поверил, но Катя не приняла отказа, и тогда вся комната стала уговаривать его спеть. Наконец, сопротивляться стало бессмысленно: ему уже вручили гитару, и все похлопали перед началом, как хлопают зрители, когда в театре выключается свет.

– Только я песни не пишу.

– Не надо. Спой что-нибудь по душе.

– По душе?

Феликс задумался и мягко постучал пальцами по гитаре, затем глубоко вдохнул и попробовал перебор – один ему не понравился, он сменил ритм. Рука гладила гриф: два пальца на втором ладу, один на третьем, барре для си минора, ми минор, ля минор… и запел. Шуршание детей, не скрытое ничем, немного успокаивало, создавало приятное обманчивое ощущение, что никто не смотрит. Николай, прослушав пару строк, встал с места и прошел туда, где был коньяк, выпил и сел на противоположном краю стола. Катя держала руки в немой молитве и самозабвенно слушала. Виктор смотрел на стакан с остатками виски, крутя его в руке, словно в этом была какая-то философия. Феликс не пел – он озвучивал свои мысли, и потому сразу ушел в себя и даже не заметил, как кончил первый куплет и начал второй.

Вероника тупо глядела в пол. Она осталась на том же табурете у пианино, где исполняла свои стихи, и теперь была дальше всех от Феликса и выглядела ребенком, поставленным в угол за плохое поведение. Девушка выпрямилась и посмотрела на него. Каждое слово в песне отзывалось в ней громко и резко, и она повернула весь смысл на себя. Руки ее похолодели и задрожали, большие глаза устало приоткрылись. Она думала о нем и представляла, что это она должна петь такое и что их история приобретает мрачный и беспросветный оттенок. «Есть ли надежда? – думала она. – А если и есть, то на что надеяться? Разве нужна я ему? Если бы… если бы была нужна… а он на меня даже не смотрит…»

Лебединский, выпавший из реального мира, не замечающий людей вокруг себя, видел только одно лицо и думал: «Как она там? Где она? С кем она? Что она делает? Как себя чувствует? Вдруг ей плохо? Вдруг она больна? А если счастлива? Если ей действительно лучше без меня? Как я хочу, чтобы ей было хорошо, но как не хочу, чтобы ей было хорошо без меня. Какой же я эгоист… Смогу ли я ее хоть раз увидеть? Но в чем я виноват? Почему эта жестокость, эта бессмысленная месть коснулась меня без права победить ее? Как должен был я доказать, что не предавал ее? А если она до сих пор страдает? Как может она не страдать и не мучиться, если я все это чувствую сам? А если ей так же плохо, как и мне, то почему она не возвращается… Господи, что я сделал не так? Что я должен был сделать? Мог ли я ее остановить? Этот бушующий ветер… Она снесла своими порывами мою больную душу. Я не был к этому готов, совершенно не был. Я был уверен, что в истину должны поверить. Но ложь слаще: она жалеет и утешает. О чем она думала? Почему вообще она подумала, что я могу ей изменить? Она всегда так думала? Что я сделал, чтобы она во мне сомневалась так сильно? Что ей сказала Риши? Что… Боже, а если она совсем одна? А я здесь, в этом душном доме, развлекаю назойливых мух… Господи, как мне узнать, что с ней?..»

Лебединский сидел со стеклянными глазами, почти не двигаясь, только пальцы машинально меняли аккорды, и голос срывался с губ, чтобы снова озвучить то, что не может сказать немое сердце. Он перестал чувствовать тепло и холод, перестал слышать посторонние звуки и видеть мир вокруг себя.

Вероника тоже сидела, словно бездыханная, и пыталась остановить подкатывающий к горлу ком, но, не дождавшись конца песни, она вздрогнула, и из глаз ее ручьем полились горькие слезы; она разомкнула губы, чтобы дышать, и в страхе и предвкушении момента, когда проиграет последний аккорд и все начнут аплодировать и, может быть, даже посмотрят на нее, девушка встала, не способная остановить свой припадок, и быстро покинула комнату, прикрыв рот ладонью. От внезапного топота проснулся Феликс и посмотрел на ее проходящее мимо, совсем в паре метров, дрожащее тело, за ним обернулись все остальные, но обделили это событие особым вниманием. Катя что-то сказала, да и только.

Песня кончилась, мужчина встал со стула и поставил гитару к стене.

– Так, все, ладно, мы пойдем, – сказал он прямо и пошел в сторону выхода. Роберт подскочил за ним.

Но тут нежданно-негаданно нарисовался Николай, о котором все уже забыли. Он отважился проводить гостей и уже в коридоре сказал Феликсу:

– Ты что, хочешь своим уходом всем настроение испортить?

Лебединский не понял претензии. Он посчитал, что на этот выпад стоило бы ответить встречным хамством, но уж очень ему хотелось домой.

– Я ей и так настроение испортил, – ответил он, указывая ладонью на лестницу, по которой убежала Вероника. – Зачем я буду ее нервировать?

– Разве ты ее нервировал?

Лебединскому показалось это любопытным: странно, что муж не заметил, как тяжело его жене сдержать чувства к другому мужчине. «Это что, игра? – произнес он у себя в голове. – Или он это серьезно? Она же прямо умирала перед ним. Да-а, должно быть, это счастливый брак». Потом он подумал, что нужно поскорее удалиться из этого дома, еще раз попрощался и ушел.

Как выяснилось, друзья несколько подзадержались в гостях, поэтому они скорее пошли домой с надеждой на еще горячую баню. Стало холодно, в воздухе пахло ветром и цветами, и ничего больше не отвлекало от запахов и звуков. Носы продувало от скорости, и они порозовели, но темп не сбавлялся.

– Интересная девушка, – начал Роберт разговор.

– Кто?

– Катя. Да и Вероника тоже. Ты слышал, о чем она пела?

– Я ни слова не понял.

– А хочешь узнать? Она пела про летчика-истребителя, – шмыгнул Плетнев носом, и Феликс вопросительно повернул на него голову. – Он слишком далеко от нее, и она мечтает о том, чтобы он полюбил ее.

– Понятно, – усмехнулся Феликс.

– А что она плакала? Ты видел?

– Видел.

– Да не, я ничего. Я просто подумал, почему бы тебе не взглянуть на нее, если сама просится?

– Это зачем?

– Не знаю, что между вами было, но, судя по всему, она сильно изводится по тебе.

– Ты что, поверил ей? – как-то легко спросил Феликс, удивляясь наивности друга.

– В смысле? Ты хочешь сказать, она лжет?

– Нет. Просто выдает поверхностность за глубокие чувства. Она же актриса. Она живет в театре. Ты не заметил, какое общество они для нас создали?

– Какое общество они для нас создали?

– А, по-твоему, люди всегда разговаривают так, словно живут в романе?

Роберт не мог до конца понять Лебединского. Для него это была обыкновенная причуда светских людей, но Феликс опирался на разговор в саду, к которому его принудила Вероника. Он знал, что она просто исполняет для него роль несчастной девушки, по молодости потерявшей свою единственную любовь. В сущности же это было не так, и она была довольна своей роскошной жизнью с полотен художников эпохи романтизма, мужем и окружением. Он согласился, что, может быть, у них не все гладко, но уж это его точно не касалось. Чтобы посвятить жаждущего Плетнева в курс дела, пришлось рассказать историю, связывающую Феликса с Вероникой.

Июль 1995

Вероника была средней дочкой в меру известного брянского актера Иннокентия Мельникова. Ее отец в молодости сделал себе имя благодаря таланту и упорному труду, о котором он не забывал даже после рождения детей. В силу такого положения всех его родственников могли практически без проблем взять в театральный институт, и он пользовался этим, решив однажды, что обязан вывести породистую династию актеров, начинающуюся еще с его отца, мелкого лицедея, служившего в ТЮЗе. Справедливости ради, многие в семье действительно хорошо играли еще от природы, но подкрепляли свои способности постоянным чтением, репетициями всего на свете и игрой в домашнем театре. Помимо Вероники у Иннокентия было еще два сына: Виктор, самый старший, и Вячеслав. У отца, ей-богу, был какой-то чудной интерес к букве «В». Виктор, не попавший под раздачу билетов за кулисы, потому как родился и вырос раньше, чем Мельников захотел передавать свою профессию по наследству, всю молодость ездил в Европу на заработки и в конце концов накопил себе неплохой капитал, на который смог снять средненький офис. Позже все недоработки были учтены, и Вероника с Вячеславом уже воспитывались как полноценные служащие театра.

Кроме успешных детей хозяин семейства желал построить большой дом то ли в готическом, то ли в классическом стиле, получившийся в итоге ни тем ни другим и всем сразу: архитекторы из них были, честно говоря, неприличные; колонны должны быть, но деревянные, мрачные; стены желтые, но до них дело не дошло, и остался один кирпич; третий этаж не достроен, лестница спустя несколько лет все еще была деревянной; на горельефе Персей, получающий меч Гермеса в окружении летающих горгон, наверное, впервые в жизни пересекался с ангелами и двенадцатью апостолами.

