Провинциальный хоррор

Франкенштейн инженера Вилкина

1. Пустоплюев

Перед железнодорожным вокзалом с рывком и скрежетом остановился поезд. Ложки звякнули о стаканы, и кое-какая мелочь посыпалась с полок. В купейном вагоне раздернулись шторки, в окно высунулась опухшая со сна рожа. Крепко и со слезой зевнув, ее обладатель прочел: «Пу-сто-плю-ев».

Пустоплюев.

Приземистое, облупившееся здание вокзала глядело мутными зенками. Перед входом красовалось два постамента: один – с безносым львом, другой – безо льва, зато с сидящим мужиком, который лузгал семечки, плевался шкурками через губу и продавал копченых карасей, 100 рублей – штука.

От вокзала в город бежала разбитая дорога, в народе именуемая «Костоломкой», о чем любопытный пассажир, конечно, не знал. Как не знал и того, что князь Григорий Потемкин, почти двести лет назад, свернув сюда то ли сдуру, а то ли спьяну, едва не утоп в луже, и что это неприятное событие дало городу имя. Ибо когда светлейший поднялся и протер глаза, то оглядевшись сказал: «Пусто! Аж плюнуть хочется!», – и действительно, плюнул. Так был основан Пустоплюев.

Вот те немногие достопримечательности, которые любопытный пассажир успел увидеть за две минуты стоянки, о тех же, которые не увидел, догадался. Например, он сообразил – черт знает как! – что в Пустоплюеве есть улица Ленина, упирающаяся в площадь, тоже Ленина, что бронзовый вождь на площади указывает в неопределенное будущее, что за спиной его возвышается дом культуры, место обитания пустоплюевских муз, и что у гипсовой Мельпомены на том доме чумазая физиономия.

Под углом к улице Ленина тянулась Липовая аллея. Стоял июнь, и была жара.

По Липовой аллее шел человек. Взгляд его был опущен, губы вздрагивали в улыбке, а лицо вспыхивало от внезапных озарений.

2. Инженер Вилкин

По пыльной аллее, укрытой от зноя цветущими липами, шел человек и не видел их доброты к пустоплюевским обитателям. Не видел обступивших аллею панельных многоэтажек, раскинувшейся впереди площади Ленина, не видел дома культуры и безносой Мельпомены на фронтоне. Впрочем, он не видел ничего.

Тридцатидвухлетний, неженатый Вилкин шел как во сне. Глаза его за стеклами очков уткнулись в землю, рот дергался в улыбке, словно Вилкин радовался каким-то набегавшим счастливым мыслям.

Он вышел из тени, и солнце начало нещадно жечь его – Вилкин этого не заметил, кудлатая дворняжка увязалась за ним и попыталась схватить за ногу – Вилкин не обратил внимания.

Длинный и сутулый, похожий на крючок для вязания, он широко размахивал руками, бормотал что-то себе под нос, временами останавливался, восклицал, хлопал ладонью по лбу и, без сомнения, производил впечатление самого настоящего сумасшедшего. Невыгодное это мнение только усиливалось при виде его одежды. На нем была выгоревшая парусиновая куртка, рубаха, застегнутая у воротника во вторую петлю вместо первой, разномастные носки торчали из-под коротковатых брюк, шнурок развязался и тащился по земле.

Он пересек площадь и так бы и шел, не замечая никого и ничего, лишь временами вспыхивая озарениями на лице, если бы прямо перед ним неожиданно не выросла маленькая, плотная женщина, старательно завитая и подкрашенная, в платье, густо усеянном алыми маками, с бирюзой в ушах и с лаковой сумочкой на локте – его мать, Надежда Ивановна Вилкина.

Уже около десяти минут она пряталась за соседним магазином, то и дело поглядывая на дорогу, которой должен был пройти Вилкин. Едва заметив его, она тут же выскочила из засады и голосом радостным и насквозь фальшивым воскликнула:

– А, Степушка! А я смотрю ты это или нет! И вот надо же – ты!

Вилкин поднял на нее глаза, словно очнувшись ото сна, и пару минут моргал, пытаясь взять в толк мать, будто выросшую из-под земли.

– Мама… – слабо удивился он. – А ты разве не у тети Шуры?

Постепенно туманный образ матери прояснился. Хоть и с трудом пробудившийся Вилкин навел на нее фокус, а вместе с матерью перед ним возникло и все остальное: магазин, бронзовый Ленин, улица.

Только тут обычно невнимательный Вилкин заметил нечто настораживающее в облике матери. И эти аккуратные кудряшки, и густая вишневая помада, и воинственно горящие маки у груди говорили о том, что Надежда Ивановна появилась перед ним неспроста.

– А я как раз от нее! – деланно засмеялась Надежда Ивановна. – И представь, кого по пути встретила? Катюшу Репину!

В это момент она показала, точно вытащила из кармана, длинную, бледную девицу, так же старательно накрашенную и прилизанную, как и она сама.

– Помнишь Катюшу? Она с тобой в одном классе училась.

– Привет, – хихикнула Катюша и, видя замешательство Вилкина, добавила: – Я тебя линейкой в бок колола и ботаником звала.

– Ааа… – протянул Вилкин.

– Школьные годы! – умилилась Надежда Ивановна. – Как их забудешь! Степушка, Катюша к родителям в гости приехала, так я ее к нам пригласила – поболтаете, детство вспомните… Вот и тортик уже купила! – она показала сыну картонную коробку, красиво перевязанную атласной ленточкой. – «Сказка» называется – твой любимый.

Надежда Ивановна едва доставала сыну до плеча, но тем не менее сумела крепко ухватить его за левый локоть. В то же время Катюша Репина, ласково улыбнувшись, аккуратно, но твердо взяла Вилкина под правый локоть. И вдвоем они стали разворачивать его в сторону дома.

– Мама ведь у меня дела… – слабо запротестовал Вилкин, но Надежда Ивановна, не теряя приятного выражения на лице, сердито зашипела ему в ухо:

– Подождут твои дела! Каждый день, что ли, одноклассниц встречаешь?..

Маневр был почти завершен, когда за спиной вдруг послышался топот бегущего носорога. Сердце Надежды Ивановны ойкнуло и оборвалось.

По улице, отдуваясь и отирая пот со лба красной, замасленной кепкой, несся Данильченко. Весь его облик говорил, что бежит он не просто так, не потому, что ему взбрела охота бежать, а бежит прямо к ним, точнее к Степушке.

– Степка, атас! – закричал он издалека. – Ряхин на нас войной пошел!

– Что? – вытаращил глаза Вилкин.

– Ноги в руки – вот что! Здрасьте, теть Надя! – выдохнул он и, скрючившись, схватился за бок.

Егор Данильченко был человеком огромного роста, грузным, толстоносым и толстогубым. Работал он электриком на местной подстанции.

– Срочно в Гаражи надо дуть! – все еще задыхаясь, пробасил он. – Гроссмейстер и Кульков уже там! Гроссмейстер бульдозеры видел! Говорю тебе, в этот раз он серьезно!

Бледность разлилась в лице Вилкина, он рванулся вперед, но Надежда Ивановна отчаянно вцепилась в него.

– Степушка, а как же тортик?.. – робко проговорила она, одновременно вкручивая пальцы в рукав сына. – И Катюша… Поговорили бы, школьные годы вспомнили, детство…

– Теть Надя, вы что?.. Какое детство?.. – вытаращил глаза Данильченко. – Это же Ряхин! – он щас укатает там все к чертовой бабушке!

И, наклонившись, он вынул тощего, легкого, как пух, Вилкина из растерянных рук Надежды Ивановны, и не то чтобы уволок его, а унес, как чемодан.

Ограбленная Надежда Ивановна осталась стоять посреди дороги, глядя, как в туче пыли удаляются от нее Данильченко, Степушка и все надежды на внуков и счастливую старость.

