Время одуванчиков. Рукопись из генизы

1997 год.

1. Джем

Рука уже потянулась к синей кнопке звонка, но вдруг Джем замер и присмотрелся – обшарпанная металлическая дверь казалась незапертой. Мгновенно сработал рефлекс, и Джем машинально отступил на шаг. Одним прекрасным солнечным утром года три назад он уже вошел как-то в чужой дом и обнаружил там убитого архиепископа. А на выходе его жестко повязали омоновцы, на всю жизнь оставив крайне неприятные воспоминания. И сейчас Джем почувствовал, как натянулись какие-то струны души – от железной двери повеяло опасностью.

В подъезде было тихо, хотя сильно приглушенные отголоски жизни доносились из соседних квартир – где-то бубнил телевизор, а этажом ниже плакал ребенок. В открытую форточку окна между лестничными площадками врывался теплый сентябрьский ветерок, принося с собой запахи старого московского дворика. Джем глубоко вздохнул, пытаясь справиться с нервным возбуждением. Весь его опыт говорил, что надо немедленно уходить отсюда, но Джем сознавал, что не сможет это сделать, пока не разберется с ситуацией.

Еще пару часов назад все выглядело как легкая прогулка. За день до этого позвонил Иван Иванович и попросил съездить в Москву:

– Ты же все равно сейчас сидишь без дела. Смотайся в столицу, надо забрать рукопись у одного писателя-историка. Заодно и новую машину обкатаешь.

Джем усмехнулся:

– Не, вот честное слово, я не устаю поражаться. Про машину-то кто вам сказал?

Иван Иванович только рассмеялся:

– Джем, ты же не первый год меня знаешь. На все вопросы рассмеюсь я тихо, на все вопросы не будет ответа…

– Знаю, знаю. Ведь имя мое – иероглиф, мои одежды залатаны ветром…

Иван Иванович веско подтвердил:

– Именно, – и спросил. – От Янки нет новостей?

Джем сухо буркнул:

– Вчера только разговаривали. Все в порядке у нее, учится, – и добавил, уже не сдерживая эмоций. – Все-таки, Иван Иванович, я считаю, нам надо было обоим в Рим ехать. А так фигня получается – она там, а я здесь болтаюсь.

Иван Иванович только отмахнулся:

– Не начинай…  Сколько уже раз говорили.  Съездишь в Москву, у тебя потом две недели свободных точно будет. Вот и поезжай хоть в Рим, хоть в Римини.

Джем улыбнулся:

– В Римини не получится. Если только на уикенд, и то под вопросом. Янка говорит, у нее даже выходных почти нет, нагрузка бешеная.

Иван Иванович согласился:

– Да. Но так и должно быть. Тайны мира открываются даже труднее, чем Царство Божие. Ладно, давай к делу.

Джем спросил:

– Что от меня нужно будет?

– Вообще пустяки. Приедешь в Москву, созвонишься с адресатом, договоришься о встрече. Его зовут Хрусталев Алексей Михайлович. Номер телефона запиши… Заберешь у него рукопись и узнаешь номер счета, куда деньги перевести. Рукопись привезешь мне. Все. Срочности большой нет, можешь в Москве переночевать. В театр сходить, допустим, или в Третьяковку.

Джем непочтительно заржал:

– Ага, вот театр это как раз для меня. Я последний раз в кукольном был, еще в школе, «Красную шапочку и серый волк» смотрел. Я лучше в ресторане посижу, на людей погляжу.

Иван Иванович не стал спорить:

– Это как сам захочешь. Можешь и вообще не тратить время, а сразу же домой ехать.

Почти полторы тысячи километров до Москвы Джем промчался за рекордно короткое время. Машина у него действительно была новая, и он радовался ей, как ребенок. Черная капля, роскошное купе «Ягуар ХК8» приковывал взгляды окружающих даже против их воли – настолько благородно и грациозно выглядел автомобиль.

Светлый кожаный салон со вставками под дерево казался верхом совершенства – здесь продумана каждая мелочь. Джем полдня разбирался со всякими электрическими штуками – память регулировок сидений, климат-контроль, потрясающая аудио-система с ченджером компакт-дисков в багажнике. В этот «ягуар» невозможно было не влюбиться, достаточно только услышать тихий шелест мотора, который превращался в грозное рычание при малейшем нажатии на педаль газа.

Ночная дорога до Москвы показалась Джему полетом на космическом корабле – в динамиках струилась серебряная канитель «Кислорода» Жана-Мишеля Жарра, мягким зеленоватым светом горела приборная панель, а за окном мелькали фары встречных машин и красные габариты попутных.

Рассвет он встречал уже в Подмосковье. Конечно, после Зеленограда скорость упала почти до черепашьей, а в Химках он просто встал в мертвой пробке – восемь утра, самый час пик. Но Джема это не напрягало. Он еще с вечера созвонился с Хрусталевым, тот заверил, что будет целый день дома, поэтому конкретное время встречи значения не имело. Джем даже успел позавтракать и в половине одиннадцатого поднялся на четвертый этаж старого дома в районе Новокузнецкой.

…Он все же нажал кнопку звонка – за дверью послышался неприятный, словно треснувший, звук, но никто на него не отреагировал. Джем даже не удивился. Он машинально вытащил рукав «кенгурухи» из-под джинсовой куртки, натянул его на ладонь и осторожно взялся за дверную ручку. Дверь действительно была не заперта и с легким скрипом распахнулась. Джем заглянул и тут же отшатнулся.