Внутри эстетическое разрушение дома хотя бы частично остановила Катя, жена Виктора. Она имела странную власть над своим свекром, он иной раз избегал пересекаться с ней и совсем не спорил. Катя, хоть и признавала его влиятельность, также считала, что он стар и толстокож для современной жизни. Когда он уезжал на гастроли, невестка становилась хозяйкой дома, не ставя в известность ни Виктора, ни его мать, так что те будто ничего и не подозревали, продолжая терпеливо потакать девушке.

Вероника показалась Феликсу самой интересной представительницей семьи. Он познакомился с ней еще в детстве, когда вместе с сестрой Ольгой приезжал к бабушке. Однако лето после первого года обучения в летном училище выдалось чересчур насыщенным. Тогда он посетил поселок всего на пару недель и почти не собирался строить новые знакомства, но Вероника сама нашла его. Она постучала в дверь, когда Варвара Афанасьевна куда-то ушла и дома был один Лебединский. Он вышел к ней на крыльцо, и она испугалась, увидев вместо доброй пожилой женщины какого-то мужчину, но затем, прищурившись, пригляделась и вдруг узнала старого друга. На ней была широкая белая рубаха с широкими рукавами, вся в рюшах и оборках, серый расшитый корсет и серая юбка, по деталям очень напоминающая рубаху. Волосы были убраны в затейливую прическу с тугими кудрями, а на шее бархатная черная лента, словно ошейник, перерезала ее пополам. Вероника широко распахнула и без того огромные глаза и побелела, хотя пудра на ней уже заранее сделала это дело. Девушка застыла на месте, всматриваясь в лицо Феликса, и не могла оторваться от него.

– Привет. Ты что-то хотела?

– Да, – наконец-то взяла она себя в руки. – Вот крыжовник. Тетя Варя просила…

– Спасибо. Не зайдешь?

– Нет, нет, спасибо. Мне надо идти.

Она соскочила с крыльца и без оглядки убежала.

Феликс не мог сказать, считала ли она себя частью какой-нибудь субкультуры, но почему-то все время носила черное, и носила изысканно. На следующий день он сам пошел в гости к старым знакомым. Веронику он вспоминал как исключительно добрую и веселую девочку и никак не мог предположить, что она не будет такой в шестнадцать лет. Другими надеждами, при условии, что она не захочет общаться, оставались ее братья и родители. Раньше детвора часто проводила время в актерском доме, потому как он был подобием запасника для сувениров и игрушек из городов капиталистических стран, и сейчас Лебединский с игривым любопытством гадал, вспомнят ли его старые друзья.

Всю время, что он бывал в Скором, дом находился на стадии строительства, прибавлялись только отдельные элементы и велась работа в саду. За прошедшие годы выкопали пруд, посадили рядом дубовую рощу, убрали лишние грядки, так как мать их, Светлана, устала обслуживать никому не нужные овощи. Феликс поднялся по лестнице и вошел в дом, как это было обыкновенно для любого жителя поселка – без звонка и без стука. Мрачный коридор провел его в гостиную, в которой со своих мест уже повставали люди.

– Феликс! – пошел навстречу Виктор и пожал ему руку. – Мы ждали тебя. Нам Вероника вчера сказала. А где Оля?

– Она не поехала.

Катя, еще не знакомая с Лебединским, исполненная загадочности, скромно сидела за столом и пила чай, но как только ее представили, сразу взбодрилась, вскинула голову, чтобы убрать пышные волосы, и очаровательно улыбнулась, чуть поклонившись Феликсу. Тот, глядя ей в карие глаза, подумал, что в этой скромности, похоже, скрывается южный огонь, сила и дерзость, способная любого заткнуть за пояс. В ее пылающем взгляде читалось предупреждение ни при каких обстоятельствах не пытаться с ней спорить и не вольничать.

С охотой Феликс рассказывал молодоженам про себя и, в свою очередь, активно кивая, выслушал их совместную историю. Оказалось, что Катя тоже актриса, но Виктора это ничуть не смущало, а было даже привычно. Скоро вошел Иннокентий.

– Мама родная, Феликс, и ты здесь! Почему-то сразу узнал тебя.

– Здравствуйте, – встал навстречу юноша.

– Что «здравствуйте»? Привет! Не чужие люди. Как ты вырос… Чем занимаешься? Учишься?

– Папа, он учится на летчика, – перебила Катя. – Тетя Варя сказала.

Феликс наклонил голову, подумав, что ему показалось. Но нет – она действительно назвала своего свекра «папой».

– Служишь, значит? Прям вот так? Добровольно? Что ж, это хорошо, – он пожал Феликсу руку в знак уважения. – А где? У нас тут, в Воронеже?

– Да.

– Не ожидал я такого от молодежи… А где Вероничка? Где она там гуляет? Пускай идет сюда!

Катя выпрыгнула со стула и мягкой поступью пошла звать подругу. Иннокентий продолжал:

– А я пруд выкопал, там, чуть дальше если пройти… Меня Вероника просила, не знаю, зачем ей это надо. Ну, я карпов туда запустил. Вроде не сдохли еще. Хотя Вероничка, наверное, хотела бы, чтобы там багрусы плавали.

Он добродушно и полно рассмеялся, как-то по-домашнему – совсем не театрально, а затем налил себе чаю, почесал гладко выбритый подбородок и взял печенье. Он быстро моргал круглыми глазами и шмыгал горбатым носом, пока рассматривал содержимое стола, будто видел его впервые.

– Нет, армия – это хорошо, – снова начал он. – Приятно знать, что туда еще идут по собственной воле. Значит, не все потеряно у нас. Но вообще, конечно, лучше без этого всего. Плохо это все, плохо… Но раз уж есть, и есть люди, готовые служить, то ладно.

Из его слов Феликс с трудом понимал, молодец он или нет. Иннокентий говорил сбивчиво, мысли его были не здесь, не с ними; а говорил он только по привычке, пусть немного невпопад, зато родные не слышали его молчания.

– А что, там прямо армия, да? Вы строитесь, маршируете и все прочее?

– Особенно «все прочее», – ответил Феликс, и Иннокентий гоготнул, запрокинув голову и скрестив руки.

Вышла Вероника в черном муслиновом платье с кружевными манжетиками и воротничком. Темные волосы уложены высоко, и на бледной молочной коже пульсирует кровавое пятно помады. Она молча прошла по комнате, ни разу не взглянув на присутствующих и как бы задумавшись, а потом, вспомнив, что уже пришла, резко развернулась и посмотрела на всех. Пока она прогуливалась от одного конца гостиной до другого, каждый по два раза успел бы отметить ее осиную талию, тонкие руки и грудь, крепко поддерживаемую корсетом.

– Здравствуй, папа, – сказала она. – Витя. Феликс.

Она села на стул, мягко, с ровной спиной, ножки вместе и чуть протянуты вперед.

– А потом куда? – спросил Иннокентий Феликса. – Дальше служить?

Вероника навострила ушки и наклонила голову. Она еще не понимала, о чем идет речь, и желала как можно скорее узнать, кто где служит и зачем.

– Ну а как же!

– А ты иди в гражданку, там же больше платят, – вступил Виктор, и Вероника повернулась к нему.

– Если честно, то меня к самолетам пока даже на пушечный выстрел не пускают. А потом, я не знаю, на чем буду летать. На что посадят – на том и полечу. Хотя вот тот же Су-30…

– Что такое Су-30? – наконец нашла зацепку Вероника и перебила Феликса.

– Самолет, Вероничка, – ответил папа.

– Так ты пилот? – обратилась она к Лебединскому и, не дождавшись ответа, встала и зашагала по ковру. – Ах!

Она отодвинула тюль и посмотрела в прозрачное окно, за которым небо висело в облаках, как в смущенно рваной белой вате, и вдали поднимался большой зеленый холм, на вершине которого росли дубы, липы и сосны, тянущиеся в облака. Мужчины молча смотрели на нее. Сделав глубокий вдох, она резко обернулась.

– Это опасно, – констатировала она и скрепила пальцы в замок, словно молилась, чтобы ее слова оказались простой выдумкой. – Я… я думаю, что опасные вещи совершаются не ради страха, а ради истины… Что-то содержится в этом, это как красота, как… Ну вот люди. Не бывает же такого, чтобы все были одинаково правы? Правду принято отбрасывать в сторону, как грязный мусор, а у лжи и выгоды всегда есть защита, и она страшная и… Я не знаю, как объяснить…

Виктор отмахнулся от сестры и вернулся к собеседникам. Втроем они еще несколько минут поболтали, однако краем глаза Феликс с жалостью замечал Веронику, которую пригласили вниз, чтобы потом пренебречь ее словами, пусть сумбурными, пусть робкими и опасливыми, но чувственными, и оставить ее в одиночестве. Она разочарованно опустила взгляд, с ее лица сползла последняя надежда на улыбку, но уходить сразу ей показалось глупым и слишком ребяческим, поэтому она осталась. Наверное, если бы Иннокентий не отошел и Катя не позвала Виктора, то эта беседа продолжалась бы еще бог весть сколько, но эти внезапные срочные дела освободили Феликса от расспросов и предоставили ему немного времени для Вероники. Он подошел к ней. Она уже не нервно, но расслабленно, будто в каком-то трансе, теребила муслин своего платья и не обращала ни на кого внимания.