– Ну этот Данильченко! – сорвавшимся от обиды голосом воскликнула она и даже погрозила ему вслед кулаком.

– А он женат? – вдруг спросила Катюша.

– Он-то? Женат! Женился – так сиди дома!.. – крикнула она вслед облаку пыли. – Не мешай другим!

Потом вдруг какая-то мысль пронеслась у нее в голове, и она спросила, бросив ревнивый и острый взгляд на будущую Степушкину жену:

– А тебе зачем знать женат он или нет?

– Так, просто… – пожала плечами будущая Степушкина жена.

– Ладно, пойдем чай пить, – сказала Надежда Ивановна, разочарованно глядя на тортик.

Надежде Ивановне нужно было многое обсудить с Катюшей Репиной. Прежде всего она сообщила, что Анна Григорьевна, глава местного загса, ее хорошая подруга, поэтому сможет оставить за Катюшей и Степушкой самые лучшие даты, во-вторых, она недавно узнала, что в соседнем доме на девяносто девятом году жизни умерла Алена Игоревна, и что ее дети и внуки выставили квартиру на продажу, в квартире, конечно, придется сделать ремонт, но планировка отличная, и для деток сразу есть комната, кстати, о детках, первого ребеночка обязательно надо назвать Матвеем – в честь Степушкиного прадеда, то, что первым будет мальчик, Надежда Ивановна и не сомневалась, у них в роду всегда первые рождаются мальчики, спустя годик можно подумать и о девочке – девочку назвать Анной, в честь Анны Петровны – Степушкиной бабушки, третий малыш тоже желателен – его пол и имя Надежда Ивановна оставляла на усмотрение родителей. Покончив со всеми этими важными вопросами, она повела Катюшу к антресолям – показывать Степушкино приданное. Встав на табурет, она стала спускать на вытянутые Катюшины руки шторы и тюль, десять комплектов постельного белья, детские ползунки и распашонки, купленные втайне от сына, и даже старательно вышитые крестильные рубашечки. На крестильных рубашечках Надежда Ивановна не выдержала и, усевшись на табурет, расплакалась от умиления. Катюша, обхватив ее руками, заплакала тоже, так обе они рыдали, словно три румяных младенца уже сучили ножками и дергали ручками перед ними. Наплакавшись вдоволь, они решили, что Вилкин будет прекрасно смотреться у алтаря в сером с голубым отливом костюме, в котором шесть лет назад защищал кандидатскую работу перед питерскими профессорами.

3. Гаражи

Слабогрудый и неспортивный Вилкин кое-как поспевал за Данильченко. Он задыхался, обливался потом, а душа его холодела от ужаса. Данильченко зло шипел сквозь зубы:

– Хрен ему, а не наши гаражи! Там Гроссмейстер и Кульков уже баррикаду строят. Эх, палку бы какую покрепче! – он в тоске обвел взглядом росшие вдоль дороги березки.

– Егор, ты… ты думаешь, он это серьезно? – ловя ртом воздух, проговорил Вилкин.

– Кольку-хромого знаешь? Так он говорит, что Ряхин там хочет коттеджи построить и туристов возить. Типа природа, река, рыбалка…

– Река?.. Эта наша Поганка, что ли? Так у нас же вверх по течению сорок лет завод по обогащению урана был – он что совсем рехнулся?.. Кто сюда поедет?

– А черт его знает! Москвичи, наверное, поедут, они ж дикие! Поднажми!

Впереди, среди зарослей черемухи и одичавших яблонь, прямо на берегу шумевший радионуклидами Поганки показались Гаражи.

Уже больше полувека гаражный кооператив «Пустоплюевский автолюбитель» занимал обширную территорию вверх по течению реки Поганки. Когда-то гаражи здесь получали те самые обогатители урана с завода «Атом». За годы наследство, доставшееся их внукам, сильно обтрепалось, и теперь разномастные, ржавые, облупившиеся, достроенные и пристроенные гаражи торчали из земли, как перезревшие грибы-навозники. Автомобили в них давно уже не держали, но это не значит, что жизнь покинула Гаражи, что Гаражи стали необитаемы.

Егор Данильченко превратил свой гараж в центр досуга и спорта. Здесь он поставил телевизор, диванчик, крошечный холодильник, и мог спокойно смотреть футбол, не опасаясь, что его отправят мыть детские бутылочки или укачивать люльку. Здесь же собирались все окрестные любители футбола, и, сбившись в кучу, ревели, вопили, плевались и рвали волосы, смотря по тому, как развивалась ситуация на поле. Однако блаженство Данильченко длилось недолго. Однажды на пороге гаража появилась Мария Васильевна Данильченко, растрепанная, горластая и грозная, с толстым младенцем у груди. Увидев ее, Данильченко сразу осел, пиво из банки пролилось ему на колени, а экранный бомбардир с досады забил мяч в свои ворота. Этот налет не прошел для Данильченко даром: он потерял ровно половину своего царства – она вся, безвозмездно отошла жене. Теперь там стояли ее полки с вареньем, солеными огурцами, помидорами, а довершал картину детский розовый горшок в углу.

Напротив гаража Данильченко, с пяти часов вечера, не считаясь с погодой, собиралась совсем другая компания. Гроссмейстер дул в картишки с другими такими же старцами. Обычно играли в глубоком молчании, только перемигиванием, смешками да кряхтением давая друг другу понять, что «карта пошла!». Но иногда это молчание взрывалось криками, кто-то ловил кого-то за руку, вытаскивал из-под полы замусоленную, припрятанную картишку, плевался, тряс кулаками, обещал, что никогда больше не сядет за стол с таким «жульем». Разругавшись в пух и прах, старички расходились, казино закрывалось, а на следующий день… открывалось снова.

Кульков, выйдя на пенсию, занялся разведением перепелок, его жена стала продавать перепелиные яйца и цыплят. Дело пошло, перепелки поселились в гараже. Вскоре к ним присоединились гуси, пара пеструшек и петух. Натянув сетку, Кульков превратил гараж в настоящий птичий двор. По утрам начинал горланить петух, сообщая компании Гроссмейстера, что наступило утро, гоготали гуси, которых гнал Кульков хворостиной на выпас, прилежно высиживали яйца перепелки.

Инженер Вилкин оборудовал в своем гараже лабораторию. С подачи и при непосредственном участии Данильченко врезался в городскую сеть и занялся тем, за что шесть лет назад был сначала осмеян, а затем ограблен питерскими профессорами.

Шел первый час. В Гаражах царил мир и покой. Ветер ласково шелестел листвой разросшихся черемух и яблонь, завязывавших крошечные ранетки, соловей щебетал в ветвях, какая-то розовая с черными пятнами свинья разгуливала на вытоптанном пяточке и, хрюкая, ковырялась рылом в земле. На въезде в Гаражи, как два витязя с картины Васнецова, замерли два старца: Кульков и Гроссмейстер. Перед ними поперек дороги валялась гора битого кирпича, ржавая стиральная машина, два велосипеда – «Школьник» и «Ласточка» – несколько старых шин и металлическая кровать с сеткой.

Гроссмейстер, длинный, худой и сморщенный, как печеное яблоко, сосредоточенно сосал сигарету. Одет он был в черное безразмерное пальто и в черную, затертую фетровую шляпу, в которой его маленькая, убеленная воробьиным пушком головка терялась, как мяч в лузе. Кульков, сутуловатый человек лет шестидесяти пяти, с брюшком и в панаме, держал на плече ружье. Он то и дело находил взглядом свинью и, подзывая ее словами «цып-цып-цып», ласково чесал за ушком.

Увидев ружье, Данильченко весь затрясся.

– Ты чего, Савелий Петрович, совсем рехнулся! Ты накой это припер!

– Сказано было «стоять до конца», вот мы и приготовились – до конца, – вместо Кулькова ответил Гроссмейстер.

– Вы что фильмов пересмотрели? Это ж статья!

