Сливовая пыль

Глава первая. Ищу живого человека!

В самом сердце необъятной России, где время течет в своем уникальном ритме, раскинулась загадочная равнина, протянувшаяся вдоль федеральной трассы на сотню километров. Запутанные катакомбы, заброшенные рудники и необъяснимые природные явления создали ей репутацию аномальной зоны. На въезде в единственно уцелевший город равнины висит дорожный знак: «Долина Свободы». Кто-то из жителей зачеркнул красной краской слово «Свобода» и поверх написал: «Чудаков», а чуть дальше воткнул самодельную табличку на штакетнике из кладбищенского забора с предостерегающей надписью: «Прощай, подвеска». Такой своеобразный способ самовыражения был характерен для обитателей этого городка: с помощью табличек они выражали протест и демонстрировали творческую натуру, обходя привычные каналы коммуникаций.

Опоздавший на два часа автобус подкатил к автостанции, кашляя и извергая клубы угольного дыма. По устоявшейся традиции автобус облепили цыганки, предлагая выходящим пассажирам за незначительное вознаграждение заглянуть в будущее. Назойливое жужжание обладательниц пестрых одежд слышалось со всех сторон, пока по ступеням, слегка сутулясь, не спустился Богданов Олег, психолог реабилитационного центра, по прозвищу Вещий. Цыганки бросились врассыпную, и лишь засмотревшаяся по сторонам колоритная дама, похожая на жар-птицу, осталась недвижимой. Для Богданова она стала подарком, которым его радушно встретил город после отпуска.

Жизнь находящейся в неведении женщины сложилась так, что Богданова она никогда не видела. Поэтому лишь только он показался на ступенях, все ее естество заколыхалось и пришло в восторг. Метко сканирующий глаз подметил дорогие туфли, часы, портплед из натуральной кожи и массивный перстень, который она в своих фантазиях уже подарила мужу. Ее не насторожили проницательный взгляд чуть прищуренных серых глаз и плотно сжатые, почти белые губы.

– Погадаю, расскажу, где ждут проблемы, где радость, – замурлыкала она грудным напористым голосом. – Дай руку, касатик, про любовь скажу, где счастье твое прячется.

Богданов, не моргнув глазом, охотно протянул свободную руку, его натренированный взгляд заметался по лицу, фигуре и наряду цыганки.

– Вижу великое будущее, большим человеком будешь, но тень… нависшая тень угрожает твоему благополучию.

– Не люблю, когда гадалки-побирушки бросаются общими формулировками, – его голос был спокоен и немного холоден. – Какая именно тень? Какого рода благополучие вы имеете в виду? Финансовое? Личное? Или, возможно, речь идет о неудовлетворенности глубинными психологическими потребностями?

Стандартные формулировки оказались бесполезны. Цыганка замялась, боковым зрением подметив, что ее сородичи почему-то покинули остановку. Не дав цыганке опомниться, Богданов с удивительной точностью описал ее собственное психологическое состояние: стремление к быстрой наживе, страх перед будущим, комплекс неполноценности, скрывающийся за демонстрацией яркости и богатства. После каждого предсказания он делал шаг навстречу, а она отступала.

– День у тебя не задался с самого утра. Ты забыла мешочек для амулетов – кисет прямоугольной формы, украшенный блестками и бисером. К тому же тебя расстроила весть о том, что твоя дочь оказалась совершенно не пригодной к гаданию. С мужем ты в соре, он тебе изменяет с твоей двоюродной сестрой, и ты совершенно справедливо полагаешь, что ребенок, которого она носит, может быть от него. Но мой перстень, который ты захотела взять в оплату за свои услуги, вернуть его не поможет. Рано или поздно придется признать – он тебя никогда не полюбит.

Лицо цыганки побелело, хищный блеск в глазах сменился растерянностью. Она отшатнулась, пробормотала что-то несвязное и скрылась в толпе. Богданов улыбнулся, поправил перстень на пальце, надел солнцезащитные очки и пошел к стоянке такси.

На повороте в город с федеральной трассы, прямо под знаком «Остановка запрещена», год назад стихийно возник придорожный рынок. Приветом из девяностых тянулась вереница жителей преклонного возраста с нехитрым товаром. Собственно, рынком его называли только местные, о чем сообщала очередная табличка из картона, которую на ночь прятали в тайнике. На бойкую торговлю намекали наспех сколоченные скамьи все из того же забора, что тянулся вдоль трассы и ограждал кладбище от непрошенных гостей.

– Всё, бабоньки! Пора домой! – Клавдия сложила сумки в ведра и, взглянув на часы, добавила: – Дел дома куча.

Как только она отошла, другие тоже засобирались.

– Вы куда? Рано же еще, вон какое движение, – удивилась Маня, показывая на поток машин, тянувшихся из Нижнего Новгорода в элитный коттеджный поселок. – Сейчас самая торговля пойдет.

– Если Клавка ушла, значит, скоро комиссия штрафовать приедет за незаконную торговлю. У нее дочка в мэрию устроилась и ей маячит в случае надобности, – объяснили ей собирающиеся подруги.

– Ну тогда и я пойду, – Маня чуть отошла от дороги и, приставив ко лбу ребро ладони, попыталась разглядеть рыбаков, сидящих у пруда. – Не пойму, куда мой подевался, только что же тут сидел.

Водрузив на плечи остатки непроданного товара, женщины двинулись в сторону города. Впереди идущие затянули песню:

Нет без тревог ни сна, ни дня.

Где-то жалейка плачет.

Ты за любовь прости меня,

Я не могу иначе.

– Маня, ты глянь на своего! Уже к Светке сбегал! – громко прокричала Наталья, бойкая грудастая блондинка, показывая на сидящего спиной к пруду рыбака.

Женщины захихикали, а Маня покраснела.

– Никуда я не бегал! Тута сидел! – отозвался Генка, опасливо поглядывая на жену и стараясь держать равновесие.

– Ты глянь на свои ноги, ушлепок! – Если б не подруги, прошла бы Маня мимо – пусть бы до утра сидел.

Генка посмотрел на ноги и ахнул, протер глаза, но изображение оставалось прежним – на правой ноге красовался красный женский шлепанец с желтой ромашкой.

– Я сама Светке эти тапки продала. Не отбрешешься! – смеялась от души Наталья.

– Опять пил? – от стыда Маня покрылась пятнами, теперь разговоров не оберешься.

– Клянусь прикормкой – в рот ни-ни! – сначала Генка хотел скинуть шлепок в пруд, потом одумался, в чем тогда ему до дома идти.

– Ирод проклятый! Глянь на свою удочку! Кого ты там в траве ловишь? Кротов? Так они у нас весь огород вместо тебя перекопали! Иди к Светке, пейте дальше! Домой не пущу! Хватит с меня!

Поняв, что прикрытие с удочкой провалилось, Генка откинул предмет позора и, шатаясь, поплелся за женой.

– Маня, не дури. Я тута сидел. На тебя в биноклю смотрел. А тапки Светка сама перепутала, когда сюда приходила.

– Сначала найди свой бинокль. Небось потерял. Сын тебе третий покупать не будет. Пока не протрезвеешь, домой на порог не пущу, – для острастки Маня смачно плюнула в его сторону.