– Покажешь мне пруд? – спросил Лебединский.

Она подняла на него свои замерзшие озера, встала со стула, но платья не отпустила.

На улице с самого утра стоял слепящий зной, и Феликс удивлялся, как эта девушка может спокойно ходить в черном платье с длинным рукавом, да еще и в корсете.

– Тебе не жарко? – спросил он.

– Нет. А что?

Она явно солгала, ведь это было невозможно – терпеть такую липкость солнца.

– Почему ты носишь черное?

– Если я сниму, тебе больше понравится? – Вероника остановилась и повернулась к нему с испытующим взглядом. Феликс, совершенно растерявшись от ее напора, только отрицательно покачал головой. – То-то же.

Они пошли по тропинке, уходящей в молодую рощу, прошли мимо кустов смородины, обогнули большой валун, и Вероника ускорила шаг: наверное, подумала, что скоро могут вернуться ее родственники и забрать гостя к себе. Быстро, почти бегом, добрались они до пруда – он был слишком огромным для дачного водоема, и там действительно плавала рыба. Она плескалась, тихо и плавно огибала элодею, стебли стрелолиста и желтой и розовой нимфеи. На противоположном берегу росли яркие желтые ирисы, гортензии, незабудки, а в них, как маленькие светлячки, засели фонарики в ожидании ночи.

– Разве это так уж плохо? – спросила она.

– Что?

– Плохо разве, что я пруд попросила? Некрасиво?

– Нет, очень красиво. Это все ты сама сделала?

– А кто же еще?

– Да ты прямо феечка!

Она улыбнулась. Феликс подумал, что еще никогда не видел такой прелести. Этот маленький райский сад, гений изящества юности и детской сказочности, даже при солнечном свете казался волшебным. Обособленный, в маленькой лесной камере с такими же молодыми стенами, как и сама хозяйка, он призывал к себе, служил ей кельей и лучшим другом. Это была ее гордость; храм, где хранятся самые сокровенные желания и мысли, на стенах которого пишутся имена богов и возлюбленных; святилище, где на золотой алтарь из ирисов возносятся слезы и смех, боль и мимолетное счастье хрустальной нежности. И перед этим творением стояла Она, как монахиня, – в черном муслиновом платье, закрытая почти с головой, – и трепетно молчала. Она была маленькой и беззащитной перед лицом своего могущественного собора, как будто бы потратила все силы на то, чтобы его воздвигнуть, и затем уменьшилась. Вероника не моргала, и в глазах у нее покачивалось спокойствие человечества, спокойствие, какое можно обрести, только увидев перед собой землю обетованную.

– Я счастлива, если тебе правда нравится. Тут прохладно.

– Это из-за воды.

– И слава Богу, – она помолчала. – Если из меня ничего не выйдет, утону прямо здесь.

И звонкий смех странной детской игры залил полянку перед прудом. Ее все равно никто не услышит. Из звуков только дыхание и шелест леса.

– Извини за то, что я наговорила там, перед папой. Я просто глупая.

– За что ты извиняешься? Я тебя прекрасно понял, и мне понравилась твоя мысль. Защита правды действительно иногда обходится очень дорого, но она того стоит. Об этом можно порассуждать.

– Правда? – удивилась она. – Я не думала… А где? Я же правда так считаю. Я столько всего каждый день думаю! Ты бы знал! Иногда даже слишком много! Это смешно, да?

– Нет, почему? – ответил ей улыбкой Феликс.

– Я столько всего думаю, мне есть о чем рассказать тебе. Если только ты меня поддержишь.

– Если хочешь, я могу прийти завтра.

– Хочу ли я? Разве я могу сказать, что хочу? По-моему, это мужчины должны выказывать свое желание.

Она помялась и смутилась, совсем неуверенная в том, что ей стоит говорить так, как ее учили многочисленные романы.

– Хорошо. Я хочу прийти к тебе завтра.

– Я тоже хочу! – воскликнула она радостно. – Только ты не уходи сейчас, день еще не кончился.

С этого дня мужское и женское сердце видели друг в друге единомышленников, разных по структуре и замыслу Создателя, но совершенно похожих на каком-то высоком и немыслимом, необъяснимом уровне. Дни напролет они болтали обо всем на свете и сами не помнили, что уже обсудили, а что еще предстояло разделить и пережить. Они не появлялись дома, уединяясь вдали от людских глаз, в лесах, у рек и озер, ходили до соседних поселков и шли обратно – километры пути превращались в километры красочных историй и нарастающего взаимопонимания. Феликс знал, что Веронику нужно вернуть домой до девяти, – тогда она поднималась в кабинет к отцу и сообщала о том, что пришла и все хорошо, – но до того времени они были полностью предоставлены друг другу. Вероника была чиста и своей искренностью спасала пыльную душу Лебединского, который, в свою очередь, восхищался подругой и жалел о мрачных мыслях в адрес своей семьи; Вероника любила своих родственников, жить без них не могла и безоговорочно прощала им все грехи. Отец был ее богом, а братья и женщины – святыми в золоченых иконах; она молилась на них и ни за что не давала в обиду даже своему сознанию. Да и в остальном она была прекрасна: добрая, радостная и вдохновленная, она излучала свет, как бы упорно не пыталась скрыть его черной одеждой. И даже когда ей было грустно и обидно, это было красиво и утонченно, словно она сошла с картины. И Феликс отдался ей. Он делал все, что она скажет, потому что говорила она медленно и в каждое слово вкладывала особый смысл; соглашался на любое путешествие и забаву, потому что окружающая Веронику атмосфера пленила и хотелось стать частью этого выдуманного мира; если она плакала, что было-то всего один раз после того, как она потеряла свою маленькую черную туфельку с цепочкой и тонкой пряжкой и не смогла найти, Феликс был готов выполнить любую ее просьбу, лишь бы не видеть девичьих слез, бесконечно стекающих по щекам к подбородку. Двое сидели у толстого кедра, возвышающегося на холме над всем поселком: Вероника, сидя на скамье босая, болтала ногами и глотала слезы, пока Лебединский ходил перед ней туда-сюда с оставшейся туфлей в руке и думал, как им преодолеть два километра до дома. С холма шел крутой склон до хвойной просеки (благо, земля была сухой), а затем прямая дорога по лесу до первых участков.

«Нет, она так не пойдет, – сразу ответил он себе на вопрос и отмел дурацкий вариант. – На руках я ее не донесу – лягу посреди леса. Как же так она ее потеряла? Отдать ей свои? – он посмотрел на ноги. – Нет, лучше уж босиком…»

Только он стал собираться с силами перед великим и, вероятно, смертельным подвигом, как вдруг Вероника окликнула его и сказала, что в пяти минутах от кедра есть маленький домик, где иногда ночует их общий знакомый Коля, и, возможно, он там и сможет помочь. Про себя Лебединский сказал: «Она что, обалдела там? Какой еще Коля? Не надо никаких Коль, сам донесу. Зря, что ли, курс молодого бойца проходил?» Он скривился, но по взгляду девушки быстро понял, что неправ, обрадовался и перевел пять минут в секунды, чтобы было легче нести. По пути она рассказывала какие-то истории про отца и про кошек, про брата и про женские стрижки, а потом сама устала и затихла. Приблизившись к жилищу Николая, Вероника настоятельно попросила Феликса не заходить с ней, а подождать на улице, и упорхнула внутрь. Лебединский упал на лавочку подле дома и выдохнул с дрожью в ногах и облегчением победителя. Только сердце успокоилось, Вероника выпрыгнула из сеней в плоских розовых тапочках, совершенно неподходящих к ее образу, но, по всей видимости, ее это не расстроило, и она первой пошла в сторону своего дома. Николай так и не вышел.

Через неделю, когда Феликс сидел в гостиной дома у Вероники, а саму ее куда-то увела Катя (это стало происходить гораздо чаще, так как Виктор уехал в город, и его жене стало скучно одной), в комнату зашел Иннокентий и подозрительно осмотрелся.

– Дам нет? – спросил он и поманил Феликса пальцем. – Пойдем поговорим.