– Тише, Егорка, не суетись, – Кульков переложил ружье с одного плеча на другое. – Это на всякий случай. Если что шмальну для острастки, и хорош.

Вилкин почувствовал, как у него заболел желудок, и весь он превратился в сплошной нерв. Он кусал губы и не мог устоять на месте. Им владело одно, совершенно неисполнимое желание: схватить свою лабораторию и на себе, на своих плечах тащить прочь отсюда, прочь от приближавшихся бульдозеров Ряхина.

– А остальные где? – спросил Данильченко, вытягивая шею и пытаясь заглянуть за спины стариков. – Матвеич, Федоров, Богдан с сыновьями?..

– Все здесь, – ответил Кульков. – Матвеич и Федоров на второй линии, Богдан и два его молодца – на третей, Андрюха Коршун с Тополем – на четвертой… У нас тут Курская дуга – хрен возьмешь.

– По всем правилам фортификации… – прошелестел Гроссмейстер.

– А первый удар мы уж на себя примем, – Кульков погладил ружье.

Розовая в черных пятнах свинья ткнулась Данильченко в ногу и потянула его за штанину.

– Ну!.. – дернул ногой Данильченко. – А свинья здесь откуда?

– Свинья-то?.. – проговорил Кульков. – Так это Муся! Сегодня только у Ваньки Пряжкина купил – пополнение хозяйства.

И подманив свинью привычным «цып-цып-цып», он стал рассказывать Данильченко, что собирается повязать ее с боровом Леньки Карпова, и что от такого союза должно пойти не меньше дюжины поросят.

Вилкин не выдержал:

– Я сейчас, я быстро, на минуточку!..

Сорвавшись, он бросился к своему гаражу. Пролетев несколько метров, он трясущимися руками открыл дверь и замер, с тоской глядя на труд последних шести лет. Лаборатория смотрела на него образцовым порядком хирургического кабинета. Блестящий узкий хромированный стол стоял ровно посредине, и к нему тянулась путаница проводов и прозрачных трубок, кругом мигали лампочки, гудели, воруя городское электричество, компьютеры, банки с разноцветными жидкостями и пробирки, бережно надписанные, леденели в морозном дыму холодильника «Бирюса», в глубине гаража стоял письменный стол, заваленный бумагами, сразу три монитора горели на нем, исписанная мелом доска нависала рядом. Вилкин заметался между проводами, холодильником, компьютерами, схватил со стола охапку бумаг и замер с ними, не зная, что делать. Полное отчаянье овладело им.

– Степка! – услышал он рев Данильченко. – Сюда! Скорее!

Он выронил бумаги и, бросив последний ошалевший взгляд на труд всей своей жизни, бросился к Данильченко и остальным.

По дороге, поднимая пыль столбом, приближался черный хаммер, за ним тянулись полицейская машина, два бульдозера и трактор.

– Ну держись, мужики! – сказал Данильченко, выламывая черемуховую ветку.

4. Мэр Ряхин

Машины остановились. Хаммер свернул на обочину и замер там выжидая. Дверь полицейской машины открылась, из нее вылез начальник УМВД города Пустоплюева Пупков Леонид Витальевич, а за ним – сержанты полиции Дурехин и Некрепов. Пупков бросил взгляд на неподвижный хаммер, помешкал немного и двинулся вперед. Дойдя до баррикады, он остановился и, словно не видя ни Кулькова, ни Гроссмейстера, ни Егора Данильченко с черемуховой дубиной, обернулся и крикнул кому-то:

– Здесь завал! Где начальник рабочей бригады? Надо разобрать!

В конце колонны произошла возня, на дорогу стали выгружаться рабочие в желтых жилетах, на себе они тащили болгарки и ломы. Только тут Пупков наконец поднял взгляд на стоявших перед ним людей.

– Граждане, – миролюбиво произнес он, – здесь будет производиться демонтаж гаражей. Вам нужно покинуть территорию для вашей же безопасности.

Пупков был невысоким, пухлым и румяным. Острый короткий носик на широком лице, маленькие беспокойные глазки и губки бантиком делали его похожим на девочку-ябеду. Голос у него был мягкий и вкрадчивый, как у воспитателя в детском саду.

– Пупков, тварь продажная, ты кому вообще служишь? – крикнул Данильченко, покрепче сжимая дубину.

– Я служу закону Российской федерации, – произнес Пупков, сдвигая фуражку на затылок, он страдал от жары, голова под фуражкой потела. – А оскорбление сотрудника полиции при исполнении – это преступление. Дурехин, Некрепов!

– Мусенька, поди-ка, – Кульков ласково отодвинул ногой тыкавшуюся к нему свинью и навел ружье на двинувшихся было Дурехина и Некрепова.

Пупков вздохнул сквозь зубы, и это был вздох досадующего воспитателя группы дошколят. Он страдал расстройством пищеварения и сейчас чувствовал, как серная кислота начала жечь желудок.

– Хорош, Савелий Петрович, в тюрьму на старости лет захотелось? – проговорил он. – Все равно у вас ничего не выйдет, только себе хуже сделаете. Эта территория включена в план благоустройства города Пустоплюева.

Данильченко рассмеялся:

– Какое, к черту, благоустройство?.. У нас тут охранная зона ЛЭП! Строить ничего нельзя!

– Правительство города само разберется, что можно, а что нельзя.

– На каком основании вы хотите снести наши гаражи? – дрожащим голосом проговорил Вилкин. – У вас нет на это права! Согласно договору аренды…

– У нас на все есть право, – перебил его Пупков, – а ваши гаражи – это вообще самострой, город их давно мог снести.

– Какой самострой! – возмутился Данильченко. – Я этим гаражом уже в третьем поколении владею!

– А ну, стой!.. – рабочие за спиной Пупкова в нерешительности остановились, боясь приближаться к завалу из-за пляшущего ружья Кулькова. Водители бульдозеров и трактора вылезли из кабин и, покуривая, равнодушно следили за происходящим. Дурехин и Некрепов переглядывались между собой.

– Вот чего вы добиваетесь? – снова вздохнул Пупков. – Мы щас на вас протокол оформим, по статье пойдете… Хочешь с вами как с людьми, так нет, не понимаете… Дурехин, Некрепов!

– Еще шаг – и я стреляю! – предупредил Кульков.

– Да у тебя и ружье-то, небось, не заряжено… Дурехин, Не… твою мать!

Пупков резко присел, фуражка слетела с его головы. Следующий выстрел пришелся по земле, загнав Дурехина и Некрепова за баррикаду. Рабочие бросились врассыпную. Данильченко захохотал, Вилкин стал белее полотна, Гроссмейстер, опытный шулер, не изменился в лице.

– Ну ты попал, Кульков! Ну ты попал! – сипел Пупков, отползая за баррикаду и шаря по пузу в поисках оружия. – Все! – считай, ты уже сел!

– Ну и дурак ты, Пупков, – невозмутимо проговорил Кульков, – Вот какая тебе дохлому будет разница, сел я или нет? Тебе сколько лет-то? Тридцать шесть? Вся твоя подлючая жизнь еще впереди…

По тому, как Пупков молчал, было ясно, что он всерьез задумался над словами Кулькова.

– А где наш слуга народа-то, а? – радостно заорал Данильченко. – Он-то чего прячется? Эй, Ряхин, выходи! – он стал лупить палкой по стене ближайшего гаража. – Зассал, что ли? Все чужими руками хочешь сделать?

Черный хаммер молчал.

– Трус! – орал Данильченко. – Пентюх недоделанный! Вылезай – поговорим!

Наконец хаммер дрогнул, из него сначала выбрался здоровый детина в черном, напоминавшем палатку костюме, предупредительно открыл дверцу со стороны пассажирского сидения, и затем уже показался мэр города Пустоплюева – Ряхин Виктор Андреевич.