В узком длинном коридоре, освещенном желтоватым светом дешевого светильника, на полу лежал труп мужчины. Даже мимолетного взгляда на неестественно подвернутую ногу и раскинутые руки было достаточно, чтобы понять – человек мертв. Но Джем пересилил себя и рассмотрел все подробно, хотя картина была тошнотворной. Под головой трупа растеклась уже подсохшая лужа крови, а во лбу зияла дыра от пули. Рядом валялись очки в черной круглой оправе.

Джем аккуратно прикрыл дверь, спустился на один лестничный пролет и присел на подоконник. Достав из кармана мягкую пачку сигарет, он выбил одну и, щелкнув блестящей зажигалкой, прикурил, выпустив тонкую струю дыма. Мысли крутились с молниеносной скоростью. Сигарета еще не догорела до половины, а Джем уже четко понимал, что должен сделать. Глубоко затянувшись, он щелчком отправил окурок в форточку и потянулся за мобильником во внутреннем кармане джинсовки.

2. Степанов

Войдя в кабинет, Степанов привычно дернул лист изрядно отощавшего отрывного календаря на стене и пробежал глазами информацию на обороте. Четырнадцатое сентября – начинается новый год по церковному календарю, по старому стилю как раз получается первое сентября. Интересно, что до Петровской реформы календаря новый год в России так и отмечали с началом осени, а отсчет лет вели от сотворения мира. И почему-то не спешили переходить на летоисчисление от Рождества Христова.

Степанов усмехнулся, вспомнив один разговор трехлетней давности – с тех пор он значительно увеличил свой багаж знаний по этой теме. Петр Первый много общался с иезуитами и, вероятнее всего, не без их участия и состоялась реформа календаря. А через несколько лет в Москве открылась первая школа иезуитов для мальчиков, куда стремились отдать своих отпрысков многие знатные фамилии – Апраксины, Головины, Лопухины…

Степанов открыл сейф и взял две картонные папки – он планировал позаниматься с документами, разобрать текучку, хотя, конечно, с большим удовольствием засел бы в библиотеке. С переездом в Москву его жизнь сильно изменилась – стало больше рутины, меньше свободного времени. Мегаполис подтачивал его, ежедневно проверяя на прочность. Порой он даже жалел, что принял предложение Васи Задорожного о переводе в его отдел, но назад уже ничего нельзя было отыграть.

Сейчас как раз шла крупная реорганизация всей службы – два десятка прежних управлений сократили до пяти, остальные преобразовали в департаменты. Изменилось штатное расписание, появились другие должностные обязанности, новые инструкции поступали почти каждый день, все крутилось как в калейдоскопе. Степанову было вдвойне тяжело – он с трудом привыкал к темпу московской жизни, полностью перестроив свой быт, а тут еще на службе непрекращающиеся пертурбации. Задорожный даже шутил порой:

– Пока ты сюда не перебрался, все было просто замечательно, но тебе и здесь удалось хаос создать.

С другой стороны, работа в центральном аппарате Федеральной службы безопасности давала больше возможностей для личностного роста и образования. Степанов активно учился, приобретал опыт и знания, но все равно в глубине души иногда тосковал по тем временам, когда мог лежать на диване в маленькой тульской квартирке с книгой в руках и исследовать реальность, сокрытую от глаз широкой публики.

Негромко затрещал белый телефонный аппарат – городской. Степанов, как только переехал в этот кабинет, первым делом выкрутил звук звонка на минимум, хотя ему звонили редко, мало кто знал этот номер. Зато красный, внутренний, порой не умолкал целыми днями. Степанов снял трубку и коротко сказал:

– Говорите, вас слушают.

Знакомый голос небрежно поздоровался:

– Привет, капитан. Как ты жив-здоров?

Джем. Степанов даже улыбнулся, он по-настоящему был рад его слышать. И насмешливо ответил:

– Во-первых, уже майор…  А во-вторых, откуда у тебя этот номер?

Джем парировал:

– Сам понимаешь, наша служба и опасна, и трудна… – но тут же оборвал сам себя и стал серьезным. – Степанов, помощь нужна. Я тут к одному писателю приехал, а он копыта откинул, причем не без чьей-то помощи. Валяется в коридоре с дыркой во лбу. Что мне делать?

Степанов раскрыл исписанный ежедневник, нашел чистую страницу и приказал:

– Адрес, быстро… Фамилию, имя писателя тоже давай, – и, записав, спросил: – В милицию сообщил уже?

– Нет еще, не успел. Иван Иванычу позвонил только, он сказал с тобой связаться.

– Ты там, на адресе?

– В подъезде сижу. Жду инструкций от тебя.

Степанов полминуты подумал:

– Записывай мой сотовый… Я сейчас еду к тебе. Мне минут тридцать надо. Звони ментам, вызывай их на место, пусть делают свою работу. Особо ни о чем не распространяйся, пока со мной не переговоришь. А я уже решу, что делать.

– Спасибо, Степанов. Жду тебя, – в голосе Джема он уловил облегчение.

Положив трубку на рычаг, Степанов пару минут посидел, обдумывая ситуацию. Понятно, что Джем не сам по себе приехал из Карелии в Москву. Скорее всего, у него поручение от Ивана Ивановича, и, значит, опять начнутся тайны мадридского двора, недомолвки и секреты, через которые очень не хочется продираться. Но и просто слиться он не мог.

После той истории три года назад они еще несколько раз встречались с Иваном Ивановичем, и Степанов давно смирился с тем, что ему просто не суждено узнать все до конца. Но в то же время, само общение с таким человеком было очень интересно и познавательно. Степанов чувствовал, что горизонт его сознания существенно расширился. Многие вещи майор научился воспринимать совершенно по-другому, и это помогало ему спокойно и отстраненно относиться к тектоническим сдвигам в обществе и к ситуации в мире в целом.