Проселочную дорогу размыла вода, стекающая с полей, от чего женщины ругнулись и, задрав юбки по бедра, старались обойти грязевые лужи.

– Маня, наверное, твой пил с Мишкой – зятем Изумрудовой. Раз вода с их поля хлещет, значит, закрыть некому. Кипяток такого бы бардака не допустила.

Предпринимательницу Изумрудову из-за крутости характера местные называли Верка-Кипяток. Связываться с ней никто не хотел, а вот сама Верка учиняла разборки по любому поводу.

Маня обернулась, погрозила мужу кулаком, а важность момента решила подчеркнуть брошенным в его сторону камнем.

– Скажи собутыльнику, чтобы воду перекрыл, а то люди потонут в грязи!

Получив приказ, Генка поковылял к месту распития горячительного, а женщины посторонились, услышав бренчание звонка. По размытой колее на велосипеде промчалась, обрызгав женщин грязью, заместитель начальника полиции Пелагея Петрова. Бросив через плечо неуклюжее объяснение: «Спешу в больницу», она помчалась к дому шефа.

– Тьфу, бесовска кобылица! – прокричала ей Маня в след: – Смотри, чтобы под твоей тушей велосипед не погнулся! Вон какой срандель отъела!

Пелагея выставила средний палец, потом вцепилась в руль и налегла на педали.

Нырнув в подлесок, Генка шел на голоса: приятели гоготали что есть мочи, а громче всех заливалась Светка, виновница всех Генкиных неудач.

– Отдай мой шлепок! – взревел разъяренный Генка. – Жинка меня по нему в раз выкупила. А ты, кобель лощеный, – ткнул он в плечо зятя Изумрудовой, – беги к крану, вода уже дорогу залила.

Повторять не пришлось, услышав про воду, Мишка вскочил и, нацепив мокасины, побежал в сторону полей.

– Без меня третью не открывайте! – послышался его крик с дороги.

– Ага, прямо заждались, – пьяным голосом огрызнулась Светка и состроила Генке гримасу, от которой он устоять не мог.

– Ох, Светлана Викторовна, доиграетесь вы сегодня… – журил ее пальцем Генка.

Пелагея свернула в переулок, слезла с велосипеда и под тусклым светом фонаря разглядела на заборе старую кастрюлю, к которой была привязана палка. Надпись возвещала, что это нехитрое приспособление – звонок. После второго кастрюлегромыхания из соседнего дома вышла Анна, младшая сестра начальника полиции, и, разглядев в полутьме нарушительницу спокойствия, закричала:

– Ты чего гремишь, как оголтелая?! Не помнишь, какой сегодня день?!

Вспомнив дату, Пелагея схватилась за голову.

– Сегодня день его ранения в Афгане! Что теперь делать? В больницу младенца привезли. Его мать хотела придушить, но врачи откачали, – чуть не плача запричитала Пелагея.

– Даже если ты его найдешь, толку с него будет мало, сама знаешь. Ты за старшую, Полюшка. Работай. Разве не за это тебе зарплату платят?

Понимая, что разговорами ситуацию не облегчишь, Пелагея со злостью отмахнулась и вскочила на велосипед.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что на рыночном месте никого нет, водитель черного седана вырулил из лесополосы на дорогу и двинулся в сторону карьера. Из багажника послышался стук и приглушенный возглас: «Выпусти меня! Останови машину! Мне нечем дышать!»

Когда машина скрылась из вида, оставляя за собой пыльную завесу, в подлеске очухались от пьяного угара собутыльники Генки и подняли головы поверх высокой травы.

– Ты слышал? В багажнике вроде баба!

– Кто бабу будет в багажнике возить? Показалось…

Приятели вспомнили зачем шли и снова поплелись в сторону полей.

– Ты окей – и я окей, – приговаривал один из них, пытаясь обнять другого, но опаздывал, и рука то и дело соскальзывала с плеча товарища.

***

Рабочий день бывшего скупщика краденого, а ныне владельца ночного клуба «Белая орхидея», сорокалетнего Павла Гончарова по кличке Зверобой, начинался, когда обычный народ готовился ко сну. Часы, в которые он совершал сомнительные сделки, Зверобой называл «жатвой». Из дома он выходил в сопровождении двоих вооруженных корешей, а за ними медленно полз черный «кадиллак», готовый в любой момент подхватить босса и подручных.

Зверобой был двухметрового роста, свое жирное брюхо он носил перед собой важно, как пират, выставляющий напоказ награбленное богатство. Руки и ноги его походили на огромные щупальца осьминога, а маленькие глазки, заплывшие в складках жира, пронзали прохожих, как острые иглы. Рот на гладко выбритом лице раскрывался лишь в моменты искренней радости, оголяя его мелкие, как у хорька, зубы.

Никто толком не знал, чем именно занимается Зверобой, кроме того, что он был владельцем клуба, где собиралась местная шантрапа. Поговаривали, что он так и не отошел от скупки краденого, а только сменил тактику, которую еще не раскусили власти. Кто-то приписывал ему наркоторговлю, кто-то владение борделем, но все это были слухи.

Клуб «Белая орхидея», расположенный на возвышенности, был хорошо виден с федеральной трассы и забивался под завязку уже к десяти вечера публикой, которую не назовешь почтительной. Среди них были автомобильные воры, продавцы наркотиков, шулеры, жулики, мошенники и любительницы подмешивать мужчинам клофелин.

Местные жители называли клуб «болотом» и обходили его стороной. Не одна уважающая себя девушка не переступала порог этого злачного места. В полиции это заведение называли «Адом на подзаправке», в силу соседства с заправочной станцией и, если в городе что-то случалось, проверяли клуб в первую очередь.

Оформлением клуба занимался столичный архитектор, которого Зверобой перехватил после застройки коттеджного поселка близ Голубых Озер. Поэтому экстерьер и интерьер клуба сильно отличался от местных заведений. Наблюдать за танцующими и ужинающими посетителями из окон своего кабинета, расположенного на втором этаже, было основным развлечением Зверобоя. Переступив порог клуба, он переодевался в черный фрак, белую рубашку, начищенные до блеска итальянские туфли и, поглаживая лысую и блестящую, как бильярдный шар голову, обходил свои владения.

Когда Зверобой приглашал кого-то на беседу, гость проходил к бару и, пока ждал аудиенции, его пристально рассматривала управляющая клуба, гаитянка Мариса. Она приехала в Россию учиться медицине, но, к сожалению, попалась на глаза Зверобою. Кто знает, возможно, сейчас она лечила бы детей от кори и ангины, но после роковой встречи в столичном ночном клубе медицина, прихватив с собой свободу, исчезла из ее жизни, как корабль, уходящий за горизонт. После ухода собеседника Зверобой присылал ей в чат знак вопроса, а она отвечала «да» или «нет». Гаитянка обладала способностью видеть и чувствовать намерения людей, поэтому стала его тайным оракулом, предсказывающим будущее каждого, кто осмеливался переступить порог ночного клуба.