Ряхин был мужчиной средних лет и весьма привлекательной наружности. Светлые волосы на его макушке были уложены в изящный хохолок, рельефно вылепленное лицо с большим ртом и крепкими зубами сияло свежестью, одет он был в хороший костюм и щеголевато украшен легким голубым шарфиком.

Едва он появился, Гроссмейстер достал из кармана смартфон и навел на него камеру. Увидев камеру, Ряхин на минуту как бы споткнулся и даже чуть-чуть присел. Его красивой формы нос тут же нырнул в шарфик.

– Так, снимать меня не надо! – гайморитным голосом произнес он из-за шарфика.

– Снимай, Гроссмейстер, снимай! – закричал Данильченко. – Пусть страна знает своих героев! И его снимай, и тех вон сволочей за насыпью!

Впрочем, он мог этого и не говорить, скрюченная артритом рука Гроссмейстера уверенно перемещала камеру от одного лица к другому.

– Так, что за цирк вы здесь устроили? – снова проговорил Ряхин. – Почему вы препятствуете работам?

– На каком основании сносят наши гаражи?.. – шатким голосом повторил свой вопрос Вилкин.

– Вам уже все сказано. Здесь будет детский оздоровительный лагерь…

– Слышь, братва, лагерь! Оздоровительный! – засмеялся Данильченко. – Не сильно-то тут оздоровишься! Ну, чего молчишь? Говори!

– Так, я вам ничего говорить не обязан.

– Нет, объясните нам, почему…

– Я вам ничего объяснять не обязан.

– А что ты вообще обязан? – спросил Кульков.

– Ничего не обязан.

– Конечно, ничего. Ты ж паразит, глиста. У тебя есть только рот, чтобы жрать, и задница, чтобы…

Ряхин все еще прятался в шарфик, как стыдливая шахская жена, и весь побагровел верхней частью лица.

– Так, вы кто вообще такие? По какому праву здесь находитесь? Товарищ майор, – обратился он к Пупкову, – примите заявление: неустановленная группа лиц, по виду бомжи или наркоманы, совершили ряд противоправных действий в гаражах по адресу улица Бакунина 9, оскорбляли представителя власти, угрожали расправой и применили физическую силу…

– Слышь ты, кто к тебе силу-то применял! – крикнул Данильченко.

– Принял, господин мэр, – охотно, но по-прежнему не вылезая из-за баррикады, ответил Пупков.

Дурехин и Некрепов тем временем потихоньку начали выползать. Кульков, отвлекшись на Ряхина и держа под прицелом Пупкова, не заметил их маневра.

– Савелий Петрович! – запоздало крикнул Данильченко.

Кульков резко обернулся, вскинул ружье, раздался выстрел в воздух, и птицевода Кулькова повалили на землю. Дурехин отобрал у него ружье, Некрепов стал крутить руки. Данильченко со своей дубиной хотел было броситься на помощь, но замешкался и, швырнув палку, дал деру между гаражей. Пупков оттолкнул Гроссмейстера, и тот осел на землю, выронив телефон. Вилкин растерялся, не зная, что делать.

Кульков на земле дрался с Некреповым и орал благим матом:

– Муся, дочка! Выручай!

Муся, жевавшая сладкий корень, замерла, прислушалась и, вдруг рванув с места, ударила Некрепову в тыл. Некрепов взвыл и ослабил хватку. Муся держала в пасти клок его уставной формы.

– Ильюха! – заорал он, призывая на помощь Дурехина. – Стреляй ее, мать твою!

– Не стреляй! Не стреляй! – кричал Кульков. – Мусенька, беги!

Но Мусенька не побежала, вместо этого она развернулась, и, взрывая копытами землю, взяла курс прямо на Дурехина. Глаза ее налились кровью, она неслась с громким хрюканьем, обнажив клыки. Дурехин с перепугу выстрелил. Но пуля, пощадив Мусино сало, пролетела недалеко от Ряхина и вошла в мясистое бедро его охранника.

– Идиот! Не стреляй! – закричал Ряхин.

Муся сбила Дурехина с ног и, развернувшись, как бык на арене, снова напала на Некрепова. Тот свалился с Кулькова, отбиваясь от Мусиного алчущего плоти рыла. Вилкин бросился помогать Кулькову, но его самого крепким ударом сбил с ног Пупков. Вилкин упал в пыль, кровь потекла из губы на подбородок, очки слетели с его близоруких глаз. В перевернутой перспективе он увидел, как Кульков, а за ним и Муся удирают вглубь гаражей в клубах взвившейся пыли. Гроссмейстер, ковыляя, летел следом, наподобие нетопыря в своем черном развивающемся пальто.

– Так, заканчиваем этот балаган! – услышал Вилкин голос Ряхина. – Начинайте!

Вилкин, о котором на мгновение все забыли, наконец-то отыскал очки и поднялся с земли. Одни рабочие разбирали баррикаду, другие уже вошли на территорию и приготовились срезать двери.

– Все здесь сносите! Ничего не оставляйте! – командовал Ряхин, идя впереди. – С тобой отдельный разговор будет! – сказал он Пупкову, семенившему рядом.

– И это под снос! И это! И это! – тыкал Ряхин руками то туда, то сюда. Он больше не изображал шахскую жену, шарфик слетел и, зацепившись за ножку перевернутой кровати, болтался знаменем победы над взятой крепостью.

Ряхин был зол и потому шел быстро. Рабочие возились с гаражами в начале аллеи, Дурехин и Некрепов держались на почтительном расстоянии. Вилкин, вывалянный в пыли, с разорванным воротником и кровью на подбородке бежал следом, испытывая отчаянье человека, который не может предотвратить катастрофу, но и не может не смотреть, как она свершится.

– Вот, гляди, не заперт! – сказал Ряхин, останавливаясь напротив одного из гаражей. – Можно отсюда начать! – крикнул он в начало аллеи.

Это был гараж Вилкина, который он в спешке забыл закрыть.

– Нет! Не трожь! – закричал Вилкин, прибавляя шаг.

Ряхин обернулся, увидел его.

– Да сколько можно! Пупков!

– Дурехин! Некрепов! – отозвался Пупков.

Дурехин и Некрепов оба взяли Вилкина под руки, и он беспомощно повис между ними. Ужас бессилия накатил на него, когда он увидел, как один из рабочих с болгаркой приближается на зов Ряхина. Ему казалось, что он задыхается. Все повторялось. Такой же точно ужас, смешанный с чувством нереальности, он испытал, когда шесть лет назад, сразу после провала диссертации, открыл университетский журнал и увидел там целые куски и отрывки из своей «ненаучной», «слабой», «необоснованной» работы, а ниже фамилии: Валына, Перепилин, Тяпчук…

– Вот смотри – открытый! Режь! – указал Ряхин на гараж Вилкина.

Рабочий послушно начал спиливать дверцу.

– Ты!.. – болтаясь между Дурехиным и Некреповым, закричал Вилкин. – Захватчик! Гад!..

От физического бессилия Вилкину хотелось ругаться по-черному, но десять академических лет накладывали на его уста печать покрепче, чем воспитание Надежды Ивановны, поэтому брань выходила слишком литературной и бессильной.

– Еще одно оскорбление!.. И еще!.. – по пальцам считал Ряхин. – Пупков ты записываешь?..

– Я запоминаю, Виктор Андреич, – отозвался тот.

Наконец Вилкин уже ничего не мог придумать и замолчал, как рыба, хватая ртом воздух.

– Долго там еще? – спросил Ряхин, которому казалось, что рабочий долго возится с воротами Вилкиного гаража.

Но тот не успел ему ответить.

– Эй, Ряхин! – крикнул кто-то голосом Данильченко, и вслед за этим по земле покатился и ударился о блестящий ботинок Ряхина небольшой предмет овальной формы.

– Граната… – девичьим голосом произнес Пупков.