Встав из-за стола, он убрал папки сейф и подошел к большой карте Москвы на стене, определив маршрут до нужного адреса. Получалось, ему надо было дойти пешком до Театральной, чтобы сразу нырнуть в метро на зеленую ветку. Сняв с вешалки кожаную куртку, Степанов еще раз оглядел кабинет, вышел в коридор и почти сразу же нос к носу столкнулся с Васей Задорожным.

– Здравия желаю, товарищ полковник!

Задорожный слегка подозрительно спросил:

– Ты куда это намылился?  У тебя же сегодня отчет.

Степанов даже бровью не повел:

– Так это в четырнадцать. Успею. Мне с человечком одним надо поговорить.

Задорожный многозначительно поднял палец:

– Вот. Мне с тобой тоже надо поговорить. Зайди ко мне после совещания. Обсудим кое-что.

Степанов машинально кивнул и доверительно спросил вполголоса:

– Намекнуть-то можешь на предмет разговора? Или это совсекретно?

Полковник усмехнулся:

– Да ладно, какой тут секрет. Информация есть, что один писатель пытается продать за рубеж подборку исторических документов. Но точных сведений нет. Вот хотел, чтобы ты занялся этим, прояснил ситуацию. Зайдешь потом ко мне, поподробнее обсудим что к чему.

Степанов улыбнулся:

– Ааа, я-то думал там по убийству Кеннеди вновь открывшиеся обстоятельства какие-то… А тут писатель… Надеюсь, не Солженицын?

Задорожный хмыкнул:

– Скажешь тоже. Солж нам сейчас друг, товарищ и брат… Нет, там фигура малоизвестная. Некий Хрусталев. Писатель-историк.

Степанов вытаращил глаза:

– Ну надо же… Алексей Михайлович?

Полковник удивленно посмотрел на него:

– Ты знаешь его, что ли?

– Нет, – помотал головой Степанов. – Вот только собирался ехать знакомиться. Похоже, убили его.

Если Задорожный и поразился, то виду не подал. Он коротко ткнул Степанова пальцем в плечо и спросил:

– Так чего время тянешь? Давай, мчи. И потом сразу же ко мне с подробным рапортом.

Степанов напомнил:

– А совещание?

– Я отмажу. В другой раз отчитаешься. Иди, делом занимайся.

Степанов молча кивнул и пошел по коридору в сторону лестницы.

3. Низвицкий

В телефонной трубке послышались короткие гудки, и он машинально положил ее на рычаг. Голова слегка кружилась, а в ушах шумело – он чувствовал, как поднимается давление, и понял, что без таблеток не обойдется. Испуганный голос жены пробился сквозь пелену, накрывшую его:

– Игорь, что случилось?

Низвицкий прерывисто вздохнул. Ему хотелось кричать от страха, но он сдерживался, пытаясь сохранить способность рассуждать. Он искоса посмотрел на жену, застывшую в дверном проеме. Странно, как она почувствовала – вроде бы занималась своими делами на кухне, готовила обед, а вот надо же, сразу прибежала.

– У меня, похоже, большие проблемы, Рая. Мне надо срочно уехать на некоторое время.

Она всплеснула руками:

– Я так и знала! Это Лешка Хрусталев, да? Куда он тебя втянул? Я сейчас ему позвоню! Вот тварь! Я сейчас ему все выскажу…

Низвицкий только рукой махнул:

– Рая, успокойся. Давай таблетки, у меня давление шкалит…

Она зашуршала в коробке с лекарствами, нашла нужную упаковку и протянула ему серебристую пластинку:

– На, одну под язык. Кто тебе звонил?

Низвицкий скривил губы:

– Давай не сейчас, а? Мне и так хреново. Надо все обдумать.

Она мгновенно завелась:

– Да что же ты за человек такой непутевый! Постоянно у тебя какие-то проблемы… Ничего не можешь нормально сделать. Говори быстро, а иначе я тебе сейчас устрою…

Низвицкий даже не разозлился. Они были женаты почти тридцать лет, и он давно привык к таким эмоциональным всплескам. Он молча смотрел на ее расплывшуюся фигуру в цветастом халате, а сам лихорадочно соображал, как теперь быть. Этот телефонный звонок буквально ударил его в лоб – такого развития событий он никак не ожидал.

Еще утром он был уверен, что все складывается прекрасно. Переговоры с Арсеном, покупателем, два дня назад прошли позитивно, финансовые вопросы были улажены, детали согласованы. Оставалось только дождаться аванса – они договорились, что завтра встретятся в «Незабудке» на Малой Бронной. Сумма немалая, Арсен попросил время, чтобы все собрать, а Низвицкий великодушно согласился.

Но теперь все рухнуло. Голос с легким восточным акцентом в телефоне был спокоен и деловит:

– Игорь Николаевич? У вас есть то, что вам не принадлежит.

Низвицкий попытался возразить:

– Секундочку… Вы это о чем? Вы вообще кто?

Собеседник усмехнулся:

– Хотите узнать? Хорошо. Оставайтесь дома, к вам приедут, привезут ко мне. Заодно и познакомимся.