У бара появился элегантно одетый мужчина лет сорока и попросил встречи со Зверобоем, предоставив визитку столичного архитектора. Увидев гаитянку, отчитывающую официанта, он уставился на нее, как на ценный аукционный лот, и непроизвольно облизал губы. Высокая, стройная экзотическая девушка с бархатной, почти черной кожей и копной кудрявых волос не могла не притягивать всеобщее внимание. Когда ее взгляд встретился с его серыми, холодными, как у акулы, глазами, она нервно сглотнула и похолодела. Незнакомец производил впечатление опасного человека, что в принципе было нормой для посетителей этого заведения.

Странное поведение посетителя сразу подметил Зверобой и дал корешу указание проверить, что за хлыщ так нагло рассматривает Марису. Через минуту ему доложили, что посетитель просит с ним встречи, но своих контактов не дал, и даже не представился. Ситуация была патовой, с одной стороны, Зверобой был очень осторожен и не допускал к себе непроверенных людей, с другой – недавно по клубу пошли слухи, что он трус, боится даже злой собаки в темной подворотне, поэтому, вопреки осторожности приказал привести наглеца в кабинет.

Как только посетитель переступил порог помещения, обитыми темными панелями, атмосфера сразу сгустилась. Зверобою незнакомец сразу не понравился, от него веяло непредсказуемостью. Хозяин клуба набычился, колкие глазки из-под нависших век жалили посетителя.

– Кто вы? Я вас здесь раньше не видел.

– Меня зовут Марк. У меня к вам деловое предложение.

– С чем пожаловали? – нарочито вежливо поинтересовался Зверобой и изобразил радушие.

Марк опасливо осмотрелся и, убедившись, что Зверобой один, запоздало поздоровался и присел на край стула.

– Мне рекомендовали вас как человека, отлично знающего эту местность и специалистов узкого профиля, – вкрадчиво заговорил гость, исследуя предметы на столе, затем поднял глаза на хозяина заведения и уставился на него оценивающим взглядом. – Я планирую в этой местности открыть салон…

Гость запнулся и Зверобой решил уточнить:

– Парикмахерскую?

– Нет-нет… нечто совсем другое…

– Массаж с продолжением?

Гость помотал головой.

– СПА?

– Нет же.

– Тогда какой салон, черт вас побрал?! – рассвирепел Зверобой. Выдвигая догадки и отхлебывая чай, он вспотел, от чего чувствовал себя как в парилке.

– Гадальный.

Нависла минутная пауза. Зверобой прикидывал, выкинуть посетителя сейчас или дождаться момента, когда этот проныра озвучит свою просьбу.

– Это приносит прибыль? – осторожно осведомился хозяин клуба.

– Еще какую. Мы с партнерами имеем три десятка салонов.

– Хм… надо же… – Зверобой поскреб подбородок и подумал, что никогда бы не догадался о таком деле, но наверняка этот проныра не лжет, что дело прибыльное, иначе зачем ему расширяться. – Ну так открывайте, я вам зачем?

– Местность для нас новая. Нам с партнерами не хотелось бы привлекать к себе внимание раньше времени, к тому же придется долго нарабатывать клиентскую базу. Мы решили обратиться к вам с просьбой посадить нашего человека в отдельное небольшое помещение.

– Субаренда?

– Что-то типа того, но мы, безусловно, готовы выплачивать некий процент от дохода. Если дело пойдет, мы можем взять вас в долю, как представителя местной бизнес-элиты.

Это явно польстило – так Зверобоя еще никто не называл. Его взгляд упал на бювар, где на экране мобильного телефона мелькало сообщение от Марисы. Он прочел: «Вышвырни его, чтобы он тебе не предложил!» и сложил губы в трубочку.

– Марк, кажется, так вы представились? – получив подтверждение, Зверобой сплел руки в замок и как можно тверже произнес. – Подобный бизнес меня не интересует, а присутствие постороннего человека в моем заведении будет нервировать публику, привыкшую к конфиденциальности.

– Понимаю. Заведение у вас модное, имеет хорошую проходимость и солидный доход. К тому же вы имеете процент с каждой заключенной в вашем заведении сделки. Чтобы выстроить такой бизнес нужно иметь авторитет, связи и мозги. Насколько я знаю, ваша такса десять процентов. Мы с партнерами предлагаем вам двенадцать.

Подобную дерзость и осведомленность Зверобой никогда не прощал, вот почему в проеме тут же замаячил охранник, ожидая от босса указаний. Но любопытство и открывшаяся возможность не давала ему кивком головы решить судьбу посетителя, который продолжал:

– Наш бизнес основан на проверенной методике одаренных медиумов и экстрасенсов, которые за определенную плату помогут вашим клиентам разбогатеть. Результат гарантирован. Своей репутацией мы дорожим. – Марк назвал несколько дерзких ограблений, которые остались в прошлом году нераскрытыми. – Мы даем схему, планы отхода, надежных людей. Условия и прибыль сразу оговариваются.

Теперь хозяин клуба понял, о какой сфере деятельности идет речь, и растянулся в улыбке.

– Так бы сразу и сказали. А то гадание… – он откинулся на спинку кресла и передвинул сигарную коробку, что для охраны означало «полный порядок». – О какой сумме идет речь?

Вместо ответа посетитель протянул хозяину клуба карточку, на которой была написана сумма аренды. Брови Зверобоя взметнулись вверх.

– Это в месяц. Если дело пойдет и публика оценит по заслугам нашу работу, тариф удвоится, как и сумма вашего вознаграждения. Нам нужна отдельная комната с сейфом с хорошей вентиляцией и вторым выходом из здания. Насколько я знаю, у вас таких две, одна из них сейчас свободна. Наш человек будет заходить с бокового хода и видеть тех, кто сам захочет с ним познакомиться.

Предложение было настолько заманчивым, что отмахнуться Зверобою не представлялось возможным, но подозрительная осведомленность незнакомца о его деятельности настораживала и заставляла взять паузу.

– У меня тоже есть партнеры.

Марк кивнул и заверил:

– Мы в курсе.

Протирая платком вспотевшую от напряжения шею, Зверобой пристально смотрел на охранника поверх головы посетителя.

– Нужно обмозговать. Оставьте свои контакты и я с вами свяжусь в случае положительного результата.

– Я зайду к вам в субботу.

С этими словами посетитель попрощался, ловко обошел охранника и стал спускаться по лестнице. Зверобой дал знак Марисе прийти. Та дождалась, когда опасный гость покинет заведение и, взяв с собой два коктейля, поднялась к боссу.

***

За горизонтом таяли последние всполохи розовато-золотистого заката, а с другой стороны неба уже набирала силу красавица-луна, ее притягательный свет отражался в витринах магазинов и окнах домов. Казалось, набухший полный круг приближается все ближе и ближе и неминуемо столкнется с Землей. Эта нервозность каким-то мистическим образом передавалась жителям города и окрестных деревень, поскольку количество обращений в социальные службы в дни полнолуния троекратно возрастало.

Город медленно погружался в темноту, словно его накрыли звездным одеялом. На дорогах все чаще завывали сирены скорой помощи, проблесковые маячки полицейских и пожарных машин. На тускло освещенных улочках двойной линии частных домов терялись в темноте силуэты – это рыночные торговцы вошли в город и стали растекаться по домам. Все тот же ласковый голос напевал:

Я растоплю кусочки льда

Сердцем своим горячим.

Буду любить тебя всегда, -

Я не могу иначе.