Сорвавшись с места, юноша последовал за Иннокентием в его кабинет, где он был лишь единожды, когда ему любезно устроили индивидуальную экскурсию по дому. Они поднялись на второй этаж, прошли вглубь по коридору и бесшумно вошли в темную комнату. Посреди кабинета стоял тяжелый дубовый стол, окруженный высокими книжными шкафами с ящиками и дверцами, где кроме книг хранился подаренный алкоголь, и уже этот вид заставлял любого, даже самого молодого и неопытного в этом отношении мужчину, завидовать. У правой стены стоял темно-бирюзовый диван и два кресла, больших и мягких, обитых оливковой замшей. Окна зашторены, под ногами не видно пола, и об узоре на ковре можно только догадываться.

– Они уже сказали, что я сегодня уезжаю? – спросил Иннокентий.

– На пару дней?

– Да, только не на пару, а на неделю-другую: есть важные дела, – он сделал паузу, внимательно посмотрев на Феликса, будто ища в нем какой-то знак. – Ну, ты понимаешь. Я хочу, чтобы ты все это время был моим, так сказать, регентом.

– В смысле? Подождите. А как?.. – Лебединский ничего не понял, и с каждым словом вопросов у него становилось все больше.

– А что тебя смущает? Я тебе доверяю. Просто приходи и смотри, чтобы эти ведьмы не спалили дом. В принципе, можешь даже здесь ночевать. А чтобы ты более охотно согласился, я скажу вот что, – он налил виски себе и Феликсу, немного подождал, заставил соприкоснуться стаканами и убедился, что дорогое золото будет выпито, – мне нравится, что Вероника с тобой общается. Вы мне оба нравитесь. Но мне не нравится, что ты всюду идешь у нее на поводу. Ей же шестнадцать, она еще глупая, как пробка от шампанского! Ты-то хоть взрослый человек, тем более, военный – у тебя должны быть какие-то принципы. Не давай девке вскружить тебе голову, а то она может.

Он то говорил эмоционально, раскрывая весь свой темперамент, то успокаивался и превращал свои замечания в монотонную лекцию. Мужчина сел в кресло, поправил свитер, что-то пожевал и встал, чтобы подойти к окну. Феликс молча слушал и еще не разбирал, во что из сказанного хочет верить, а во что нет; решил, что займется этим позже. На языке карамель сквозь утопающую горечь сменилась орехами и растеклась теплом по горлу.

– В общем, я рад, что у вас все так получается, – заканчивал Иннокентий. – Ей это пойдет на пользу. Но и ты возьми себя в руки. Ты меня услышал?

Лебединский кивнул, и уже через минуту был вежливо выпровожен из кабинета. Он спустился обратно в надежде найти в гостиной Веронику, которая смогла бы отвлечь его от противоречивых мыслей, но на диване вместо голубоглазой принцессы в черном наряде сидела Катя. На столике перед ней стояла пустая чашка, и она ее наполнила, похлопав рядом с собой по дивану, чтобы юноша сел на него. Когда ему подвинули чай, пить он его не стал.

– Что сказал? – пропела она невозмутимо.

– Ничего, – пожал Феликс плечами.

– Понятно, – усмехнулась Катя. Она услышала в ответе жалкое подобие мужской солидарности, но решила, что Лебединский не тот человек, которому стоит доверять скелетов из шкафа. Он все знает и все пренепременно расскажет. Но в его смешанном состоянии она видела один плюс – расколоть юношу будет проще простого. – Просто кивай. Он сказал тебе, что у него другая женщина?

– Нет, – протянул он и сразу начал сомневаться в своем ответе.

– Он едет к ней.

– Почему ты так решила?

– Мама знает. Виктор знает. Я знаю. Веронике и Славе не говори. Надо объяснять, почему?

– Не надо.

– Теперь это и твой секрет тоже. Добро пожаловать в семью.

Она улыбнулась и отпила чай.

Полночи Феликс ворочался в попытках уснуть, но суета в его голове не рассасывалась сама по себе, и ему пришлось хорошенько поразмыслить, что теперь делать со всем этим мусором, так беззаботно накиданным в его голову.

Должность регента и само это слово противным залпом ударило и заныло в сознании, он не хотел брать на себя непонятную дополнительную ответственность, да и за кого? Дом полон взрослых людей. Или нет… Все мужчины разъехались по городам, и в доме остались только Катя, Вероника, Вячеслав и их мать Светлана, а это уже много. Не хочет ли Иннокентий сказать, что правда боится Кати? У них, конечно, общение строится с большим трудом, и невестка дает повод для опасения даже тем, кто не принадлежит их семье; кровь ее горяча, но вряд ли она смогла бы выжить мужчину из его дома. Значит, временная замена ему не нужна, и это значит что-то другое, а именно официальное разрешение Феликсу встречаться с Вероникой у нее дома, не шарахаться по холмам и не приходить тайно. Лицедей прекрасно знал, что включают в себя молодые отношения, и предпочел, чтобы все стремительное произошло не на опушке леса, а под присмотром старших. Это был пропуск в семью и скрытые от глаз комнаты. Иннокентий решил объявить о своих догадках торжественно, ему так было легче. Но он ошибся, предположив, что для Феликса мягкость его матрацев была пределом мечтаний. До этой ночи он вообще не думал о Веронике как о возможной женщине по одной причине – он сам был не уверен в себе, и даже год, проведенный в ежовых рукавицах летного училища, еще не убедил Лебединского в том, что он достаточно зрелый, умный и сильный для серьезных действий в отношениях. Он считал, что подобное лишение только подстегивает тягу к развитию качеств его личности, поэтому даже не пытался заходить далеко и ему показалось странным, что отец Вероники так уверен в обратном. До тех пор он от девушки слышал только невнятные вопросы, которые теперь, однако, обретали смысл: кроме дружбы она видела в Феликсе что-то большее и стремилась к нему, а он лишь весело поддерживал ее, рассчитывая, что это все девичьи шутки. Был ли он дураком, не замечающим главного, или его сознание старалось уберечь хрупкую дружбу от непредвиденных ссор и разочарований, он не понимал, но уже начал прикидывать в уме, как ему лучше поступить. Пару дней назад она сказала, что любая дружба когда-нибудь заканчивается, вопрос только в том, что будет последним жестом: поцелуй или взмах руки на прощание. Затем она с ребяческим задором объявила, что между ними началась печальная игра с неслышимым обратным отсчетом, и кто первый закончит дружбу, тот и победит. Только тогда победа уже не будет иметь значения.

Бедная Вероника, она же ничего не знает об изменах отца, и теперь Феликс, будто бы заодно с ним, должен хранить от нее эту тайну, так подло и холодно, а она будет жить и не догадываться, что от нее скрыли. И этот человек еще может раздавать советы о том, как вести себя с женщинами! Лебединский подумал, что все эти грязные новости его вообще не должны касаться, и особенно сейчас они ему ни к чему. Завтра он тоже пойдет к Веронике. Но как же он будет смотреть ей в глаза, когда она снова будет с воодушевлением рассказывать о папе? А самое любопытное, что его жена обо всем знает. И молчит. Они продолжают жить, словно ничего не произошло: обнимаются, целуются и смеются. Неужели каждый из них таит в себе большой обман? В Лебединском намертво засела мысль о принципах. Феликс каждый раз должен брать ответственность за девушку, раз вышло так, что она младше него, – это ему понятно, но каких принципов ему недостает и не поздно ли их приобретать сейчас? Что такое принципы? Следствие ли они дисциплины? Возникают ли они сами по себе? Какие принципы от него ждет Иннокентий? Феликс никак не считал себя человеком с принципами, не считая тех, что исходят от себя по отношению к себе же; а идеология отношений с Вероникой только стала вырисовываться из мягкого серого тумана. Нужно всегда держать в голове, что ей еще нет восемнадцати и никаких притязаний на нее с его стороны быть не может…

«Боже, какие глупости! – подумал он и закрыл лицо руками. – О чем я только думаю?»

Он думал и корил себя за свои мысли, потом снова рассуждал, и снова ему становилось противно от себя. В попытках напичкать себя дешевыми нормами и законами Феликс решил, что Веронике лучше держаться поближе к дому, если вообще из него не выходить, пока отец или Виктор не вернется. Отныне он не собирался исполнять ее желания и делать то, что вздумается сердцу. Как бы с ней не было интересно, он должен сосредоточиться на своей работе и будущем, должен стать серьезнее и, возможно, даже отдалиться. В конце концов он совсем запутался и, вернувшись к тому, с чего начал, закрыл эту тему до востребования. Слишком уж много произошло за день, и в ту же ночь обдумать все невозможно. С проблемами надо спать.

Следующим вечером, сидя по обыкновению в гостиной в обществе Кати и Вероники, Феликс рассказывал им истории из училища, а затем Вероника вспоминала похожие истории из детства в Скором, надеясь, что Лебединский их тоже вспомнит, но он лишь отрицательно мотал головой. Девушки заметили, что с ним творилось что-то неладное: отвечал он скомкано, невпопад, смеялся нервно и все тщательно разглядывал Веронику с ног до головы, так что она смутилась и стала переживать о внешнем виде. Но и сама Вероника была непроста: она разминала руки, будто готовясь к чему-то и то хитро улыбалась, то хмурилась. Девушка ни на минуту не оставила гостя одного и в очередной раз, когда Катя ушла, быстро подсела к нему и испытующе поглядела в глаза.