– Не надо никуда ехать, – буквально взвизгнул Низвицкий. – Я не хочу с вами знакомиться. Я вызову милицию…

– В самом деле? – в голосе незнакомца появилась ирония. – Собираетесь донести на самого себя? Ну-ну…

Низвицкого затрясло – он вдруг ясно осознал, что обращение в милицию действительно может закончиться тюрьмой для него самого. Это у Хрусталева на словах все получалось ловко да складно, так, что очень хотелось ему верить, но Низвицкий вдруг представил, что должен будет рассказать всю схему следователю, и ему стало страшно. Одно дело, когда ты уверен в собственной неуязвимости, но совсем другое – осознать, что слишком близко подошел к тюрьме.

– Что вам нужно? – Низвицкий попытался говорить спокойно, но его голос предательски дрожал.

Незнакомец веско произнес:

– Мне нужно, чтобы вы вернули рукопись и компенсировали нам некоторые издержки.

– Послушайте, вы не понимаете… – запротестовал Низвицкий. – У меня нет никаких рукописей, я их даже в руках никогда не держал.

Невидимый собеседник не стал возражать, а просто сказал:

– У вас есть два часа. Я вам позвоню и скажу, куда привезти, – и отключился.

Жена тревожно вглядывалась в его лицо, и Низвицкий успокаивающе махнул рукой:

– Рая, успокойся, мне лучше. Я поеду на дачу. Собери мне сумку.

Она решительно вскочила:

– Я с тобой.

Низвицкий поморщился.

– Ни в коем случае. Останешься дома. Будешь наблюдать за развитием событий.  Мало ли кто придет, будет меня искать. Надо быть в курсе. Если что, потом приедешь.

Она неохотно подчинилась и пошла собирать его вещи. А Низвицкий снял телефонную трубку и начал крутить диск, набирая номер Хрусталева.

4. Петров

Иван Иванович подошел к самой кромке воды и с удовольствием вдохнул запах лесного озера. Это давно превратилось уже в своеобразный ритуал – он почти каждый день приходил сюда, начиная с весны, когда лед становился рыхлым, и в проталинах появлялась темная вода, до самой поздней осени, когда зеркальная гладь превращалась в толстый панцирь.

Здесь находился его персональный рай, где можно посидеть наедине с Творцом и помолчать о чем угодно. Здесь можно было забыть про Ивана Ивановича Петрова и снова ощутить себя Мирославом, пылким неофитом, жаждущим услышать голос Того, Кому посвятил свою жизнь. И не возникало никакого желания подбирать слова, выстраивать их в законченные фразы, формулировать мысли – наоборот, он приходил сюда, чтобы слушать.

Время и пространство сходились в одной точке, и он знал, что это и есть центр вселенной, место, где Творец подходит ближе всего. Когда-то давно этот уголок приглянулся ему своей тихой и скромной красотой. Уютный дом на берегу, обрамленном вечнозелеными елями, старые рыбацкие избушки, в которых давно никто не жил, перевернутые рассохшиеся лодки на светлом песке – и оглушительная тишина. Прошло много лет, но его отношение к этому месту не поменялось, оно по-прежнему оставалось перекрестком миров.

Недавний телефонный разговор с Джемом нарушил внутреннее равновесие Ивана Ивановича. Он не знал всех деталей, но где-то в глубине души понимал, что эта ситуация – новый вызов для него, и вряд ли тут обойдется без его прямого участия. И сейчас хотел поразмыслить, обдумать варианты и понять, что нужно сделать. Убитый писатель, при всей трагичности случившегося, всего лишь маленький винтик, а предстояло понять, кто привел в движение большой механизм.

Иван Иванович вспомнил, как познакомился с Хрусталевым на выставке-презентации, посвященной выходу в свет факсимильного издания Ленинградского кодекса – старейшего манускрипта с текстом Танаха, еврейской Библии, который датируется началом одиннадцатого века. Хрусталев имел отношение к подготовке книги и выступил с занимательным докладом.

В маленьком зале с бежевыми шторами-воланами на окнах собралось человек сорок – весь цвет отечественной библеистики. Иван Иванович со многими был знаком лично, кое-кого знал в лицо или понаслышке, поэтому после доклада разговорился с профессором Шуйским, а через пару минут к ним подошел Хрусталев и непринужденно включился в беседу. С Шуйским он был на короткой ноге, называя его просто Сергеич.

– Ты ведь знаешь, при каких обстоятельствах Авраам Фиркович нашел этот манускрипт? – Хрусталев спрашивал у Шуйского, но поглядывал на Ивана Ивановича, проверяя его заинтересованность.

Шуйский рассмеялся:

– Леша, не надо блистать здесь эрудицией. Иван Иванович сам может рассказать тебе всю историю этого кодекса от его создания.

Иван Иванович улыбнулся:

– Ты, Андрей Сергеевич, не преувеличивай. Некоторые детали все-таки остаются под покровом тайны. Например, как именно этот список оказался в Крыму у караимов?

Хрусталев оживился:

– О, караимы – это мой конек. Вы же знаете, что Фиркович собрал целую коллекцию старинных рукописей? Там были и тексты караимов, и евреев-раввинистов.

– Конечно, знаю. И знаю, как ему удалось их заполучить – он буквально грабил синагоги и даже вскрывал генизы – а это настоящее святотатство. Знаю и то, что Фиркович потом смог весьма выгодно продать правительству эту коллекцию несмотря на то, что некоторые документы в ней считаются новоделами и откровенными подделками. Но на тот момент они служили доказательствами нескольких весьма простых, но далеко идущих идей.

– Каких же? – интерес Хрусталева был неподдельным.

– Самая главная заключалась в том, что евреи поселились в Крыму задолго до евангельских событий, примерно в шестом веке до Рождества Христова. Но несмотря на это, крымские евреи не оказались культурно отрезанными от остального еврейского народа и ничем не отличались от евреев из других стран.