Вдруг откуда-то сверху раздался коровий рев. От неожиданности женщины вздрогнули и, увидев на бетонном заборе черно-белую голову с красными рогами, чертыхнулись.

– Тьфу на тебя, Манька! – первой возмутилась бойкая Наталья. – Никак не привыкну, что твоя корова по забору ходит.

Узнав хозяйку, корова замычала еще громче. Маня подняла голову и всплеснула руками.

– Нюрочка, ты меня встречаешь? Моя хорошая. А кто тебе рожки-то покрасил? А тебя что, все еще не подоили? А где Настя? Хата темная. Свет не горит. Куда помчалось это горе огородное?

Калитка заскрипела, и на свет фонарей вышла миловидная девушка лет восемнадцати, за спиной у нее был рюкзак, в руке спортивная сумка. Увидев мать, она замерла, явно не ожидая ее так рано, но быстро нашлась, вынула из ушей наушники и затараторила:

– Мама, я решила путешествовать по миру. Вернусь, когда закончатся сбережения.

– Это когда же? Завтра в обед? Или ты, зараза, до моей заначки добралась? – Маня закатала рукава, готовясь к наведению порядка.

Пользуясь присутствием соседок – при них мать никогда на нее не нападала – девушка уверенно зашагала в темноту. В три прыжка Маня догнала дочь, схватила за косу и так сильно дернула, что та упала на спину и завопила: «А-а-а-а! Убивают! Помогите!»

– Я тебя сейчас быстро в чувства приведу! Ну ты глянь! Вся в отца! Тому дома не сидится, и эта – чуть что, куда-то едет, то на Камчатку, то в Антарктиду. А ну марш в дом. Быстро переоделась – и Нюрку доить. Корова сама себя не подоит.

– Тебе надо, сама и дои! – навзрыд заверещала Настя.

– Ты зачем Нюрке рога покрасила?

– Ничего я не красила! Делать мне нечего что ли!

Маня перебросила вещи дочери через забор. Ремешок спортивной сумки зацепился за коровий рог, от чего голова Нюрки склонилась на бок и исчезла в листве деревьев. Мычание повторилось, на этот раз прерывистое и испуганное. Несколько попыток вырваться из рук матери потерпели фиаско и, вынуждено смирившись, девушка позволила втащить себя в калитку, на которой висела картонная табличка с важной информацией: «Козье и коровье молоко. Услуги козла».

– Маня, если ты Генку выгонишь, придется табличку менять. Услуги козла оказывать уже не сможешь, – Наталья открыла калитку соседнего дома и, хохоча над своей шуткой, пошла к дому с разноцветными ставнями.

Открыв ключом дверь, Наталья вошла в коридор, села на скамью и… заплакала. У ее подруги Мани есть муж и дети, а у нее никого. Схоронила всю родню. Деньгами обеспечена до конца дней, а счастья нет. На трассу Наталья каждый день ходит не за заработком, а за общением. Не с кем ей поговорить, не с кем посоветоваться, не с кем радость и тоску разделить.

***

Как Пелагея ни старалась, до больницы доехала только к полуночи. В приемном покое ее встретил дежурный врач и повел в детское отделение. Шагнув в коридор, отделяющий приемный покой от вестибюля, Пелагея увидела старика, увешанного колокольчиками, которые при движении создавали хор на высоких нотах, и человек, слышавший этот перелив, невольно ежился. Старик частенько подвергался насмешкам и преследованиям со стороны горожан и по этой причине был под личным покровительством настоятеля храма, отца Василия.

Пелагея поинтересовалась:

– А чего у вас делает Коля-Колокольчик?

– Ногу подвернул. Мы пытаемся его осмотреть, но он не дает одежду снять.

Старик зажег церковную свечу и, сильно хромая, расхаживал по коридору. Заглядывая в каждый уголок, он громко повторял одну и ту же фразу: «Ищу живого человека!» При этом колокольчики весело позвякивали на разные тона, возвещая серьезность намерений хозяина.

– Вы его помойте, – сморщилась Пелагея от кисло-едкого запаха. – Когда в его жизни такой праздник еще будет?

– Помоем, если даст себя осмотреть.

Когда Коля-Колокольчик отвлекся на мусорный контейнер, куда кто-то выбросил недоеденную шаурму, Пелагея услышала знакомые голоса и кинулась проверять больничные боксы. Заглянув в третий бокс, она увидела двух младших сестер, лежащих на каталках, и бросилась расспрашивать:

– Вы что тут делаете? – удивление сменилось на гнев. Уезжая в Москву за покупками, мать строго-настрого приказала ей следить за сестрами. Взгляд пробежал по оголенным алым ляжкам с волдырями и заплаканным лицам. – Вас, горемык, ни на один час одних оставить нельзя. Вы же спать собирались, когда я на дежурство уходила.

Девушки испугано таращились на старшую сестру и не решались заговорить.

– Химический ожог, – озвучил диагноз Аркадий, врач приемного покоя. – Они антижиром ягодицы и ноги намазали.

– Чего-чего? – в недоумении Пелагея часто заморгала и уставилась на плачущих сестер. – Это тот, что я для кастрюль и сковородок купила?

Чуя приближение взбучки, сестры спрятались под простынями и завизжали еще громче. Пелагею они боялись больше, чем врачей.

– Это какие мозги надо иметь?! Совсем сдурели?!

– Я на свидание Матвея пригласила, а он сказал, что я толстая, – записклявила средняя сестра. – Так обидно стало, вот я и подумала, если антижир посуду от жира очищает, то и под кожей жир расплавит.

– А я подумала, чего это она одна худышкой будет и тоже намазалась! – в тон средней заголосила младшая.

Обе захныкали.

– Что я матери скажу? А ну с глаз моих скрылись, и чтобы ни одна здесь слезинки не проронила! Понятно? Раз такие дуры, терпите!

Врач оборвал ее тираду на самом взлете, сказав, что в скорой им вкололи обезболивающее.

– А зря! Не надо было! Пусть бы весь город слышал, что бывает, когда у бабы мозги с перепелиное яйцо.

Медперсонал не раз слышал эту фразу от Саныча, зачастую направленную именно к ней, поэтому все ухмыльнулись. Видя их реакцию, Пелагея покраснела.

– Поля, у нас мозг нормального размера. Ты что, забыла? Мы же снимок делали и тебе показывали, – напомнила младшая, разглядывая старшую сестру одним глазом из-под простыни.

– Уберите их с глаз моих, а то я за себя не ручаюсь! – Пелагея выскочила в коридор и поспешила за врачом.

В детском боксе у окна лежал пухленький малыш с синюшней шеей. Увидев его, Пелагея мгновенно оттаяла и нежно залепетала:

– Какой он хорошенький… маленький… пахнет молоком… – увидев шейку малыша, Пелагея выпрямилась и строго спросила: – Где мамашка?

– Ее ваши увезли в управление.

Убедившись, что малышу уже ничего не угрожает, Пелагея спросила, есть ли у него хоть какие-то вещи – ей нужно их осмотреть и забрать на экспертизу.

– Его в пеленке обгаженной привезли. Пеленка осталась в скорой. Мы его больничным одеялом укутали и так перенесли. Он не подавал признаков жизни, думали, что все, не откачаем, но от яркого света малыш очнулся и закричал.