– Давай сходим ночью на кладбище? – спросила она так, будто позвала в магазин.

– Чего? – Феликс отложил чашку. – Какое кладбище?

– Тут, за холмом, недалеко. Ну пожалуйста! Давай сходим!

– Именно ночью?

– Да! Нужно ночью.

– Именно со мной?

– Одна я боюсь.

– Ах, ты боишься! – рассмеялся он от такого скромного признания. – А я, стало быть, с призраками умею драться, да?

– Ну Феля! – она стала немного нервничать, боясь, что ее предложение строго отвергнут. – Я прошу тебя… Всего на чуть-чуть. У меня там просто одно дело. А некоторые, я вот знаю, туда вообще ходят целоваться по ночам, и ничего!

– Ой, нет, там слишком много людей, – его улыбка растянулась до ушей, а Вероника ничего не поняла. – Они же будут подглядывать!

– Кто? – хлопала ресницами девушка.

Лебединский вздохнул и вежливо улыбнулся.

О чем бы Феликс не думал прошлой ночью, а, как только Вероника заговорила с ним, он забыл про все свои надуманные принципы и поэтому, немного, правда, сопротивляясь, согласился на ее уговоры.

В одиннадцать часов вечера он уже ждал ее у ворот, чтобы пойти на кладбище по ее важному делу. Девушка, увидев из окна Феликса, выбежала из дома, и сама повела его по дороге. На ней было иссиня-черное распашное платье, застегнутое спереди на пуговицы, а из-под юбки светился белоснежным кружевом и оборками пышный подъюбник. Рукава только по локоть стискивали руки плотной тканью с белыми манжетами, и ключицы оголял строгий квадратный ворот. Волосы она не заплела, и они длинными темными кудрями рассыпались по ее плечам. При ней была только маленькая кожаная сумочка с пряжкой.

Дорога на кладбище была неблизкой, и человеку, не бывающему в поселке, показалось бы, что он идет вечность, но Вероника и Феликс прекрасно знали, куда нужно идти. По пути она рассказала, что там похоронен ее дедушка, и она хочет с ним поговорить, но на вопрос о времени суток решила промолчать. Для человека, пугающегося ночного погоста, она шла слишком бодро и даже радостно. Она пояснила это тем, что им нужно успеть до полуночи. Пара прошла по дороге, затем свернула в поле, прошла до леса, за которым была другая деревня, и там, на холме возле маленькой часовни, круто спускаясь отвесными кирпичиками, расположилось старое кладбище. Ни на шаг не замедляясь, Вероника проскальзывала между могилами, а Феликс только и успевал не терять ее из виду, хотя в кромешной темноте это было сложно. Наконец она нашла нужный камень и остановилась, достала из сумочки свечу, зажгла ее и установила рядом, чтобы видеть окружение. Лебединский встал рядом и начал ждать, когда начнется разговор с родственником, а девушка села прямо на землю, вытащила листочек бумаги с каким-то текстом и принялась читать.

Ветер поддувал высокие черные деревья, и они бесперебойно шуршали и шипели, скрипели ветви, стрекотали кусты. Иглами сосны вонзались в беспросветное небо, освещаемые только маленькими звездочками, и колючими юбками нависали над головами. Феликсу стало не по себе от загробного оркестра, и он судорожно объяснял себе слышимые явления, в то время как спутница не обращала на них никакого внимания и продолжала шептать заклинания. Из-за спины послышался стон. Или показалось, и это всего лишь ветер? Стон повторился, но был настойчивее. Про себя Лебединский выругался, но продолжил стоять с невозмутимым лицом. Девушка что-то тихо запела, переходя на вздохи и придыхания, потом продолжила свою речь. Руки расправлялись и поднимались к небесам, грудь вздымалась, и темные волосы бросало из стороны в сторону. На лице была странная сосредоточенность.

Когда Вероника закончила читать, из ее глаз выпали первые горькие слезы, и, разразившись рыданиями, она пала лицом на могильную землю, волосы мягко обрамили ее фигуру. Лебединский, не ожидая такого, поспешил поднять ее за плечи, но она стала вырываться и слезно ругаться, будто бы ее отрывали от собственного ребенка. Своими резкими движениями девушка случайно опрокинула свечу, и та потухла. Стало совсем темно. На секунду Феликс почувствовал, что ему надоели эта игра в колдунов и эта мерзлая прогулка по останкам; от желания спать в нем начало подогреваться раздражение, и Вероника словно почувствовала это, потому что тотчас успокоилась. Она расслабила руки, и когда он ее отпустил, молча подняла с земли сумочку, нашла свечу и, вернувшись к Феликсу, обратилась наверх, туда, где у него должны быть глаза.

– Испугался? – спросила она.

– Нет.

– Совсем? Ни капельки? Ну вот, а я так старалась. Ну ничего. Пойдем домой? Теперь-то точно все будет хорошо.

Вероника пошла обратно той же дорогой, но скоро свернула на повороте и устремилась по другой рыхлой тропинке, огибая ограды и не желая слышать озлобленные шаги за спиной, пока не вышла на соседний край погоста, где странным образом резко обрубался лес и начиналось широкое поле разнотравья, синее от неприкрытого звездного неба. Ветер свободно гулял по полю и рисовал на высокой и гладкой траве волны. Когда Лебединский подошел, девушка повернулась к нему и спросила, нравится ли ему картина. Облегченный от того, что кладбище осталось позади, он проявлял симпатию ко всему, что не похоже на могильный камень.

– Здесь так спокойно… Феликс?

– Да.

– Ты обиделся?

– Нет.

– Вижу, что обиделся. Ты уж либо делай и не страдай, либо, если страдаешь, не делай вообще. Хочешь, кое-что скажу? – она подошла к нему вплотную и попросила наклониться к ней ухом. – Ich liebe dich.

Резко она ринулась вниз по склону, оставив Феликса в недоумении от сказанного. Глупо было бы заявлять, что такие фразы непонятны без перевода, поэтому он только закусил губу, не найдя для себя оправданий. Наконец, он заметил, что девушка снова отдалилась от него.

– Вероника! Стой!

– Сначала догони! – обернулась она на мгновение и продолжила бежать.

– Вероника!

Он спокойно пошел за ней. Кудри летали по воздуху, и платье казалось воздушным зефиром, на котором она плыла по синим зарослям овсяницы и пырея. Вероника убегала все дальше и дальше, пока не стала превращаться в маленького человечка, и Феликс понял, что выбора у него нет – нужно ее догнать. Он, как мальчишка, помчался за ней во всю прыть, желая как можно скорее покончить с этим испытанием и одновременно испытывая какую-то детскую радость и чувство безвременной свободы и полноты жизни. Захотелось кричать во весь голос, и смех, задыхающийся от встречного потока воздуха, беззвучно вырывался из души. В поле было только двое, и ночь осветила простор, разделяя с ними счастье. Феликс совсем забыл о том, что говорил ему Иннокентий прошлым днем, он снова хотел делать все, что желает Вероника, снова клясться и умирать с песнями и цветами, и никто ему больше был не нужен.

Скоро он начал слышать ее звонкий смех, как вдруг с тела Вероники слетело распашное платье и под своей тяжестью упало в траву. Она осталась в белом, будто свадебном, сверкая звездой на темном полотне, но не остановилась. Феликс подобрал упавшее платье и посмотрел вслед – она снова отдалялась, занырнув в высокое поле пурпурного иван-чая. Если бы Вероника распростерла руки и прыгнула, то воспарила бы над травой и цветами. Собравшись с духом, юноша сделал очередную попытку догнать беглянку и, когда наконец он схватил ее за руку, а к тому моменту девушка сама устала и запыхалась, она резко повернулась к нему и, обхватив его голову свободной рукой, поцеловала в холодные губы. Стылый воздух между ними стал жаром, и носы вдохнули пряные ароматы лета. Юная неумолимая жадность фейерверком взрывалась в небе и пробирала все тело. Поцелуй за поцелуем, душа наполнилась жгучим желанием свободы и крепчающей независимости. Единение чувств, владение жизнью, долгожданное вожделение быть тем, кем быть приятно и сладко, и на вершине всего – остановившееся мгновение. Трава замерла. Застыла. Все оглохло. Ночь уже не опустится вниз, не сменится солнцем. Они одни и навечно рядом. Но вдруг снова послышалось перешептывание далеких сосен – нет, жизнь бежит, летит перед глазами, и времени так мало, но все так живо и так вольготно, и кажется, что даже природа радуется новому союзу, радуется и вознаграждает его этим будоражащим сознание пылом и ощущением безграничного могущества.