Ряхин с непониманием сначала посмотрел на него, потом себе под ноги и увидел зеленую армейскую гранату. Пупкова рядом уже не было – с невероятным проворством, вытянувшись в прыжке, как пловец на трамплине, он бросился за ближайший гараж. Дурехин и Некрепов, забыв о Вилкине, рванули прочь, а вместе с ними, бросив болгарку, бежал, кричал и махал руками рабочий.

– Степка, сюда, быстрее! – заорал Данильченко.

Вилкин, шатаясь, метнулся не к Данильченко, а к своему гаражу и, заскочив в него, захлопнул дверь.

Ряхин растерянно обернулся, лицо его оплыло вниз, и величайшая растерянность отразилась на нем. В одно короткое мгновение он вдруг вспомнил, как ел утром малину со сливками, как успел повторить на пианино одну, разученную накануне пьеску, как велел приготовить для пятичасового выезда гнедую кобылу Люсю… Ряхин посмотрел на небо, зажмурился. Прошло несколько секунд. Он открыл глаза, глянул под ноги, граната все еще была там, целая и невредимая. Он осторожно потрогал ее носком ботинка – ничего не произошло.

– Муляж… – выдохнул он.

– Пупков, муляж!.. – засмеялся он. – Вылезай!

Пупков, не спешивший покидать укрытие, осторожно выглянул наружу.

– Ну, гады, берегитесь! – проревел сквозь зубы Ряхин. – Я вас всех по тюрьмам сгною! Я вас всех…

Но закончить фразу он не смог, что-то вдруг изменилось в его лице, он застыл, пошатнулся и замертво упал на землю.

5. Машина Вилкина

Дааа… Жизнь – непредсказуемая штука. Вот еще утром человек кушает малину со сливками, разучивает пьески, собирается что-то строить, а вот он уже хладен и бездыханен, и зря седлают ему кобылу Люсю для дневного моциона.

– Виктор Андреич, – несмело произнес Пупков из своего укрытия.

Ряхин молчал.

– Виктор Андреич, – снова позвал Пупков, наполовину выглядывая из-за гаража.

Из-за другого гаража высунулся Данильченко. За ним показалась голова Гроссмейстера, хрюкнула свинья Муся.

– Вы что наделали, черти, а? – нашел их взглядом осипший от потрясения Пупков. – Вы что с мэром сделали?!

– Гроссмейстер, ты же сказал, что граната фальшивая, – потрясенно произнес Данильченко.

– А она и есть фальшивая, – невозмутимо ответил Гроссмейстер.

– Так а чего ж он тогда лежит?

– А я почем знаю?

Кульков первым вышел из укрытия и остановился, разглядывая Ряхина. Через несколько секунд он сказал:

– Мужики, он мертв.

– Как мертв? – ошалело произнес Данильченко. – С чего?!

– С чего – не знаю, а то, что мертв – факт.

– Мертв?! Мертв?!. – Пупков чуть ли не на карачках вылез из-за гаража, подполз к Ряхину и стал щупать у того пульс и слушать дыхание.

– Мертв… – повторил он. – Все хана вам, все сядете, вы мэра убили!

– Уймись, Пупков, – сказал Кульков, оглядывая Ряхина. – Кто его убивал-то? Вон смотри, весь целенький, ни дырочки на нем, ни царапинки. Со страху, видимо, околел.

– Точно, со страху, – подтвердил Гроссмейстер.

– Нет, тут другое, – сказал Данильченко. – Это аневризма. У моей тетки так было… Раз – и все! На ровном месте.

Он шарил дрожащей рукой в кармане в поисках сигарет, а когда нашел, рассыпал все по земле. Кое-как закурив, он выдохнул дым и сказал:

– Что теперь делать-то, а?..

– Отвечать придется, – философски заметил Гроссмейстер.

– За что отвечать?! Да что мы такого сделали-то?! – вскричал Данильченко. – Пальцем его не тронули!

– А ты, Данильченко, – стуча зубами, подступил к нему Пупков, – первым будешь! Я все-все про тебя расскажу! И как ты мэра нашего бил, и как гранатой ему угрожал! И как ты энергию воруешь!

– Да что ты несешь! Не было такого! Все скажут, что не было!

– А эти все – твои сообщники, они-то тебе и помогли мэра угробить! Я – свидетель!

– Ты, Пупков – осел, а не свидетель, – вмешался Кульков. – Мы на допросе вот что скажем… Скажем, что в майоре полиции Пупкове при виде беззакония проснулась совесть, что он не выдержал при виде того, как попирают закон, и призванный долгом служению закону, попытался остановить мэра Ряхина…

– Да вы что!.. Вы что совсем спятили!.. – просипел Пупков. – Меня за собой утащить хотите?.. У меня же дети, мальчик и девочка…

– Про детей вспомнил, папаша… – процедил Данильченко. – А у нас что, по-твоему, не дети?.. Не надо было от народа отрываться! Правильно Савелий Петрович говорит, ты теперь с нами в одной связке – вместе выпутываться будем.

Данильченко жадно курил, его безумный взгляд метался по окрестности и наконец наткнулся на повисшую на одной петли дверь гаража Вилкина. Какая-то мысль блеснула в его глазах.

– Степка! Степка, открывай – свои! – закричал он, барабаня в двери.

Нос Степана Вилкина показался в приоткрытую дверь.

– Степка, беда! – произнес Данильченко. – Ряхин умер! У тебя эта фиговина механическая работает?!

Вилкин смотрел на Данильченко, не понимая, что тот говорит, и толком не слыша, глаза его были совсем дикими. Последние несколько минут он потратил на то, чтобы подтащить письменный стол, этажерку и завалящий хлам к дверям, решив умереть вместе со своим детищем, но не сдаваться.

Наконец взгляд его сосредоточился на Данильченко.

– Как умер?.. – ошарашенно пробормотал Вилкин.

– Не знаю как! Открывай – тебе говорят!

За дверью послышался грохот и скрежет – Вилкин растаскивал только что сооруженную баррикаду, затем дверь отворилась.

– Мужики, заноси быстрее! – замахал Данильченко.

Кульков с Пупковым подняли Ряхина и потащили к Вилкину гаражу. Пупков без конца оглядывался и озирался, но Дурехин с Некреповым и рабочие, напуганные гранатой, не спешили возвращаться. Как только ноги Ряхина скрылись из виду, Данильченко наглухо запер двери.

– Куда его? – прокряхтел Пупков, обливаясь потом.

– Сюда давай! – Данильченко смахнул с хромированного стола рассыпанные Вилкиным бумаги. Пупков с Кульковым уложили Ряхина и замерли, утирая пот. Гроссмейстер потянул в рот сигарету. Все выжидающе уставились на Данильченко. Данильченко выкатил глаза и набрал в легкие воздух.

– Короче так, мужики, Степка изобрел одну машину… – вон ту хреновину, видите, на которой Ряхин лежит?..

– Егор! – воскликнул Вилкин, подскакивая к нему. – Ты что делаешь?! Ты же обещал!..

– Подожди, Степка, нам щас не до сохранения тайны!.. Короче, вот эта штука, может оживить Ряхина!

– То есть как оживить?.. – не понял Кульков, переводя взгляд с Данильченко на Вилкина. – Он же мертвый, совсем…

– Бред! – пробормотал Пупков, и нервный смех разобрал его.

Гроссмейстер задумчиво затянулся.

– Никакой не бред! Степка придумал этих, как его, роботов таких мелких, они могут и труп поднять! Да у него дохлые лягушки по столу прыгали – я сам видел!

– Егор, замолчи!.. Замолчи!.. – в отчаянье закричал Вилкин и даже попытался закрыть Данильченко рот. – Ничего такого не было! Он все придумал! Ай!..– Данильченко укусил его за палец.

– Ну, лягушки, это, положим, одно, а наш мэр – совсем другое, – рассудительно проговорил Гроссмейстер, стряхивая пепел с сигареты в жестяную банку. – Его-то эти роботы подымут?