– А какая бригада его привезла?

– Семеновны.

Составив протокол, Пелагея попросила медиков подписаться, села на велосипед и покатила в сторону управления. Но далеко отъехать не успела, позвонил все тот же врач и доложил:

– У нас тут еще один случай. Мужчину привезли с озера. Амнезия и переохлаждение. Синяки на животе и груди.

Пелагея развернула велосипед и покатила обратно.

***

Добравшись до заслонки, Михаил перекрыл воду и оценил последствия своего разгильдяйства. Теща не раз грозилась выставить ему счет за убытки, и теперь он с ужасом ждал ее возвращения из отпуска. Требовалось заручиться поддержкой жены, и он рысцой побежал в контору агрохозяйства.

Пробегая мимо крайнего поля, он увидел странную картину: две темные фигуры что-то закапывали. Свет их фонаря то включался, то выключался. Тогда он спрятался за единственным дубом и какое-то время наблюдал. Избавившись от улики – именно так подумал Михаил – двое подельников двинулись в сторону города. Тогда он решил взять из сарая лопату и поднять из недр земли скрытую тайну. Метнулся к теплице, но там его ждал очередной сюрприз. В самой большой теплице горел свет, а между грядок ходила внушительная фигура то ли медведя, то ли демона с рогами.

Подобравшись к тепличному комплексу с южной стороны, Михаил планировал остаться незамеченным. Про лопату он уже не вспоминал, теперь его интересовал вопрос: что за чудище ходит ночью по теплице. В этот момент его окликнули и он увидел идущих со стороны поля Генку и Светку. Пара решила уединиться и попросилась в контору до утра, за что посулила небольшое вознаграждение.

– Генка, сходи в парник, посмотри нет ли там моей жены.

– А сам почему не пойдешь? – заподозрил неладное Генка.

– Меня в парники не пускают. От моего голоса все растения дохнут.

– Как это?

– А вот так! Как зайду в теплицу – сразу все дохнет. А сейчас я еще и пьяный.

– Если посмотрю, кто там, ты пустишь нас со Светкой в контору на ночь?

– Дурень, как я пущу, если не знаю, где моя жена?

Чуя неладное, Светка затаилась за кустами у края поля и, сжимая сумку, нервозно грызла ревень.

Генка заглянул в теплицу и не поверил своим глазам. Посреди гряд стояло мохнатое чудовище и било в бубен, издавая странные возгласы. Примкнувший к его плечу Мишка тоже разглядел происходящее и ахнул.

– Кто это? Медведь что ли?

– Дурень, медведи не бьют в бубны, – Мишка все еще не решался переступать порог.

– Я в детстве в цирк ходил, там медведь на велосипеде ездил, а бубен такому раз плюнуть освоить. Давай на него навалимся. Вдвоем осилим.

Решив использовать эффект неожиданности, собутыльники с криками ворвались в теплицу. Сначала чудовище застыло, потом резко рвануло в их сторону. Увидев бычью голову с окровавленными рогами, направленными прямо на них, мужики переглянулись и, не сговариваясь, дружно бросились наутек. Чудовище гналось за ними до самого поля, где сидевшая в засаде Светка с размаху ударила преследователя в грудь сумкой, в которой лежал утюг из починки. Мохнатый зверь не удержал равновесие и с глухим вскриком рухнул. Подняться сразу он не сумел, поскольку все на него навалились и завязалась потасовка. В какой-то момент зверь изловчился, поднялся на задние лапы и зарычал, тогда Светка ударила его промеж ног и тот согнулся пополам.

Это был переломный момент драки. Когда чудовище было повержено, из конторы в их сторону выбежали люди. Генка схватил Светку за руку и оба рванули в сторону леса. В состоянии аффекта они улюлюкали и хвалили друг друга за храбрость.

***

Выслушав босса о заманчивой перспективе, Мариса не поверила своим ушам.

– Ты всерьез будешь обсуждать это дело с Котиком? Ты подставишь себя и его. Типчик опасный. Это огромный риск. Мы годами выстраивали бизнес, а потеряем в один момент.

– Я выстраивал, я и потеряю, – обрубил Зверобой Марису. Хоть они и были любовниками, залезать в свой карман он ей не позволял. – Мои риски, мой бизнес. Ты свое мнение сказала, большего от тебя не требуется.

Слова любовника резали ее слух, как острие ножа. В такие моменты ей хотелось собрать вещи, прыгнуть в первую попавшуюся тачку и уехать куда глаза глядят. Годы проходят, он богатеет, а она как была нищенкой, так и осталась. Единственным ее приобретением была двухкомнатная квартира в элитном доме напротив мэрии и кое-какие украшения, подаренные Зверобоем. В ее кудрявой голове давно зрел план побега. Вот только без крупного куша она не уедет.

Зверобой перевел взгляд на помощника и сказал:

– Утром доложишь Котику, что есть разговор, а до того узнай, что это за пижон. Проследи за ним.

Мариса со стуком поставила фужер на поднос и обдала босса уничтожающим взглядом. Зверобой оскалился и закинул ногу на ногу.

– Ты чего ему там глазки строила?

– Это он на меня пялился! Не я!

Нервозность любовницы его насторожила, в последнее время Мариса грубила и вела себя вызывающе. Отказалась идти на аборт и заявила, что ей давно пора в отпуск.

– Иди работай. Утром поговорим.

Это означало, что в конце смены он подвезет ее домой и останется на пару часов, пока Красную Площадь, на которую выходят ее окна, не зальют первые лучи солнца. Тогда он пойдет домой к жене и детям, а она останется одна в холодной постели наедине с мрачными мыслями.

– Утром я поеду к врачу, – она рисковала, но шла наперекор намеренно, не могла делать вид, что между ними все, как прежде.

– Ты же хотела в среду.

– Договорилась на утро.

– Ладно. Принеси мне стейк с зеленым горошком и скажи, чтобы меня никто не беспокоил.

После ее ухода он сделал несколько звонков и, расхаживая по кабинету, размышлял о предстоящей сделке. Все, кто раньше работал с группой Марка Зильбера подняли неплохие деньги. Марк был талантливым разработчиком ограблений, имел надежное прикрытие и авторитет. Единственное, что не давало Зверобою покоя, это то, зачем группе грабителей, работающих с банками и ювелирными бутиками, оседать в их захолустье.

Мариса принесла ему ужин и поставила на перекатной столик.

– Закрой дверь на щеколду, пора поговорить по душам…

***

Пелагея оглядела мужчину, скромно ютившегося на стуле в приемном покое, и протяжно выдала: «Нда-а-а». Мужчина был в сплошном черном женском купальнике с надписью «Ibiza», серых носках и розовой резиновой шапочке. На руке виднелся браслет из частного бассейна с почасовой оплатой. Первичный осмотр был закончен, и врач вышел ей навстречу.

– Пьян? – спросила Пелагея в коридоре.

– Алкоголя не принимал. Заторможен. Явно под каким-то воздействием. Возьмем у него кровь и оставим на ночь.