Хрусталев подхватил:

– Ну, конечно. Они также делились на раввинистов и караимов, как когда-то на фарисеев и саддукеев.

– Совершенно верно, – кивнул Иван Иванович. – И Авраам бен-Самуил Фиркович, который имел псевдоним Авен Решеф, вывел теорию, что крымские караимы не могут отвечать за распятие Христа, поскольку уже тогда жили в Крыму, а, стало быть, не должны подпадать под ограничения для евреев в царской России. Понятно, что я формулирую все очень упрощенно.

Профессор Шуйский спросил:

– А что ты думаешь о том, где Фиркович нашел этот кодекс?

Иван Иванович пожал плечами:

– Точно это никто не знает. Считается, что в Бахчисарае, в синагоге, но я все же склонен думать про Феодосию.

Хрусталев поправил очки:

– А можете пояснить ход своих мыслей?

Иван Иванович улыбнулся:

– Да тут и нечего пояснять. Такие древние документы вряд ли могли попасть в Крым, минуя Кафу. И мне кажется, они не избежали внимания Ходжи Бикеш бен Кёккёза, знакомого историкам как Хозя Кокос, потому что его собрание древних манускриптов было известно далеко за пределами Крыма. Кстати, именно для него тверской купец Афанасий Никитин написал свой отчет о командировке, известный нам как «Хождение за три моря».

–Да? – искренне удивился Хрусталев, – я не знал об этом.

Шуйский шутливо поднял палец:

– Есть многое на свете, друг мой Леша, что и не снилось нашим мудрецам.

Все рассмеялись. Разговор еще какое-то время крутился вокруг Крыма – видно было, что собеседникам доставляет удовольствие набрасывать друг другу какие-то малоизвестные факты. Наконец, они обменялись номерами телефонов и разошлись. И почему-то Иван Иванович был уверен, что Хрусталев обязательно позвонит, и их знакомство продолжится. Так и получилось.

Иван Иванович присел на перевернутую деревянную лодку и, подняв веточку, начал рисовать на песке замысловатые знаки. Это помогало ему выстраивать в уме продолжительные логические цепочки, продумывая варианты. И все они приводили к тому, что надо было ехать в Москву…

5. Янка

Янка любила это время – после обеда университет пустел, замолкал, и время словно замедлялось. И можно было просто поговорить на отвлеченные темы с кем-нибудь из своих новых друзей. Старый профессор, отец Хризостом, привычным жестом откинул с лица прядь длинных седых волос и насмешливо посмотрел на Янку. Они сидели в его маленьком кабинете, забитом книгами до самого потолка – здесь было настоящее царство знаний.

– Ну что, русская девочка, съездила в гости к русским князьям?

Янка улыбнулась в ответ:

– Там от русских князей уже ничего не осталось, одни воспоминания…

Прошедшие выходные у нее выдались насыщенные – она и не планировала никуда ехать, но все получилось спонтанно. Куратор Янки, отец Теодор, перехватил ее в коридоре университета после лекции по истории религии и спросил:

– Иоанна, ты как смотришь на то, чтобы съездить во Флоренцию? Две монахини из Успенского монастыря едут туда на конференцию, мне бы хотелось, чтобы ты их сопровождала. Тебе пригодится – опыта наберешься, с людьми познакомишься…

Конечно, она согласилась и уже через три часа сидела в купе поезда вместе с двумя милыми старушками – матерью Еленой и матерью Иунией. Они сразу же разговорились и быстро подружились. Мать Иуния была такой старой, что лично знала папу Пия Двенадцатого. Это как раз он в середине пятидесятых годов учредил в Риме женский католический монастырь, где служили по византийскому обряду, и мать Иуния оказалась в числе самых первых сестер.

Бабулькам все было интересно – они закидывали Янку вопросами все четыре часа дороги. Она рассказывала им про себя, про свою учебу в Григорианском университете, про Россию и даже про Джема. Зато во Флоренции мать Иуния проявила себя как профессиональный гид и провела потрясающую экскурсию – казалось, ей известно каждое здание, и она была готова подробно говорить о нем.

Они пешком прошлись от вокзала до Пьяцца дель Дуомо, где находится кафедральный собор Санта-Мария-дель-Фьоре. Янка поймала себя на мысли, что ей хочется кричать во все горло от переполнявших ее чувств. Конечно, у нее за два года в Риме уже выработался некоторый иммунитет к окружавшей ее красоте, но во Фло она испытала совершенный восторг.

Мать Иуния придерживала Янку под локоть и неторопливо говорила, давая прочувствовать каждое слово:

– Ты знаешь, что флер-де-лис, королевская лилия, является гербом Флоренции? И это символ Непорочной Девы Марии и Благовещения. Вот собор и посвящен Святой Деве Марии с цветком лилии в руке. Дель Фьоре.

Янку вдруг осенило:

– Я слышала про футбольную команду «Фиорентина»… Это ведь местная, да?

– Ты думаешь, мы интересуемся футболом?.. – засмеялась мать Елена. – Но «Фиорентину» даже я знаю…

Янка тоже засмеялась:

– А Святейший папа Иоанн Павел Второй любит футбол, и в молодости даже играл и был вратарем… А еще я знаю, что на самом деле флер-де-лис это не садовая лилия, а водяная, по-русски ее называют ирис, в геральдике именно он использован. Ирис по-гречески означает радугу. Его назвали в честь богини Ириды, которая по радуге сходила на землю с неба.