– А вот это… надо… у Степана спросить… – ответил Данильченко, отбиваясь от Вилкина.

– Егор, ты предатель!.. Я тебе одному, как другу, сказал!..

– Степка, угомонись! Ты же башка! Ученый! А ученые должны служить человечеству, то есть людям! Вот мы – люди, нам твоя эта хреновина механическая во как нужна!

– Да как ты не понимаешь, она же совсем для другого создана!.. Она не закончена даже! Да и потом, это же неэтично, он – человек, в конце концов! Нельзя этого делать!

– Ах, нельзя, неэтично! А давил нас этот гад этично?! А козлы эти твои питерские с тобой этично поступили?! Нет! – они воюют с нами, а мы – с ними, а на войне все средства хороши! И потом, может, это судьба, а?.. Может, ты и построил-то эту машину только, чтобы нас из задницы вытащить?.. Ну же, решайся! Баба ты или мужик?..

– Нет, Егор, нет…

– А знаешь, Степка, почему ты там продул?.. Мозгов-то у тебя вагон и маленькая тележка, а смелости нет! Чтобы что-то сделать, смелость нужна, драться нужно!.. А ты все боишься по морде получить, все оглядываешься! Так и сдохнешь, никому не известный инженер Вилкин!.. Тебе выпал шанс испытать свою машину в деле, по-настоящему, а ты трусишь! Правильно они тебя там отделали! Никакой ты не ученый!

Вилкин был бледен как мел, пот градом катился у него со лба, он стоял, вцепившись ладонями в край стола, словно боясь упасть, и тяжело дышал.

– Ладно… – наконец проговорил он. – Ладно!

Он скинул куртку и начал закатывать рукава.

– Так-то! – засмеялся Данильченко.

– Егор! Достань из холодильника раствор – тот, красный! – и введи ему десять кубиков! Савелий Петрович, дерните-ка тот рычаг, пожалуйста! – командовал Вилкин, суетясь вокруг компьютеров.

– Сейчас, Степушка, – оробевший Кульков потянул рычаг, на который указал ему Вилкин. – Скажи, Степушка, он что и правда оживет?..

– Не знаю… – качнул головой Вилкин. – Я на людях прежде не испытывал…

– А на ком испытывал? – так же робко продолжал Кульков.

– На лягушках испытывал, на мышах, на кузнечиках…

– Но лягушки реально прыгали!.. – заорал Данильченко, рыская в холодильнике.

– Чем примитивнее организм, тем проще…

– Понятно, – сказал Кульков, – ну тогда с Ряхиным-то проблем не будет, как думаешь?..

– Это нанороботы, – сказал Вилкин, показывая ему и остальным большую пробирку. – Они проникают в организм, инициируются при помощи электрического тока и запускают клеточную регенерацию. Позволяют организму продержаться в критических состояниях, пока не прибудет медицинская помощь, предполагаемые условия использования – удаленные, отрезанные от большой земли населенный пункты, боевые действия… – заученно повторял Вилкин отрывки из вступления к диссертации.

– А смерть – это критическое состояние? – спросил Гроссмейстер.

Вилкин посмотрел на него и облизал пересохшие губы.

– Я сказал, машина не закончена, даже если нам удастся восстановить функции тела, сознание…

– Что сознание? – испуганно спросил молчавший до того Пупков.

– Сознание может не вернуться. Понимаете, мозг умер… У него в голове теперь пусто…

– Так а что ж он тогда делать будет, без сознания?.. – пробормотал Пупков.

– А что он до этого четыре года делал? – ответил ему Данильченко, подсоединяя какие-то проводки к столу.

– Вы что?.. Вы что, хотите из мэра зомби сделать?.. – просипел Пупков.

– Ну, строго говоря, зомби он не будет, если тело восстановится, плоть будет живая… – проговорил Вилкин.

– Хорош уже трепаться! Степка, ты готов? – Данильченко выпрямился и положил руку Вилкину на плечо.

Вилкин снял очки, судорожно протер их краем рубахи и сказал:

– Подключай!

На металлическом обруче, который Данильченко закрепил на голове Ряхина, замигали лампочки, через полые трубки в вены побежали жидкости, затарахтел, загудел, затрясся весь гараж. Стол, на котором лежал Ряхин, начал раскачиваться из стороны в сторону. Вилкин, наблюдавший за процессом у монитора, подбежал к нему и напряженно вгляделся в лицо мэра. Стол трясся, и Ряхин вместе с ним.

– Что-то не так? – с беспокойством спросил Кульков.

– Роботы не активны, – ответил Вилкин, быстро набирая какие-то команды на компьютере. – Мощности не хватает!

– Сейчас добавим! – отозвался Данильченко.

– Нельзя! Предохранители сгорят! – крикнул Вилкин.

– Не сгорят! – сквозь зубы процедил Данильченко, поднимая напряжение в сети.

Гул, сотрясавший гараж, все нарастал, и в какой-то момент стал невыносимым. Пупков, присев и зажав уши руками, попятился к дверям. Лопнула, перегорев, одна лампочка, затем другая. Машина, раскалившись, яростно мигнула короткой вспышкой, длинная электрическая дуга протянулась между двумя электродами на голове Ряхина, затем все резко стихло и погасло.

– Эй!.. А где свет?.. – шепотом спросил Пупков.

– Ну! Тише ты! – все ноги мне оттоптал! – цыкнул на него Данильченко. – Черт! Сгорели все-таки…

Чиркнула спичка, и красноватый свет выхватил из темноты прижавшегося к дверям Пупкова, поправлявшего шляпу Гроссмейстера и озиравшегося Кулькова.

– Мужики, все живы?.. – спросил Данильченко. – Степка, ты цел?.. Ты где? Чего молчишь?..

Вилкин не отзывался. Наконец, изведя третью спичку, Данильченко увидел его. Вилкин стоял, вцепившись в стену, и, не отрываясь, смотрел на что-то. Заметив Данильченко, он вздрогнул, прижал палец к губам, и дрожащей рукой указал прямо перед собой.

Данильченко бросил догоревшую спичку и зажег другую, но едва не выронил и ее. В полуметре от него стоял, свесив голову набок, закрыв глаза и скосив рот на сторону, бывший мэр Ряхин. Руки и ноги его при этом совершали странные движения. Шевелились и дергались пальцы, сгибались-разгибались колени и локти, и какие-то волны пробегали по всему телу.

– Это роботы производят калибровку системы… – прошептал Вилкин, судорожно сглотнув. – Сначала конечности, потом голова…

Словно отвечая на его слова, голова Ряхина заняла вертикальное положение и стала совершать наклоны и вращения, будто у Ряхина затекла шея. Увидев это, Вилкин закатил глаза и начал сползать по стене. Данильченко подхватил его, выронив спичку, гараж снова погрузился во мрак.

– У тебя же тут где-то керосинка была… – пробормотал он, одновременно таща на плече Вилкина и ощупывая рукой стеллаж. – Ага! – вот она родная…

– Мужики!.. Мужики!.. – услышали они сиплый шепот Пупкова. – Вы где?!

Данильченко усадил Вилкина на стул и зажег керосинку. Желтый свет озарил гараж.

Ряхин стоял у дальней стены. Глаза его все еще были закрыты, а тело совершало вращение тазом, делало наклоны и сгибания, даже присело несколько раз, вытянув руки перед собой.

– Охренеть… – протянул Кульков. Он и Гроссмейстер одновременно потянули в рот сигареты.

– Это что, а?.. – продолжал сипеть Пупков, испуганно озираясь. – Что он такое делает, а?..

– «Производственная гимнастика»… – открыв глаза, медленно произнес Вилкин.

– Что?..

– Я это так назвал… Тело адаптируется к роботам…

– Ааа… А пляшет он зачем?..

– Проверка суставов, мышц-сгибателей и разгибателей… Господи!

– Степка, держись, не падай! – Данильченко подхватил готового свалится со стула Вилкина и усадил обратно.