Голубые глаза закрылись, и щека прижалась к щеке. «Я победила», – послышался едва заметный шепот. Вероника была нежной, как лепесток, необыкновенной незнакомкой в белом платье, и уже он не отпускал ее. Он решил, что если не может противостоять этой женской силе, то хотя бы получит от нее все, что она может ему предложить. А платье ее оказалось ночным: она последний раз показалась в нем Кате перед тем, как уйти, чтобы не вызывать подозрений, и прямо на него надела верхнее, теплое. Феликс заметил это, когда нащупал рукой ее ребра, скрытые только тонким батистом, – они были слишком близкие, слишком голые, – и он мягко отодвинул ее, чтобы осмотреть. Ее чрезмерная открытость, эта юная и беззащитная обнаженность привели Лебединского в чувство. Он быстрым движением накинул ей на плечи черное платье и сказал, что нужно идти домой. Почему-то ему показалось, что он сам виноват в том, что она осталась почти без одежды. Это было неприятное терзание, душащее, тревожащее, противное… Вероника расстроилась и уныло поволочилась за Феликсом, будто отчитанная одним только его взглядом, и совсем не пыталась узнать, что случилось, потому как сама все понимала: в последнее время он часто говорил об этом, но, как и положено молодости, наивно полагающей, что может одним взмахом руки изменить все в свою сторону, девушка надеялась на его незыблемые инстинкты и отсутствие якорей, которые в ее понимании часто мешают созданию чего-то прекрасного.

Ночь Вероника провела в слезах, думая, что ее природная непривлекательность, глупость и неопытность сыграли против нее злую шутку и что теперь она не сможет выйти на улицу и показаться на глаза любому мужчине, ведь все будут с пренебрежением отводить от нее взгляд. Несколько раз она вслух назвала себя бестолковой уродиной, опозорившей себя и всю семью, и все гадала, что именно не понравилось Феликсу, потому что версий было слишком много. Девушка закрывала лицо подушкой, затем подходила к зеркалу и снова убегала в кровать. Она сгорала со стыда до тех пор, пока он не перерос в обиду, а обида не переросла в злость. Упорство и наглость снова взяли над ней верх. Игра ва-банк – привычный способ получения желаемого – не сработала с Лебединским, и Вероника поняла, что теперь не сможет ни на что рассчитывать, а значит, он больше к ней не придет. В таком случае, нужно показать ему, что девушка ни в чем не виновата, что все ее нежные чувства совершенно искренни, она доверилась ему, отдалась, и только он один сух и возгорается, как щепка, если ему что-то не нравится. Как это неприлично! Как он ее обидел! Нужно быть мягче, а за его оскорбление он получит сполна. Да, он получит.

На следующий день Феликс действительно не пришел к Веронике, вернее сказать, он только собирался идти, ближе к вечеру, когда воспламененное сердце успокоится и мысли улягутся. Утро он занял усердной работой, день – отдыхом между страницами старых книг, а вечер – мыслями о том, как бы произошло то, что произошло, работай он и днем.

Сидя на кровати при солнечном свете, он больше рассматривал черно-белые картинки, чем читал, потому как читать у него не получалось, и приходилось по пять раз пробегать глазами по одним и тем же строчкам. Он потер глаза и снова взглянул на страницу.

« – Алиса, пойми меня правильно. На всей Земле есть только двадцать миелофонов. Они распределены между крупнейшими институтами и медицинскими центрами. Кристалл в центре миелофона настолько редок, что за последние годы восемь экспедиций обшарили астероид Власту и нашли только двадцать шесть.

– Папа, ты решил мне лекцию читать? – удивилась Алиса. – Я это отлично знаю. И обещаю тебе: сегодня же, как только кончу опыт с пустотелом, верну его в клинику. Ты же знаешь, мое слово твердое. А что, если все-таки пустотелы немного думают? Именно когда цветут?»

На иллюстрации профессор Селезнев шел рядом с дочкой и артистично размахивал руками.

« – Где моя доченька? – сказал толстяк тонким голосом. – Где мое сокровище? – И он, широко раскрыв толстые ручищи, пошел прямо к Алисе. – Идем, идем домой, в семью, к папе и маме, – говорил толстяк, надвигаясь на Алису, как паровоз.

– Нет! – закричала вдруг Алиса. – Не смейте подходить ко мне! – Она сидела в кровати, прижавшись спиной к стене и закрывшись одеялом до самого подбородка. – Не смейте! Вы никакой мне не отец! Я вас где-то видела, но вы мне не отец!

– Стойте! – крикнула Юлька, которая сразу поверила Алисе. – А то я буду кричать, а вы еще не знаете, как я умею кричать.

– Погодите, – остановил толстяка Алик Борисович. – Не надо нервировать детишек. У вашей дочери было сотрясение мозга и травма. Она потеряла память. Она вас не узнает, и в этом нет ничего удивительного. И ты, девочка, не волнуйся. Сейчас мы все вместе вспомним, и ты поедешь домой, все будет хорошо. А ты, Юля, не кричи. Зачем кричать, когда в соседних палатах спят больные дети. Зачем их будить?

– Алиса, неужели ты забыла своего дорогого папочку? – сказал толстяк плаксивым голосом. – Ты забыла, как мы с тобой летали на…»

При этих словах в комнату постучали, и Феликс сразу же закрыл и спрятал книгу, будто бы испугался, что увидят, как он интересуется детской литературой. Он разрешил, и в комнату вошла Вероника в скромном ситцевом платье в маленький цветочек, без кружев и рюш, с простым поясом, не стесняющим ее талию. Она была другой. Феликс долго рассматривал ее, не веря своим глазам. Вместо пышных и спутанных королевских кудрей она заплела две темные косы с голубыми бантами. Девушка тихо прошла по ковру, и в ней больше не видно было прежней утонченности и таинственной закрытости, не было и мертвенной бледности на молодом лице; глаза стали ярче, теплее, губы впитали в себя персиковую рыжину лета. Вероника вошла не призраком или вампиром – теперь ее хотелось называть девушкой, потому что она наконец-то превратилась в нее, ожив. Она стыдливо села на стул и с грустью вздохнула, словно совсем не заметила, как на нее смотрят. Пока Феликс думал, что ей сказать, она начала:

– Я хотела с тобой поговорить, – опустила она взгляд в пол.

– Да? О чем?

– Ты знаешь, я всю ночь думала… – она подняла глаза. – Ты был прав. Я действительно слишком маленькая. Мама говорит, что я еще маленькая, ты говорил. Я знаю, что ты не будешь ждать, когда я вырасту и поумнею. Сначала я думала, что ты ненормальный, раз так избегаешь меня, думала, что у тебя проблемы, но теперь я поняла, что ты прав. Я знаю, что ты считаешь меня малолетней грязной девчонкой…

– Нет, я просто…

– Нет, молчи!

– Ладно.

– Я правда ужасна. Слишком ужасна для тебя. Да и на что вообще я могла надеяться? Не сегодня завтра ты уедешь и забудешь обо мне, а я оставила на себе такой след. Ты прав в том, что мы разные. Ты считаешь, что между нами пропасть. Ты думаешь, что я не могу тебе ничего дать. Тебе противно от меня, вчера я это увидела, когда ты так грубо оттолкнул меня. Я не знаю, ты можешь думать про меня, что хочешь, но я хочу, чтобы ты знал: мне обидно, очень обидно! И вчера мне было больно еще и от того, что я теперь все знаю про отца, и ты можешь больше не скрывать этого.

Лебединский, раскидывающий броские суждения Вероники по сторонам «правда» и «неправда», вдруг поднял на нее удивленные глаза; тут же он попытался вспомнить, не сказал ли ей чего прошлой ночью. Какая же она отчаянная, если все знала и доверилась Феликсу, а он, ничего не объяснив, отвел ее домой и оставил наедине с голодными мыслями и девичьим складом ума.

– Я вчера сняла черное не потому, что тебе не нравится и ты просил его снять, а потому, что он говорил, что мне идет. Ради него я была той, кого ты не понимал. Мне стыдно перед тобой, Феликс, и я хочу сказать, что больше не буду тебя трогать. Я уважаю тебя и люблю, и чтобы не было больно ни тебе, ни мне, я больше не попадусь тебе на глаза. Не говори, что ты больше не придешь ко мне, я это и так знаю, и об остальном могу сама догадаться.

Вероника встала, извинилась и выбежала из комнаты, оставив Феликса в недоумении. Из всей речи Вероники он мало во что вникнул и мало с чем согласился, но одно он понял наверняка – его бросили. По какой причине – неизвестно. Еще раз он проговорил про себя высказывания девушки, непонятно откуда взятые, и все злополучные суждения, которые, по ее словам, исходили от Феликса. Сам же он об этом впервые слышал. Разговор был недолгий, но тогда казалось, что он не закончится никогда.

«Наверное, это к лучшему», – подумал Феликс и пошел работать.