Мать Иуния шутливо погрозила ей пальцем:

– Да не будет у тебя других богов кроме Меня… Помнишь ведь? Давай лучше о соборе… Ему уже семьсот лет. Конечно, за это время его несколько раз перестраивали, но ты только представь, сколько всего повидали эти стены.

Янка улыбнулась, не отводя глаз от ослепительно-изящной громадины с инкрустациями.

– Да, я читала, именно здесь проповедовал Савонарола.

Мать Елена поддержала:

– Совершенно верно, милочка. Его потом повесили неподалеку отсюда, на Пьяцца делла Синьории. Кстати, именно там, где он устраивал свои «костры тщеславия», в которых сжигали картины, одежду, косметику – в общем, все, что можно было считать предметами роскоши.

Мать Иуния сухо заметила:

– Да, Савонарола был выдающимся проповедником. Своего рода Иоанном Златоустом. И таким же неудобным для своего окружения, как Златоуст.

Янка поинтересовалась:

– А почему это Златоуст был неудобным?

Мать Иуния пожала плечами:

– А кому захочется иметь дело с человеком, который не поддерживает существующий порядок вещей? Ведь во времена Златоуста, например, устраивать пиры для гостей было нормальной практикой среди духовенства. Там собирался весь цвет, иерархи обсуждали насущные вопросы, общались. И только святой Иоанн никогда не устраивал никаких пиров, был белой вороной. Естественно, что у него и отношения не складывались с другими священнослужителями. Они не любили его, а он обличал их. У Савонаролы схожая история – он постоянно обличал многих кардиналов и даже самого Святейшего Папу. Понятно, что долго так продолжаться не могло.

Янка согласилась:

– Да, это со времен Иисуса Христа так. Иерархи не терпят критики.

Мать Елена резюмировала.

– Се ля ви, милочка, такова жизнь. Никто не идеален.

Мать Иуния сменила тему:

– А вот, Иоанна, взгляни, видишь герб на фасаде? Ты знаешь, что это фамильный герб знаменитых Демидовых?

Янка искренне удивилась:

– Надо же, я не знала.

Монахини загорелись и наперебой начали рассказывать:

– Да-да, Павел Демидов имел титул князя Сан-Донато и был почетным гражданином Флоренции…

– Он жертвовал много денег на реставрацию этого собора, да и вообще городу, и горожане его отблагодарили…

– А князем Сан-Донато он стал по наследству от своего дяди Анатолия – тот специально приобрел титул, чтобы жениться на племяннице Наполеона Бонапарта, принцессе Матильде…

– Но в России долго не признавали княжеский титул, только Александр Второй разрешил Демидову именоваться князем…

На Янку вывалилось такое количество информации, что ей даже стало казаться, будто монахини лично были знакомы со всеми Демидовыми.

Мать Иуния предложила:

– А давайте завтра после конференции съездим в Пратолино. Здесь недалеко, полчаса на поезде. Там есть вилла, которая раньше принадлежала Демидовым. Там совершенно потрясающая скульптура – Апеннинский колосс. Между прочим, работы самого Джамболоньо. Ей уже больше четырехсот лет.

Они так и сделали, и Янке не пришлось об этом жалеть – она в жизни еще не видела таких мистически-пронзительных и загадочных произведений. Огромная, высотой примерно с трехэтажный дом, фигура старика, словно выбравшегося из болотной тины, просто поразила ее. И сейчас она так и сказала старому профессору. А он рассмеялся в ответ:

– Иоанна, тебе, наверное, русские монахини рассказывали, что Джамболоньо создал одиннадцатиметрового колосса из целой гранитной скалы на берегу пруда?

Янка простодушно подтвердила:

– Да. И я теперь знаю, что он еще называется Аллегорией Апеннин.

Профессор еще больше развеселился:

– Как только мне отец Теодор сказал, что ты поехала с матерью Иунией, я сразу понял, что без Пратолино не обойдется. Она тебе не рассказывала, что ее прабабка служила у Демидовых?

Янка тоже улыбнулась:

– Вот, кстати, нет. Но теперь мне многое стало понятнее. Но что не так с этим колоссом? Это действительно ведь совершенно поразительная скульптура.

Отец Хризостом только рукой махнул:

– Ерунда, это новодел. Сказка для туристов. Может, когда-то и была оригинальная скульптура Джамболоньи, но та, что сейчас, вовсе не гранитная, а кирпичная. Просто оштукатурена умело. Я думаю, что это все провернул Павел Демидов. Своего рода предпродажная подготовка. Когда он купил эту виллу, она уже больше ста лет была заброшена. Там от зданий-то ничего не осталось, а тут скульптура… Но Павел вложился в реконструкцию, ему хотелось вернуть все в первоначальный вид – тебе мать Иуния рассказывала, что изначально Пратолино строил придворный архитектор Медичи Бернардо Буонталенти?

Янка подтвердила:

– Ага. Он до этого только крепости строил, а тут для него первый опыт был. Но вроде все получилось. А Джамболонью пригласили ландшафтным дизайном заниматься. Вот он и создал там несколько шедевров. Правда, говорили, сам он недоволен был тем, что его творения скрыты от широкой публики в такой глуши.