– На вот – кури! – он сунул ему в рот сигарету и сам зажег, пока Ряхин перед ними шел вприсядку, изображая «яблочко».

– Черт, у тебя же тут где-то спирт был!.. – пробормотал Данильченко, рыская по стеллажу.

– Это что значит, получилось, да?.. – спросил Кульков.

Один глаз Ряхина открылся и, уставившись прямо на него, стал вращаться, следом открылся второй глаз и стал вращаться в другую сторону.

– Видимо, да… – проговорил Гроссмейстер. – Товарищ ученый, как вы считаете?

Вилкин молчал, в немом ужасе глядя на Ряхина, который перестал вращать глазами, но начал дергать ртом и вытягивать губы, словно диктор, разминаясь перед эфиром.

– Идет подготовка речевого аппарата… – прошептал Вилкин.

– Т-т-т-тааак… – заговорил Ряхин.

Пупков вздрогнул и, выронив сигарету, прожег дырку на брюках.

– Т-т-т-тааак… Т-т-т-тааак…

– Что это его на «тактах» заело? – спросил Гроссмейстер.

– Настройка по самым часто употребляемым словам и фразам… – ответил Вилкин.

– Т-т-т-тааак… Н-н-ничего… неее… д-д-должен…

– Не, ну вылитый Ряхин! – Данильченко нашел наконец-то пузырек со спиртом, глотнул сам и, как заботливая мать, влил несколько капель в рот Вилкина. Следом отхлебнули Гроссмейстер и Кульков, и жадно приник Пупков.

А Ряхин неожиданно приятным тенором запел:

Пупков подавился и выронил пузырек из рук.

– А это еще что?.. – потрясенно спросил он.

– Сто самых известных песен России… Встроил в код…

– Не, а че?.. – нервно хохотнул Данильченко. – Если с мэрством не срастется, в хор отдадим…

– тем временем пел Ряхин.

– Что-то он какой-то синюшний, – сказал Кульков, критически разглядывая Ряхина.

– Подмажем! – ответил Данильченко, закуривая вторую сигарету. – У меня Машка на курсы визажистов ходила, в лучшем виде сделает… Пупков!

– А?! – Пупков дернулся и оторвал зачарованный взгляд от Ряхина.

– Хорош глазеть! Бери его и вези домой.

– Как везти?.. – ошарашенно переспросил Пупков.

– Как-как… с мигалками и почестями. Степка, он говорить-то будет или только петь?

Вилкин поднял глаза, и Данильченко увидел, что клок волос у него над бровью сделался совершенно белым.

– Е-мое… – протянул он. – Степан! А ну, соберись! – тряхнул он его за плечи. – Нам без тебя кранты! Ну? Будет он говорить?

– Функция речи должна полностью восстановиться на вторые сутки, но… Господи! Это же чистый эксперимент! Я не знаю! Я понятия не имею!.. – вскричал Вилкин.

– Тише, Степан, тише!.. Не нервничай! Короче, поступим так. Пупков, бери его, вези домой. Этим на улице ври что хочешь! Завтра общий сбор – будем решать, что дальше делать. Ты чего?.. Чего стоишь-то?..

Пупков стоял, прижавшись к стене, и не трогался с места.

– Мужики, я его боюсь!.. – простонал он. – Он же нежить!

– Слышь ты! – Данильченко сгреб его за воротник. – Боится он!.. А делишки с ним обтяпывать не боялся?.. Ты теперь с нами в одной связке, помнишь?.. Я открываю гараж, а ты бери его под руку и веди отсюда! Понял?

– Понял, – тонко ответил Пупков.

Заскрежетали на несмазанных петлях ворота Вилкина гаража, свет хлынул внутрь. Пупков, сглотнув, вытерев ладони о штаны, шагнул к Ряхину и двумя пальцами за рукав потянул его на улицу.

– запел Ряхин.

Пупков нерешительно оглянулся и пошел вперед, за ним несколько деревянно двинулся Ряхин.

– Господи помоги! – Данильченко снял кепку и вытер мокрое от пота лицо.

– пел Ряхин.

– Кошмар! Кошмар! – шептал Вилкин, глядя вслед удаляющимся Пупкову и Ряхину.

Наконец они остановились перед хаммером. Пупков, жестикулируя, что-то объяснял Дурехину, Некрепову, начальнику рабочей бригады и выглянувшему из машины охраннику. Компания у гаража увидела, как рабочие погрузились в машину, водители бульдозеров и трактора, курившие в тени, залезли в кабины и начали потихоньку пятиться задом. Пупков усадил Ряхина, хаммер развернулся и стал отъезжать. Из его окон донеслась песня:

Гроссмейстер вдруг принялся тоненько подпевать:

Издалека, ввиду удаляющейся колоны ему ответило уже затухающее:

6. Вилкин дома

Надежда Ивановна считала, что все плохое в жизни ее сына происходит по вине Данильченко. Так первую сигарету дал ему Данильченко, впервые выпил он на дне рождении Данильченко, с Любкой Токаревой его познакомил, опять же, Данильченко, а когда эта Любка поцеловала другого мальчика, кто подбил Степушку драться за школой? – Данильченко! Вот и в Гаражи его увлек Данильченко.

Два года назад Степан, который жил в Петербурге, готовясь к защите диссертации, ни с того ни с сего взял и вернулся в родной город. Надежда Ивановна сначала, конечно, обрадовалась – наконец-то сыночек оказался рядом – но потом огорчилась: сын ее был худ, бледен и печален. Он много молчал, о питерской жизни говорил мало, а про кандидатскую вообще не заикался. Надежда Ивановна с досадой решила, что в Питере Степушка влюбился в какую-то вертихвостку, и та разбила ему сердце. Тогда со всей яростью материнской любви она принялась опекать его и обхаживать. Готовила его любимые кушанья, оберегала сон, позвала гостей, чтобы сделать ему приятное, и всем рассказала, что ее сын теперь не хухры-мухры, а кандидат наук!

Однажды вернувшись домой, Вилкин застал за длинным, накрытым столом всех ближних и дальних родственников, друзей и знакомых. Надежда Ивановна, сияющая и румяная, на все лады расхваливала Степушкины достоинства, бросая пронзительные взгляды на двух незамужних дочек своих подруг. Все поздравляли кандидата Вилкина с успехом, пили за его здоровье, но сам кандидат, казалось, все глубже и глубже уходил в меланхолию. Наконец, пробормотав что-то, он выскочил из-за стола и скрылся в своей комнате. Когда же гости разошлись, случилось объяснение с матерью. Выяснилось, что никакой Вилкин не кандидат и кандидатом, равно как и профессором, ему уже никогда не быть. А почему не быть – Надежде Ивановне так и не удалось узнать. Она поняла лишь, что сына постигла какая-то тяжелая неудача. Она, конечно, расстроилась, немножко всплакнула, а потом рассудила, что не всем же звезды с неба хватать, зато теперь Степан при ней, на виду, и раз уж он оставил эти ученые затеи, так, может, вскоре женится, пойдут детишки… Эта мысль была даже приятнее, чем Степино несостоявшееся кандидатство.

Вскоре Вилкин устроился инженером на местную подстанцию и зажил самой обычной жизнью. Но хоть он и ходил на работу, хоть прилежно исполнял свои обязанности и ни на что не жаловался, выглядел при этом безнадежно погасшим. И никакой юной Вилкиной спустя год рядом с ним не появилось. Зато в один из дней появился Данильченко, сказал, что Степку надо спасать – от чего? – Надежда Ивановна так и не поняла, – сгреб в охапку и уволок в Гаражи. Ключ от старого дедовского гаража по наивности дала ему сама Надежда Ивановна. И пошло, поехало! С тех пор дома Степана она почти не видела. Все свободное время он пропадал в Гаражах, а когда не пропадал, сидел в своей комнате, стучал по клавиатуре и чирикал что-то на бумаге.