Однако к ночи пустота, оставленная Вероникой, начала ныть и пульсировать. Откуда-то появился страх и сожаление о том, что он потерял нечто важное и дорогое, а главное, что произошло это так глупо, так легко, и по той причине, что он ничего ей не сказал, все думая о назойливых нормах. А зачем, когда дело касается любви, нужны эти дурацкие принципы, если из-за них происходит недопонимание и все только разваливается? Какие принципы могут быть, если человек влеком чувством? Принципы, правила, законы – это все математика, это строгость и конкретность, конкуренция прямых, при которой мир покрашен только в один цвет, и чем сложнее становится оттенок, чем больше по нему проходит линий, тем больше появляется законов для существования такого мира, и тем меньше места для случайностей и совпадений. Эмоции же никак не строги и ни в коем случае не конкретны; их невозможно объяснить, невозможно пощупать и даже описание их дается с трудом. Разве что можно измерить их силу, ведь после ухода Вероники, Феликс почувствовал, как сильно хочет вернуться к ней. Но одна ли сила у счастья и у горя? И если так сильно плохо без Вероники, то будет ли так же сильно хорошо с ней? Если с силой бросить в воду камень, то брызг будет больше, чем если просто уронить его. «И если я придал своим чувствам большую кинетическую энергию, – думал Феликс, глядя в потолок, – если превратил их в порыв, то у поверхностного натяжения морали просто не будет шансов, и она расплещется вокруг моего порыва, и сама, разъединенная, превратится во что-нибудь другое, в новую мораль, в чистое понятие. Я не могу стоять на месте. Влияние чувств на мораль должно быть больше, брызги должны быть больше, чем от упавшей в лужу скромности. Энергия должна превращаться. Мир должен меняться, – он повернулся на бок. – Я стою на мосту и передо мной бесконечный поток реки, сильный, бурлящий, сбивающий на своем пути прилипшие к земле ветки и толпища травы. Если бросить камень в эту реку, разве его след будет важнее потока? Не-ет, здесь нужен камень побольше. Огромный, тяжелый булыжник, падающий прямо с неба. Он разобьет эту мелкую речку. Чем сильнее мораль, тем сильнее нужны чувства, чтобы ее побороть. Но моя любовь не булыжник, а ее мораль не кипящая река. Это она бросала в мою реку свои маленькие камушки и не понимала, почему они не останавливают ее. У нее не было других камней, а я мог остановить движение своих громоздких и наивных принципов и норм, но не помог ей. Конечно, она решила, что я не разрешил ей…»

Когда Феликс собрался с мыслями, а это произошло к середине следующего дня, все досконально обдумав, он отправился к Веронике, чтобы объясниться с ней. Совершенно забыв про свои заботы, он думал только о ней и о том, как обидел ее. Естественно, что ночные размышления заставили его преувеличить печаль девушки, так что она в его представлении убивалась и не выходила из комнаты, и преуменьшить свои заслуги. Он мужественно шел на плаху ее разочарования, не до конца уверенный в том, что вообще собирается ей говорить; верил, что сердце в нужный момент скажет все за него.

В доме было тихо и темно. Феликс прошел в пустую гостиную, затем в летнюю столовую, на кухню, поднялся на второй этаж, но там тоже было пусто. Из комнат никто не отвечал, и Лебединский уже было подумал, что все уехали и не закрыли дом, как вдруг из своей комнаты вышел маленький Слава.

– Привет. А где Катя? – спросил мальчик.

– Привет. Я не знаю. А где Вероника?

Слава пожал плечами. Он был спокоен, спокойнее Феликса, и просто пошел вниз. Юноша последовал за ним.

– Мне нужна Катя, чтобы она достала мне из шкафа батарейки.

– Давай я достану.

– Нет, ты не достанешь. Они высоко. Только Катя может их достать.

Он спустился по лестнице на первый этаж и прошел в столовую, в которую только что из сада вошла Катя. Она закрыла за собой дверь и сняла уличные тапочки.

– Катя! – возмущенно крикнул Слава. – Ты должна мне достать батарейки!

Девушка не ожидала такой напористости от младшего родственника и подняла растерянные глаза на следовавшего за ним Феликса.

– Феликс? – спросила она, гладя по голове дергающего ее юбку Славу. – Ты к кому?

– Мне нужна Вероника.

– Зачем?

– Я хочу с ней поговорить.

– Она же тебе вчера уже все сказала.

Он замер, вопрошая самого себя, откуда она об этом знает, но сразу объяснил, что это Катя и этим все сказано. От нее не утаишь даже самой маленькой тайны, и логично, что для Вероники, оставшейся одной, просто не существовало другой поддержки. Затем он подумал, что это его личное дело, и Катя не должна задерживать его своими дерзкими фразами. Феликс спросил еще раз.

– Тебе что, больше всех надо?

– Да, мне больше всех надо.

– У пруда она, – закатила Катя глаза и пружинистой походкой она пошла искать Славе батарейки.

Лебединский отправился к пруду, представляя, как Вероника сидит там одна и, чего доброго, плачет. По мере приближения к месту он стал различать голос Вероники. Она с кем-то разговаривала. Неужели сама с собой? Или с рыбами? Гладкая поверхность пруда отражала шепот и голоса, и маленькие дубки, не успевая вырасти и закрыть собой природную комнату, пропускали звук. Она говорила не одна, и Феликс замедлил шаг. Мужской голос, не похож ни на отца, ни на Виктора. Может, ему кажется? Наконец, подойдя достаточно близко, чтобы все видеть и слышать, но недостаточно, чтобы стать замеченным, он остановился и увидел следующее: Вероника в полном воодушевлении рассказывает о своих планах на театральные роли и представляет, как будет их играть – но кому? – Николаю. Лебединский недовольно сдвинул брови и скрестил руки на груди. А Вероника в длинном розовом платье танцевала у пруда, и Николай, как истукан, стоял и смеялся, а потом она подплыла к нему и впилась в его губы своими. Тот обнял ее за талию и повалил на землю. Подавившись воздухом от изумления, Феликс решил не следить за развитием сюжета и ушел. В гостиной он снова встретил Катю, обменялся с ней взглядами и молча пошел домой.

Сначала он не понимал, как такое могло произойти, о чем думала Вероника, и в чем была лично его проблема; затем он злился на нее, порицал поведение, сопровождая неосмысленной бранью; винил себя, потом ее, затем Николая; хотел вернуться и не мог, хотел объясниться, но не знал, что говорить. Так продолжалось два дня. Он больше не видел Веронику и ничего о ней не слышал.

Ночь стояла свежая, тихая и теплая. Необъяснимо для себя Феликс проснулся во втором часу. Он открыл глаза и почувствовал, что дышать стало легче: то ли воздух стал плотнее и прохладнее, то ли Феликса отпустило что-то, что держало его все это время, как в тисках. Вдруг он почувствовал себя очень грязным, прямо вымазанным в глине разврата и лжи. И Вероника показалась ему собой – не готической принцессой с ранимой душой, которая разбивается вдребезги, если ее нечаянно уронить, а простой талантливой актрисой.

Когда он вышел из дома Вероники, его возмущала беспечность Кати.

– Зачем, – спрашивал он, – она разрешила мне пойти к пруду? Почему не задержала? Лучше бы отвлекла и задержала…

Потом он понял, что все это бессмысленно и самообман – худшее из условий, в которые можно поместить свое тело и душу. Это бесконечное замазывание омертвевших тканей в надежде, что они каким-то образом оживут; это отказ поворачивать голову в ту сторону, где что-то не так; это намеренное лишение себя жизни, вечное ограничение, вечное притворство, которое не несет пользы ни обманщику, ни окружающим его людям. Тем не менее Катя все знала и отправила Феликса с каким-то коварным умыслом. Зачем вообще Вероника ей все рассказала? Разве это не должно касаться только ее и Феликса? Кате, видимо, нравилось наблюдать за разрушением судеб, прямо как в театре. А Вероника? Эта девушка так страдальчески признавалась в любви одному, чтобы потом отказаться от него и начать выгуливать другого с лицом, достойным блаженной дурочки. Не противно ли теперь думать о ней? Ничего из того, что она говорила, не являлось правдой. С этой минуты вся ее декоративная красота увяла, оставив после себя костяные пороки. Лебединский вспомнил все ее слабодушие, скрываемое только маской гордости и чувствительности. В памяти всплыло и заломило, с каким предубеждением она отзывалась о себе.

– Я некрасивая, – говорила она. – У меня слишком большие глаза и слишком маленький рот. И эта расщелина между зубами? Я могу пролезть в нее языком. А эта родинка?