Отец Хризостом многозначительно поднял палец:

– Вот. В Италии многое так – главное, чтобы была красивая история. То, что сейчас нет ни первоначальных построек, ни скульптуры никого не смущает. Хотя что я про Италию… У меня на родине, в Греции, тебе будут показывать обломки, но зато расскажут длинную историю, начиная от Зевса. А все, что в хорошем состоянии – было отреставрировано в девятнадцатом веке. Я уж про Иерусалим молчу. Это один огромный аттракцион для туристов и паломников. А туризм, особенно религиозный – двигатель экономики…

Он немного помолчал и продолжил:

– У Джамболоньи… Нет, мне все-таки привычнее говорить Жан де Булонь, но, в общем, не важно. У него есть более интересная и изящная работа. Самсон, убивающий филистимлянина… Хочешь кофе?

Янка кивнула и подошла к кофеварке в углу. Налив две чашки, она поставила одну перед профессором, а со своей уселась обратно в кресло. Она не задавала вопросов, потому что и так знала – рассказ будет потрясающе интересным.

6. Низвицкий

Он растерянно смотрел на свою машину на парковке в углу двора и чувствовал, что волна страха быстро накрывает его с головой. Белый «Форд Скорпио», который еще пять минут назад казался Низвицкому способом уехать от всех проблем, беспомощно накренился на бок – оба левых колеса были спущены. Низвицкому не потребовалось даже присматриваться, чтобы понять причину – на передней покрышке отвратительной ухмылкой разошелся длинный боковой порез. С задним колесом было то же самое.

Низвицкий поставил на землю туристическую сумку, которую собрала жена, и вытер разом вспотевшие ладони о штаны. Страх усиливался с каждой минутой. Молнией пронзила мысль, что за ним могут следить, и он беспомощно оглянулся. Но во дворе никого не было, лишь у крайнего подъезда играли маленькие дети. Низвицкий снова перевел взгляд на машину и чуть не заплакал. В отражении на тонированном стекле он увидел себя – обрюзгшего пузатого старика, больного и беспомощного.

Он все понял. Арсен не покупатель, он всего лишь пробивал обстановку, собирал информацию. Низвицкий даже сплюнул от горького разочарования – он вспомнил, как самодовольно и важно вел разговор, чувствуя себя значительным и уже почти богатым. Арсен же, наоборот, был деликатен и вежлив, почтительно слушал и мало говорил.

Конечно, Низвицкий обратил внимание на золотой перстень-печатку на безымянном пальце своего собеседника. Вещь не из дешевых – это не «гайка» из самоварного золота, как у «новых русских», довесок к «бисмарку» в палец толщиной на шее, а изящное произведение ювелирного искусства. Тонкий узор красиво сплетался, и в нем не сразу угадывался циркуль на заднем плане. И вот эта ненавязчивость, стремление не акцентировать главный масонский символ, почему-то подкупила Низвицкого. Ему захотелось блеснуть эрудицией, произвести впечатление.

Он доверительно сообщил, как бы невзначай:

– А вы знаете, что сто лет назад, на пике развития движения, в Америке было почти восемьсот тысяч масонов?

Арсен проследил его взгляд и, поправив перстень на пальце, усмехнулся.

– Это подарок. Как раз из Америки. У меня там дядя живет в Вашингтоне.

Низвицкий понимающе кивнул:

– О, Вашингтон, это как раз самый масонский город Америки. Там даже в архитектуре отражена их символика.

Арсен спросил:

– Доводилось там бывать?

– Да, пару раз. Я ездил на симпозиум года три назад. Кстати, масонов в начале нашего века было так много, что разные ложи сформировали «Масонскую Ассоциацию взаимопомощи». И одной из важных задач этой ассоциации было выявление тех, кто пытался себя выдавать за масонов. Потому что уже в то время, напомню, это в конце девятнадцатого века и начале двадцатого, появилось много самозванцев, мошенников, пытавшихся нажиться на настоящих вольных каменщиках.

Арсен согласился:

– Вот как раз это мне известно. Дядя рассказывал. Выпускался даже специальный циркуляр, в котором указывали приметы и фотографии самозванцев. Но вы можете не сомневаться – мой дядя самых честных правил. Он член ложи Александрия. И, в общем-то, я выполняю его поручение. Эта рукопись интересна определенным людям в его окружении.

Низвицкий проникся. Ему было лестно, что он интересен масонам, о которых он раньше только читал. В свое время на него произвел впечатление Дом Храма на 16-й улице в Дюпон-Серкл, недалеко от Белого Дома – он не разбирался, конечно, в масонской иерархии, не был знаком с их тайным учением, но испытал мистический восторг при виде здания Верховного совета шотландского устава – могущественной организации с многовековой историей. И, сидя в ресторане и беседуя с представителем этой организации, Низвицкий ощущал себя причастным к вершителям судеб мира.

А сейчас рухнуло все. И надо было думать, как выбираться из этой ситуации. Как назло, телефон Хрусталева не отвечал – Низвицкий ему и на домашний звонил, и на работу. Непонятно, куда он мог запропаститься именно в тот момент, когда срочно нужно посоветоваться. Низвицкий предполагал, конечно, что Хрусталев вполне мог вчера просто перебрать с алкоголем – у него периодически бывали такие загулы. Причем произойти это могло совершенно в любой день – Лешке стоило только понюхать пробку, как он мгновенно заводился.

Низвицкий тяжело вздохнул – его план отсидеться на даче до момента сделки претерпевал существенные изменения. Надо было срочно что-то решать, но у него не появлялось никаких идей, кроме как съездить домой к Хрусталеву. Почему-то он не сомневался, что Леша обязательно прояснит ситуацию и все разрулит. Низвицкий подхватил свою сумку и, пройдя через гулкую арку, вышел на улицу и устремился к метро.