На второй год пустоплюеевской жизни Вилкин оправился, глаза его заблестели, и кушать он стал с аппетитом. Надежда Ивановна приписала эту счастливую перемену неусыпной материнской заботе, и постановила в этот год Вилкина непременно женить. И тут снова появился Данильченко!

Был восьмой час вечера. Катюша Репина давно ушла – торт женщинам пришлось есть вдвоем, Вилкин присутствовал в их компании заочно, в качестве темы для беседы и фотокарточки на стене. Но Надежда Ивановна взяла с Катюши твердое слово, что та еще придет – а когда – Надежда Ивановна ей скажет, предварительно обеспечив Вилкино присутствие.

Наконец раздался звонок, Надежда Ивановна встрепенулась и пошла открывать. Но в дверной глазок она прежде всего увидела не Степушку, а Данильченко, а Степушка безвольной куклой болтался у него на плече.

– Степушка, что с тобой?.. – разохалась она, суетливо открывая двери.

Данильченко перевалился через порог, таща за собой Вилкина.

– Ничего, Надежда Ивановна, все в порядке, – отдуваясь, проговорил он. – Выпили немножко, ну и развезло…

– Выпили?.. Как выпили?.. Степушка, ты же не пьешь!.. Ой, а это что?! Степан! У тебя же этого не было! – воскликнула она, дотронувшись до седого вихра у него над бровью, и заплакала.

Вилкин неопределенно промычал, лицо его было бледно и покрыто потом.

– Теть Надь, вы лучше дверь в комнату откройте. Я его прямо до кровати дотащу… – прокряхтел Данильченко, крепче перехватывая сползавшего Вилкина.

Надежда Ивановна метнулась к спальне сына и распахнула дверь, Данильченко доволок Вилкина до кровати и, как мешок, скинул на матрас. Надежда Ивановна кружила вокруг причитая:

– Как же так, Степушка!.. Как же так!..

– Теть Надь, пару минуток дайте нам, – проговорил Данильченко.

– Ох-ох-ох!.. – покачивая головой, Надежда Ивановна вышла из комнаты.

– Степка! – тряханул Данильченко Вилкина за плечо. – Ты понимаешь, что произошло? Ведь у тебя получилось! Слышишь? Эти пердуны старые говорили, что не получится, а у тебя получилось!

Он засмеялся.

– Ты маньяк, Егор! – ответил ему Вилкин, но, видя улыбку Данильченко, тоже невольно улыбнулся.

– Ага, маньяк! А ты – гений! Ладно, отдыхай, завтра поговорим! – и он на цыпочках вышел из комнаты и прикрыл за собой дверь.

Вилкин еще слышал, как охает мать, и как Данильченко успокаивает ее, убеждая не тревожить Степушку до утра, а затем провалился в глубокий точно омут сон.

Вилкин спал, и ему было хорошо, как в детстве. Тело словно нежилось в пуху, и Вилкин его почти не чувствовал, только ощущал сквозь сон, как длинные полоски теней щекочут ресницы, как веет сквозь приоткрытое окно ночной прохладой. Ни о чем он ни думал, ничто его не беспокоило, но вдруг, как рябь по воде, тревога прошлась по его сердцу. Ему показалось, что в комнате кто-то есть.

Ветер колебал штору, и неясный силуэт сгустился и колыхнулся около нее.

«Да нет же… – сквозь сон думал Вилкин, – это всего лишь мамин «декабрист», он колышется от ветра…». Но все же тень эта, большая и какая-то недобрая, сильно смущала его, и в конце концов он не выдержал, испуганно открыл глаза и сел в кровати. Он близоруко всмотрелся в сумрак и увидел, нет, не «декабрист»… Вот и сгиб локтя, и плечо… На стуле, около окна, подперев голову рукой, сидел некто и внимательно разглядывал Вилкина.

Вилкин онемел, как прежде он испытывал совершенное блаженство детского сна, так теперь на него навалился совершенный ужас детского кошмара.

– Ваши очки на тумбочке, Степан Николаевич, – услышал он насмешливый голос.

И пока он торопливо надевал на нос очки и заправлял дужки за уши, этот некто зажег сигарету, и в комнате крепко запахло табаком. Да, так же он курил и тогда, пренебрегая всеми регламентами и правилами. Для него даже специально поставили пепельницу на краю стола. Остальные смотрели на это с извиняющими и подобострастными улыбками – великому человеку были позволены слабости. Даже Точина, не выносившая табачный дым, кашляла в кулак, но не решалась сделать ему замечание. И взгляд за завесой дыма был тот же, скупой, но с затаенной насмешкой.

– Вы?.. – только и смог произнести Вилкин.

– Я, – ответил гость и чуть выдвинул вперед крупную, уже седую голову.

Перед Вилкиным сидел Александр Данилович Валына, доктор биологических наук, почти нобелевский лауреат, бог всей кафедры, кумир доцентов и профессоров, оппонент Вилкина на защите.

– Что вы здесь делаете? – спросил Вилкин, лихорадочно соображая, как Валына мог оказаться в Пустоплюеве, а затем и в комнате. В комнату его, разумеется, впустила мать… Пришел, назвался профессором, хотел навестить… Но откуда он узнал?.. Неужели Егор?.. Или Ряхин?.. Может, за ним слежка?..

Вилкин нервно оглянулся, комкая в руках одеяло. Валына словно прочел его мысли и сдержанно усмехнулся.

– Вы, Степан Николаевич, кажется, серьезно продвинулись с нашей последней встречи, – проговорил он.

– Это не ваше дело! – машинально ответил Вилкин, одну за другой откидывая фантастические идеи появления Валыны в его комнате.

И снова Валына понял, о чем думает Вилкин.

– Не стоит, – сказал он, – не стоит ломать голову над неразрешимыми задачами – я вам и прежде об этом говорил, помните?

Вилкин весь вспыхнул, вспомнив свою защиту и безмерность унижения, никогда прежде им не испытанного. Так говорил Валына, когда все уже было кончено, а Вилкин, потерянный, все еще стоял у трибуны и, как будто бы все еще ждал чего-то, пока члены диссертационного совета покидали кабинет.

Он открыл было рот, но Валына жестом, отклоняющим всякие пререкания, остановил его. И так же, как и в тот раз, когда Вилкин хотел возражать и не мог, он осекся при виде этого властного движения.

– Вы очень интересуете меня, Степан Николаевич, – сказал Валына. – Еще когда вы были студентом, я сказал себе: «Вот – фанатик! Этот пойдет до конца!». И надо сказать, вы меня не подвели. Мне очень нравится все, что вы делаете.

– Меня совсем не волнует, что вы обо мне думаете, – ответил Вилкин. – Как вы сюда попали?..

– Как? Да вы же сами меня впустили!

– Что?.. – растерялся Вилкин.

– Да, можно сказать, силком приволокли, притащили, чтобы показать свое изобретение – такой вы гордый.

– Ложь, – пробормотал Вилкин, путаясь в мыслях.

– Гордость в нашем деле неплохо, – продолжал Валына. – Это только так, на словах, мы все для науки стараемся, а на деле каждому до дрожи хочется лишь одного – признания, хочется сказать: «Я – первый!»…

– Признание у вас есть, – сказал Вилкин, бросив, в конце концов, строить бесплодные догадки. – Вам денег надо. Думаете, я не знаю, почему… почему вы меня раздавили?.. Вы грант взяли! И вы, и Перепилин, и Тяпчук… Системы обеспечения жизнедеятельности в экстремальных условиях… А тут я! Только моя идея, в отличие от вашей, работает! И вы уже тогда знали, что она будет работать! И Точина, которая давала только положительные отзывы на мою работу, вдруг стала говорить, что все это никуда не годится!.. Мне бы сразу сообразить, в чем дело…

– По поводу Точиной, тут вы сами виноваты. Зачем свои статейки с ней в соавторстве писали? Ваша фам