Опрос пострадавшего не выявил ничего нового. Мужчина испугано озирался по сторонам и не мог понять где он и кто он. Составив второй протокол, Пелагея уже хотела выйти из больницы, как по рации коллеги сообщили о нападении в теплицах Изумрудовой и что пострадавшего уже везут в больницу. Она вышла на крыльцо и, увидев, как из скорой на носилках выносят рычащего шамана в шкуре медведя, уведомила врача:

– Изумрудова пригласила шамана, чтобы тот провел ритуал изгнания бесов в крайней теплице. У нее там ничего не растет. Но главный бес в семье – ее зять-алкоголик – с бодуна принял его за зверя и напал с дружками.

– Полнолуние, – со знанием дела выдал Аркадий и шагнул навстречу бригаде скорой помощи. – Ты езжай, я позвоню, когда шаман людским голосом заговорит.

Медперсонал с носилками скрылся в здании, а Пелагея оседлала велосипед и поехала в управление. Ее дежурство только начиналось, а происшествия сыпались, как из рога изобилия.

***

В темной палате, освещенной лишь светом уличного фонаря, на койке, свернувшись калачиком, лежала молодая женщина. Застывшие глаза, из которых капали слезы, смотрели в пустоту. В воздухе висела гнетущая тишина, нарушаемая лишь приглушенными звуками: ритмичным тиканьем часов и царапаньем веток об оконное стекло.

Как обычно, слезы вызвали детские воспоминания. В памяти их осталось не так много, но те, что она бережно хранила, были связаны с сестрой: купание в Голубых Озерах, игры в бадминтон на солнечной поляне, запретные путешествия по катакомбам в поисках сокровищ сказочных троллей. В той жизни у нее были друзья, игры, а главное – смех. Как же она заливисто смеялась! Теперь она, как пугливая ночная птица, живет в царстве страха и неволи.

Закрыв глаза, она попыталась вернуть утраченные мгновения. В ее воображении снова затрепетали звуки щебетания птиц, прохладное касание воды и теплые лучи солнца, пробивающиеся сквозь листву. Каждое воспоминание было как яркая искорка. Но внезапно навалилась тьма и, как всегда, победила. В этой тьме, кишащей призрачными тенями, она увидела, как по дорожке к клинике идет тот, кого она любила и ждала больше всех.

В коридоре послышались вопрошающие голоса с нотками страха и беспокойства, затем появились звуки монотонных шагов в такт тиканья секундной стрелки. Она знала, что сейчас будет в мельчайших подробностях. Все погрузятся в сон, а он примет облик, который даст ему доступ к пациенту. Очевидно, он наблюдал за ней несколько дней, а значит, планировал встречу заранее. Шаги приближались. Она натянула на себя одеяло и следила, как опускается температура на термометре: +18ºС, +15ºС, +12ºС…

Наконец щелкнул электронный замок, дверь распахнулась и в палату вошел мужчина лет сорока в рабочем костюме. Она села на кровати и подобрала под себя ноги. Мужчина стал преображаться. Через минуту перед ней стоял атлетически сложенный юноша с одухотворенным лицом и смотрел любящими глазами. Между ними возникло энергетическое поле, похожее на туманный вихрь. В этом вихре она увидела жуткую аварию и заплакала, когда узнала своих родителей.

– Они погибли?

Он кивнул.

– Когда?

Он склонил голову на бок, изучая ее реакцию: похоже, она расстроена, а он этого всячески избегал.

– Завтра все изменится. За тобой придет сестра и увезет туда, где мы будем видеться чаще. Я буду с тобой и не позволю падшим тебе навредить.

– А если они навредят тебе?

Он улыбнулся и взял ее за руку. Хоть руки его были теплыми, по ее телу прошел озноб.

За стенкой послышался истошный крик, потом монотонный стук.

– Новенький, – грустно сказала она. – Привезли с вечеринки, на которой он принял наркотик. С тех пор он дезориентирован.

Отовсюду послышались крики и вопли, застучали по батареям и дверям.

– Не все они больны. На завтраке я насчитала пятерых бесноватых. Пожалуйста, сделай так, чтобы они замолчали, – она с тоской посмотрела на толстые решетки. – Хочу выспаться перед дорогой.

Произошла обратная трансформация, после чего он покинул комнату, и, пока шел по коридору, голоса становились все тише и тише. Когда входная дверь с грохотом захлопнулась, в отделении уже стояла пугающая тишина. Через минуту зашевелился медперсонал, кто-то зевал, кто-то поднимался с пола.

– Что произошло? Как я оказалась на полу? Мы что, все уснули? – слышались отовсюду вопросы.

«Сейчас они проверят каждую палату, убедятся, что все в порядке. Тогда я попрошу двойную дозу снотворного и смогу уснуть», – подумала она, глядя на градусник.

+15ºС, +18ºС, +23ºС…

***

Приемная начальника московского управления по борьбе с организованной преступностью ослепляла изобилием люминесцентного света, что вызывало тревогу, потливость ладоней и прилив крови к лицу. Если шеф увидит бывшую сотрудницу в разгар приступа панической атаки, то будущее ей обеспечено сугубо на архивном поприще.

Выполнив, несколько дыхательных упражнений, Аврора начала решать в уме нехитрые математические задачки уровня начальной школы. Это отвлекало от волнения и мрачных мыслей. Когда Степанов гаркнул по интеркому ассистенту, чтобы пригласили Василевскую, сердце застучало быстро и часто, как при прыжке с парашютом. Краска снова прилила к лицу, Аврора постаралась улыбнуться пошире, чтобы не смазать первое впечатление.

Степанов опустил жалюзи, и сел за рабочий стол. Размусоливать не стал, сразу прыгнул с места в карьер.

– Прими мои соболезнования, Василевская. Знаю, что ты не ладила с родителями, но все же такая нелепая и внезапная смерть…

Не ладила – и это мягко сказано – она с матерью, а уход из жизни отца Аврора переживала, как любой ребенок переживает преждевременную смерть родителя.

– Вызвал тебя из-за неотложности дела. Ты написала заявление на восстановление в должности. Несмотря на результаты медосмотра и тестовых заданий, мы не считаем благоразумным возвращать тебя к работе под прикрытием. Дело было громким. Кома. Газеты. Интервью. Теперь тебя каждая забывчивая собака узнает. Я не против, если ты поработаешь в отделе подготовки спецопераций, но к оперативке не допущу.

Заявление Аврора написала год назад, когда судебные битвы с матерью были в разгаре, сейчас же, когда родители погибли в автокатастрофе, все проблемы Авроры решались сами собой. Ей хотелось больше времени уделить детям, которых она до прошлой недели видела только в присутствии детского психолога. Возражать шефу она не стала, ведь не для этого же сообщения он вызвал ее в такой поздний час.

– Для тебя подвернулось идеальное задание. Если справишься, верну в строй, кем – уже другой вопрос. Если нет, то лучше тебе перевестись в другое ведомство, где пригодятся твои навыки.

– Что за задание?

Раскрыв папку, Степанов вынул фотографию брюнетки лет тридцати с колким взглядом и протянул Авроре.