Говорить, что этим она и привлекательна, было бесполезно. Кроме себя, ей были ненавистны и другие женщины: она старалась избегать их взгляда, а при вынужденной встрече раболепно светилась, чтобы позже, оставшись один на один с Феликсом, с пренебрежением осудить их за платья, прически или макияж. Даже про своих еще не родившихся детей она говорила:

– Если у меня будет дочь, я не смогу ее любить. Она может затмить собой меня. А если она будет красивее? А если все про меня забудут? Мама меня боялась до семи лет, пока у меня не разъехались зубы. Она меня ненавидит, только я не понимаю, за что. Я ведь некрасивая…

К своему младшему брату она питала исключительно приятельские чувства. Они почти не общались, и ему было легче и быстрее попросить помощи у Кати, чем достучаться до родной сестры. Катя была ему больше, чем просто жена брата, – она была другом и помощником, и он во всем смотрел на нее и повторял за ней. Однако Иннокентий не взлюбил свою невестку, и, кажется, на то были причины. Кроме него, сама Вероника отзывалась о Кате нелестно. За глаза. На людях они души друг в друге не чаяли: лобзались, как родные сестры.

А Вячеслав? Этот милый десятилетний парнишка в начале второй недели нашел в траве уже оперившегося стрижонка и играл с ним в саду; птенец, должно быть, выпал из гнезда под крышей. Когда Феликс, находясь в столовой с Катей и Вероникой, увидел что-то странное в руках мальчика, он открыл двери и крикнул ему:

– С чем ты играешь?

– Я нашел птенца! – ответил тот.

– Птенца? Отпусти его!

– Он сидел на земле!

– Значит, он выпал! – начал уже идти к нему Феликс. – Или это слеток. Отпусти его!

– У него длинные крылья, и он мягкий! – мальчик встал и пошел из центра сада, отдаляясь от Феликса. – А еще у него маленькие лапки. Смотри!

Слава хотел отойти подальше, чтобы видеть весь сад и пространство неба. Девушки выглянули из столовой, заинтересовавшись громким разговором мужчин, а потом сразу вернулись внутрь и продолжили обсуждать насущное. Мальчик расправил темной птице крылья и поднял ее над собой, чтобы на фоне льняного неба продемонстрировать свою находку, и, наконец, Лебединский увидел, что это стриж.

– Ты что! Ты что! Отпусти его сейчас же! Слава!!

Слава нахмурился, будто ему было неприятно, что на него кричат, отвернулся и, дождавшись, когда Феликс подойдет ближе, со всей злости швырнул птенца в сторону рощи. Лебединский успел только ахнуть, тут же подбежал к мальчику и, влепив ему крепкий подзатыльник, схватил за руку.

– Ты что делаешь?! Зачем ты это сделал?!

– Это же птица! – попытался Слава своими пальчиками разжать руку Феликса. – Они должны летать! Ай! Больно!

– Он погибнет! Как… А если с тобой так?! Давай я тебя так брошу?!

Приведя преступника на женский суд, Лебединский не получил желаемой реакции. Он отпустил ребенка, и тот, плача скорее от беспомощности, чем от боли, подбежал и укрылся в объятиях Кати.

– Что случилось? – спросила она Славу. – Тебя обидели?

– Больно!

– А ему не больно было?! – вставил Феликс.

– Кому?

– Птенцу!

– Что случилось? – еще раз спросила Катя, на этот раз Феликса.

– Вы не видели, как он бросил птенца?

– И все? – Катя вытерла слезы маленькому Славе. – Не переживай. Он, наверное, уже улетел или ушел куда-нибудь.

– Он не может ходить: это же стриж! – все не мог сдержаться Феликс.

– А ты что, у нас юный натуралист?! Или о своих беспокоишься?

– По-твоему, это смешно?! – возмущался юноша, начиная, как и Катя, переходить на крик.

– Обороты сбавь! Ну, убил он его, что ли?

– Убил!

– Ну и что? Напомнить тебе, на кого ты учишься? Ну конечно, чего еще, кроме рукоприкладства, можно ожидать от военного? – съязвила она, поцеловав Славу в растертое до красноты запястье. – Есть проблемы и поважнее. Нужно думать о спасении души, а не о птицах. Если выпал, то смерть ему была бы в любом случае, а так он хотя бы не мучился.

Феликс стоял, ошарашенно глядя то на Катю, то на Веронику, которая, в свою очередь, еще не решила, на чьей стороне ей быть. Славу защищала настоящая львица, и в конце концов она одержала победу, заставив соперника замолчать.

Теперь он думал о том, чего вообще хотел от них добиться: наказать Славу или доказать свою точку зрения, волшебным образом изменить мир и людей в нем… Вероника приняла сторону Кати, скромно попросив у Феликса прощения, а в голове у него проскользнула мысль, что они потеряют этого ребенка. Почему он тогда промолчал? Чем оправдал поведение Вероники? И ради чего? Сейчас прошедшие события нагоняли на Феликса такой ужас, что он насилу избегал собственного стыда в рассуждениях. Как он мог ничего не замечать?

На этом Лебединский сказал себе, что ноги его больше не будет в их доме, и с облегчением открестился от этой семейки. Тем более, что тоска по Веронике прошла очень скоро, и в город он уже ехал в счастливом расположении духа, вспоминая события прошедших недель, как страшный сон.

Роберт зевал. Ночь висела звездным одеялом над поселком, и мужчину под действием горячего алкоголя и свежего воздуха разморило. Когда Феликс кончил свой рассказ, прошло еще немного времени, прежде чем они разошлись по комнатам.

Следующие два дня прошли спокойно, и Феликс уже не вспоминал ни о Веронике, ни о ее семье, полностью отдавшись развлечениям на природе, и без этого ограниченным по времени. За двое суток они успели исследовать лес и ближайшие водоемы, помочь в огороде, отдохнуть друг от друга и снова напиться. Варвара Афанасьевна как могла помогала молодым мужчинам, стараясь, однако, не усердствовать, чтобы не мешать и еще сохранить за собой статус хрупкой женщины. Она терпеливо дождалась, когда их отдых подойдет к концу, и в ночь перед отъездом постучала в комнату внука, вероятно, забывшего, что собирался поговорить с ней. В отличие от Роберта, который за время своего отпуска успел восстановить режим сна, Лебединский еще жил по сумасшедшему расписанию своей службы и не ложился спать рано. В первом часу ночи Варвара Афанасьевна пришла к нему и сказала, что хочет побеседовать. Он согласился.

– Ты уже и забыл, зачем приехал, – улыбнулась она загадочно. – А я все знаю.

– Что ты знаешь? – сдвинул он брови.

– Что ты Алису потерял.

– А, это… Почему сразу «потерял»?

– Потому что это большая потеря для тебя. Хоть ты сам этого и не понимаешь еще… – она сделала паузу, чтобы подобрать слова, но он ее перебил.

– Я понимаю.

– Что делать будешь?

– А что я могу сделать? Я даже не знаю, где она.

– Не хочешь ли ты сказать, что ты сдаешься?

– А что я могу сделать?!

– Если бы ты хотел, чтобы она вернулась, она бы сделала это.

– Я же говорю: она уехала; и даже если бы я мог ей написать или позвонить, я не знаю, куда.

– А ты послушай меня, – она немного наклонилась к нему. – Она тебе нужна в любом состоянии?

– В каком смысле?

– Если, например, она есть, но ты знаешь, что, пока ее не было, у нее был другой. Или она пришла бы с ребенком. Тогда она была бы тебе нужна? – спросила женщина, и Феликс задумался. – Вот то-то и оно. Ты сам еще не знаешь, нужна она тебе или нет. Поэтому и не понимаешь, что потерял. А если бы хотел, чтобы она вернулась, независимо от того, как обогатилась ее биография, то она давно бы уже была здесь. Ты же думаешь только о себе.

– Да разве?

– Да-а, – протянула она скрипуче сладко. – Скажи мне, что между вами было. Почему она ушла? Ведь не ты же ее бросил: я все-таки верю, что ты не такой дурак.

Лебединский вздохнул.

– Она решила, что я ей изменил.

– Но ты ведь не изменял?

– Ну конечно же нет!

– И до этого все было в порядке?

– Было, да.

– Ну тогда не переживай. Все встанет на круги своя. Правда, хоть и скрыта от ее глаз, всегда сидит в подсознании. Будь уверен, она уже знает, что ты ни в чем не виноват, просто еще не осознала этого.

– Твоими бы устами…

– Алиса не глупая девочка, она вернется. Только было бы куда возвращаться. Ты же у нас такой обиженный эгоист. Ты мне этим Лильку напоминаешь, – указала она на него пальцем и осмотрела комнату.

– Почему я обиженный эгоист?

– Феликс, ты очень зол, даже к себе. Если какие недоверие и обида, то ты сразу злишься и перестаешь слушать. И когда тебя незаслуженно обвиняют, ты злишься на себя. Я понимаю, почему ты так делаешь, но так жить нельзя. Тебе нужно стать спокойнее и добрее. Работа есть работа, но семья не армия – в семье должен быть мир. Я знаю, что у тебя доброе сердце; знаю, как ты волнуешься, как боишься за всех. Но твоя проблема в том, что тебе становится все равно на других людей, когда ты сам переживаешь. Это, конечно, происходит еще и потому, что ты мужчина…