– Три дня назад в Долине Свободы пропала журналистка издания «Экономика и инвестиции». Со съемочной группой она поехала взять интервью у мэра. Интервью она записала и отправила на согласование начальству. Съемочная группа вернулась в столицу, а журналистка осталась еще на несколько дней по другому делу, которое ее сильно взволновало. Подробностей она никому не сказала. В редакции есть правило: если ты на выездной, то должен выйти по видеосвязи в указанное время, иначе командировочные не начисляются. Эвелина Маркова не выходит на связь третий день. Телефон отключен, дома не появлялась. Из гостиницы выехала со всей группой, группа вернулась, а она в поезд не села. В редакции ее охарактеризовали как дисциплинированную работницу. Проблем с ней никогда не было. Посылаю на поиски именно тебя, потому что ты росла в том городе.

– Я бывала там только на летних каникулах… и то не каждый год…

– А еще из-за твоей родни. Один дядька возглавляет городское управление полиции, другой – священник. Оба в центре событий.

– А их младшая сестра гадает на картах Таро, ее тоже привлечь к расследованию?

Нависла тягостная пауза. Пока Степанов изучал ее покрасневшее и вспотевшее лицо, Аврора набрала в легкие воздух, потом медленно выдохнула и замерла в ожидании вердикта. Папка тут же захлопнулась, Степанов сел в пол-оборота, закинул ногу на ногу и уведомил:

– Если тебе по какой-то причине ехать туда не улыбается, откажись – и делу конец. О работе в нашем ведомстве забудь. Сняли с тебя инвалидность или нет, меня не заботит.

Это был поворотный момент в ее судьбе. Разум кричал: «Поблагодари, скажи, что со смертью родителей обстоятельства изменились и уходи! Верни детей и сестру! Все наладится!» Но манящая возможность и любопытство оттеснили крик разума, и она в очередной раз проигнорировала его предостережения.

– Дело мне нравится, просто не хочу к нему привлекать родню. К тому же у меня завтра суд по опеке младшей сестры, она лежит в частной психиатрической клинике. Мне нужна опека, чтобы ее забрать.

– Она будет мешать тебе в расследовании. Закончи дело, тогда поговорим.

– Варю не будут держать в клинике без оплаты, а денег у меня нет. Ее выпустят, и она опять пойдет за навязчивыми мыслями. Тогда мне точно будет не до расследования. Я возьму ее с собой, там есть кому за ней присмотреть.

– От меня что нужно?

– Характеристика для суда и справка о заработной плате.

Степанов задумался, постукивая ручкой по столу, потом кивнул.

– Иди в отдел кадров. Я им сообщу об окладе.

Аврора хотела напомнить шефу, что сейчас почти полночь, но в кадрах сняли трубку, и ей пришлось спуститься на этаж ниже.

Личное дело долго искали в архиве. Кусая губы, Аврора смотрела на пыльную папку с пометкой: «Вторая группа инвалидности». Осознание того, что ее прошлое, изложенное сухим канцелярским языком, долгие годы покоилось на архивном стеллаже, не прибавляло ей позитивных мыслей. Напротив, эта картина лишь подчеркивала, какое место она занимает в своем подразделении – в пыльном и мрачном шкафу. Ее списали и прихлопнули грифом инвалидности.

– Когда с вас сняли группу? – сухо спросил кадровик.

– Две недели назад. Все бумаги у шефа.

Получив справку, Аврора вернулась домой и прошла в просторную студию. Налила в высокий стакан минеральной воды и села за письменный стол. Среди документов, которые Аврора неспешно перебирала к предстоящему заседанию, лежала газетная вырезка за 2010 год с леденящим душу названием «Исчезнувшая в дыму». Снимок к репортажу сделал корреспондент, случайно оказавшийся на месте возгорания пятиэтажного кирпичного дома. На снимке запечатлен момент обрушения крыши. На верхнем этаже за жизнь боролись пять человек, все высунулись из окон и жадно хватали ртами воздух. Поверх закопченных лиц валил едкий черный дым.

Загадка снимка состояла в том, что в окне этажом ниже были видны детские ноги в белых гольфах и одной красной туфле, будто ребенок висел на люстре под потолком кухни. Это были ноги двенадцатилетней Вари, ее сестренки. В тот день девочка бесследно исчезла из запертой квартиры.

Снимок облетел все газеты и журналы, будоража воображение обывателей, не скупившихся на догадки и версии, коими щедро забрасывали семью. Его автору даже присудили премию года, правда, Аврора не помнила, в какой номинации это было.

«Как избирательна человеческая память», – думала она, перебирая пожелтевшие газетные вырезки. Какие-то детали она помнила, например, второй туфель Вари, хранившийся в книжном столе много лет, а вот порядок событий того рокового дня стерся из памяти. Через три месяца беспрерывного поиска волонтеры обнаружили обритую наголо Варю в Новгородской области, бредущую по обочине дороги в мальчиковой оборванной одежде. Девочка была дезориентирована, никого не узнавала и не желала ни с кем общаться. Ее вернули домой, но родители не смогли до нее достучаться даже спустя годы. С тех пор Варя пребывала в различных медучреждениях для душевнобольных.

***

Двери душепопечительского центра, расположенного в бывшем Доме Культуры, открывались после вечерней службы в храме. На двери, прямо над вывеской, кто-то из горожан повесил табличку: «За что других осудишь, то себе присудишь». Прием посетителей вели отец Василий Василевский и заведующий психиатрическим отделением Сильвестр Осипович Пахомов. Закадычные друзья детства десять лет просидели за одной партой в школе, в армии служили в одной части и женились на родных сестрах.

Статный и широкоплечий Василий Александрович был средним в семье. От братьев его отличала жажда к познанию, деликатность, добрый и отзывчивый нрав. Профессию летчика он выбрал из-за старшего брата Александра. Братья вместе служили в летном полку до события, произошедшее в советские годы, когда им пришлось разыскивать в горах Кавказа группу православных монахов. Случай этот разделил их жизни на «до» и «после». Когда операция по поиску закончилась, братья были так потрясены увиденным в горах, что, проговорив ночь, Василий сменил форму летчика на китель семинариста, а старший брат взял отпуск и еще долго бродил по горам, в надежде узнать хоть какую-то информацию о тех самых монахах. Никому о том случае они не рассказывали, но близкие догадывались, что у братьев есть некая тайна, изменившая их жизнь.

Высокий и сутулый Сильвестр Осипович пятнадцать лет заведовал отделением местной больницы. Славился он новаторским подходом в лечении психиатрических заболеваний, постоянно внося свежие идеи в устоявшиеся методы. Несмотря на достижения, коллеги его недолюбливали, часто подвергая резкой критике. Для них он оставался странным и эксцентричным человеком, неспособным справиться с обыденными задачами. Больные же, напротив, любили его за чуткость и умение находить суть проблем.

Хотя Пахомов с молодости не расставался с очками в черепашьей оправе, компенсирующими недостатки зрения, он все равно часто терял свои вещи, не мог запомнить, куда положил инструменты или книги. Даже простой двухкилометровый маршрут «дом-работа» вызывал у него затруднения: погружаясь в размышления о пациентах, он мог легко заблудиться в знакомых местах. В отделении и здесь, в попечительском центре, очередное отклонение от нормы он воспринимал как головоломку, которую непременно нужно разгадать, что делало его по-настоящему уникальным специалистом.

Сегодня людей было мало, поэтому друзья решили выпить чаю.

– Вот что скажи мне, Вася, – начал разговор Сильвестр Осипович, – почему ты никогда меня в свою веру не обращаешь?

– Зачем мне это делать? – усмехнулся Василевский, разливая чай по кружкам. – Я через тебя мир познаю. Ты, как гастролер, по всем религиям прошелся. Тебя то в Индию жизнь заносила, то в Китай, то в Гватемалу. Сколько приключений, разочарований и надежд!

– Ты забыл упомянуть Японию и Мексику, – Сильвестр Осипович ощупывал карманы в поисках жвачки.

С кружкой в руке отец Василий прошелся вдоль стены с окнами, прислушиваясь к порывам ветра и громко отхлебывая чай.

– А если серьезно, думаешь, священники людей к Богу приводят? Нет, дружище. Бог сам людей призывает, и в тот момент, когда посчитает их готовыми. Например, подходит ко мне человек на улице и что-то невнятное лопочет, я понимаю, что его Бог ко мне толкнул. Но человек не понимает зачем он подошел, что надо спросить у священника. Тогда я начинаю задавать ему наводящие вопросы. Как здоровье, где работаете, живы ли родители? Были ли в семье верующие? Знаете ли вы, кто такой Иисус Христос?

– Протестанты ходят по домам и вербуют людей.

– Там, где нет свободы, нет и Бога. Истинная вера не терпит оков. Ты видел хоть одного нашего ходящего с проповедью по квартирам?

– Нет.

– Потому что не мы людей выбираем, а Бог. Стой в храме на своем посту и неси вахту. Кого Бог приведет сегодня, всех надо окормить и выслушать, все требы совершить и ни в коем случае не осудить. Если Бог их вот таких принимает, то кто я такой, чтобы их судить? Если Бог вот таких любит, я тоже должен их полюбить. Не всегда получается, но я стараюсь.

– Хочешь сказать, что Бог и меня призовет, когда сочтет созревшим?

– Так и будет, не сомневайся. Думаешь, зачем он тебе все красоты мира показал? Чтобы ты понимал, кто во что верит и чем для души человека такая вера заканчивается. Вспомни, по какому шаблону происходят все твои искания.

– Шаблону? Не замечал. Ну-ка изложи, – усмехнулся психиатр.

– Тебя увлекает новое учение. Наблюдается эмоциональный подъем. Ты взахлеб рассказываешь полученные знания, а потом срабатывает встроенный внутренний тумблер, тебе открывается правда, что это не путь к Богу, а очередная хитросплетенная сеть оккультизма. За этим следует резкое охлаждение и полный отход до следующей идеи, которая снова вызовет у тебя интерес. Бог ведет свою работу с ювелирной точностью, открывает тебе правду, не допуская полного погружения в культ. Как думаешь, почему после всех блужданий ты все еще остаешься неповрежденным?

Спор был неуместен, все было очевидно, поэтому Сильвестр Осипович предпочел переменить тему.

– Я поговорил с главврачом про эксперимент, который ты предложил… он пока отказал…

– Пока?

– Видел я в его глазах сомнение, но ты сказал не давить, и я ушел.

– Зерно посеяно, а когда ростки взойдут, мы не знаем.

– Мне уже самому интересно, что из этой авантюры выйдет. Священник ведет прием в кабинете психиатра.

– Не обязательно в твоем кабинете. Подойдет любой.

По открытой двери постучали, повернувшись, друзья увидели тучную женщину лет сорока с высокой прической и девушку-подростка в спортивном костюме, прятавшую лицо под капюшоном.

– Проходите, – позвал отец Василий и жестом показал на стулья у стены.

Женщина села на стул и, схватив дочь за руку, рывком усадила ее на соседний стул.

– Меня зовут Лариса Степановна, а это моя дочь Кира.

– Что вас к нам привело?

– Батюшка, я хоть и крещеная, но в храм не хожу и о Боге ничего не знаю. Когда Пасха я яйца крашу и освящать прихожу. Дочку не крестила – муж был атеистом и не разрешал. Потом он умер. Я одна осталась. Пыталась снова семью создать, но не получилось. Дочка выросла, своей жизнью живет. С недавнего времени я заметила ее странное поведение. Были мы в Москве, пошли за покупками, проходили мимо храма, зазвонили колокола, Кира сжала уши и побежала, как сумасшедшая, что не остановить. Я в панике – не могу до нее докричаться. Звоню ей, пишу, она не отвечает. Нашла ее полиция полностью дезориентированной, кричащей матом, грязную, видать, она падала, когда бежала. Потом она мне сказала, что не помнила, как бежала. После этого у нее начались кратковременные провалы в памяти.

– Вы ходили к психиатру? – спросил Сильвестр Осипович.

– Нет, Кира отказалась кому-то рассказывать. Городок маленький, мол, кто-то узнает и будут дразнить. Вчера был повторный приступ в Нижнем Новгороде, поэтому она решилась обратиться за помощью, сказала про вас, вы вроде ее подруге помогли.

– Наркотические препараты принимали? – из-под рыжих бровей психиатр поднял на девушку глаза.

Все это время Кира сидела, опустив голову и сложив руки на груди. Всем своим видом она показывала, что общаться не будет и мать – единственный проводник в ее давший сбой мир.

– Не принимала она наркотики, – заверила Лариса.

Отец Василий вынул из выдвижного ящика стола анкету и попросил девушку ее заполнить. Пока та вникала в каждый пункт, он спрашивал мать о ее работе и образе жизни. Девушка протянула анкету, и священник бегло ее просмотрел.

– Странно, что при этом наборе совершенных деяний у вашей дочери такие малые повреждения. Не перестаю удивляться, как милостив Господь, – Василевский протянул анкету другу.

– Какие конкретно наркотические вещества вы принимали? – тут же спросил Сильвестр Осипович.

Потирая изрезанные пальцы, Кира озвучила названия препаратов, которые в попечительском центре хорошо знали. Пахомов быстро записал и спросил:

– Кто и где вам давал эти вещества?

– Во «Флоу»…

– Это ночной клуб в центре?

Девушка кивнула, косясь на мать, которая, схватившись за голову, потеряла дар речи.

– Когда и при каких обстоятельствах вы обращались к магу или гадалке? – спросил отец Василий.

– Что?! – Лариса уставилась на дочь в непонимании. – Похоже, я не знаю собственную дочь!

Сначала Кира, смутившись, отвела взгляд, но на нее в упор смотрели три пары глаз, и она с вызовом выпалила:

– Полгода назад я ходила к лесной ведьме за карьер!

– С какой целью? – психиатр отхлебнул остывший чай.

– Не хотела, чтобы мать замуж выходила. Привела какого-то пьяницу, а тот на меня сальными зенками таращился. Понятно, к чему все шло.

– Да не пьяница он и не смотрел так на тебя!

– Не при тебе же, а когда ты выходила. Однажды спину стал мне поглаживать и приговаривать, что нам будет очень хорошо втроем, и так лыбится от счастья. Я сразу поняла, куда он клонит, и побежала к ведьме в лес.

Мать всплеснула руками.

– Почему ты мне не сказала о своих страхах?

– Снежка сказала матери, что отчим к ней пристает, а мать ее к отцу отправила. Теперь она с мачехой живет, где еще хуже. А ты куда меня отправишь? К бабке, которая, чуть что, сковородкой по голове бьет? Мне зачем такое счастье?

Оцепеневшая мать пыталась восстановить в памяти