Он чувствовал себя очень неспокойно. В глубине души дрожал какой-то сгусток страха, вынуждая поминутно оглядываться по сторонам. Ему казалось, что за ним следят, но он никак не мог понять, кто же именно. Когда впереди показалась большая красная буква М, он ускорил шаги, несмотря на появившуюся одышку, но как только тяжелая дубовая дверь пропустила его в вестибюль станции метро, Низвицкий рванул вправо, к кассам, и застыл, впиваясь взглядом в лица входящих.

Но никто даже не смотрел в его сторону, людской поток деловито двигался в сторону эскалатора, и Низвицкий немного успокоился. Во всяком случае, сейчас ему ничего не угрожало.

Он уже несколько лет не был в метро, передвигаясь по городу на своем «Форде», и теперь слегка терялся от количества народа. Купив в кассе жетон, Низвицкий на всякий случай глянул схему, чтобы составить кратчайший путь до Новокузнецкой, и решил еще раз набрать Хрусталева – как раз был свободный таксофон. Но ему опять никто не ответил. Низвицкий повесил трубку и пошел на эскалатор.

7. Джем

Джем вполне освоился со своей ролью. Встретил у подъезда микроавтобус оперативной группы, коротко доложил о своей находке, деловито провел их к квартире и молча указал на дверь. Потом уселся на подоконник, всем своим видом демонстрируя, что нисколько не претендует на внимание, а будет ждать столько, сколько потребуется.

Подъезд наполнился людьми – опера, следователь, судмедэксперт, кто-то из начальства.  Все подождали, пока будут сделаны нужные фото, и вошли в квартиру. Один из оперов, молодой парнишка в черной водолазке под кожаной курткой и модных слаксах, заглянул было в дверь, но махнул рукой и предложил:

– Коллеги, давайте я пока свидетеля опрошу.

Присев рядом с Джемом, он выбил сигарету из пачки «Мальборо» и похлопал себя по карманам, ища зажигалку. Джем щелкнул своей «Зиппо», дал ему прикурить и вопросительно приподнял бровь, как бы приглашая к разговору. Опер выпустил тонкую струю синего дыма и признался:

– Не люблю жмуров. Ничего не могу с собой поделать.

Джем согласился:

– Приятного мало. Тем более, когда чел головой пулю поймал.

– Знакомый твой?

Джем помотал головой:

– Не, я к нему по делу приехал. Мне поручили у него рукопись забрать. Я так понимаю, этот дядя писателем был.

– А кто поручил? – вскользь поинтересовался опер.

Джем снисходительно покосился на него:

– Мой шеф. Он ученый, историк. Очень известный в научных кругах. Его даже федералы приглашают для консультаций.

– У него есть какое-то имя или фамилия?

Джем усмехнулся:

– Юмор? Понимаю… Иван Иванович Петров. Тебе все равно ничего не скажет. Мы в Карелии живем.

– Ты только за рукописью в Москву приехал? – удивился опер. – Из Карелии?

Джем парировал:

– А что тебя удивляет? В твоем окружении люди книги не читают?

Опер хмыкнул:

– Ну, во всяком случае, не такие, чтобы за ними в такую даль ехать. А что за рукопись?

Джем равнодушно пожал плечами:

– Я-то откуда знаю? Я ведь ее так и не забрал.

Опер докурил сигарету и выкинул окурок в форточку:

– А ты как в Москву приехал? На поезде?

– Неа. Я счастливый автовладелец, – ухмыльнулся Джем. – Видел внизу «ягуар»? Вот на нем я и приехал.

Опер удивленно посмотрел на него и спросил с легким оттенком зависти в голосе:

– А ты, вообще, чем занимаешься?

– Цветами, – засмеялся Джем. – Я предприниматель.

– Ясно, – поднялся опер. – Ты посиди здесь, я с руководством поговорю, потом быстренько протокол напишем, и я тебя отпущу. Если, конечно, следак не захочет тебе пару вопросов задать.

Следователь, естественно, захотел. Джем без энтузиазма посмотрел на седоватого человека в невзрачном сером костюме, который представился:

– Старший следователь прокуратуры Борисов Антон Николаевич. Пойдемте, наверное, вниз, в микроавтобус, мне там удобнее будет писать.

Борисов дотошно расспросил Джема с самого начала, задавая уточняющие вопросы и что-то помечая для себя в блокноте. Джем постарался максимально подробно все ему рассказать – смысла что-то скрывать не было никакого. Ему даже стало интересно, словно он попал в какой-то детективный фильм, и на этот раз на стороне хороших парней, в отличие от своего предыдущего криминального опыта, где от милиции исходила только опасность и угроза. Джем совершенно спокойно наблюдал, как следователь быстро заполняет корявым почерком бланк протокола допроса, и даже подсказывал, как лучше сформулировать фразы.

Следователь перестал писать и внимательно посмотрел на Джема испытывающим взглядом:

– Вы ведь не заходили в квартиру?

Джем скривил губы:

– Я что, на идиота похож? Я, между прочим, в детстве почти все серии смотрел «Следствие ведут знатоки». И уж знаю, что от места преступления надо держаться подальше. Чтобы самому ласты не сплели.

– Ласты… – усмехнулся следователь. – Это Знаменский так говорил или майор Томин?

Он немного помолчал и продолжил:

– Вы, конечно, не знаете, как могла выглядеть рукопись? Ваш начальник никак не обозначил ее? Толстая, тонкая? Может быть, в папке?

Джем неопределенно пошевелил пальцами:

– Да нет, ничего такого. Просто сказал – рукопись. А почему вы спрашиваете, можно узнать?

– Можно, – кивнул Борисов. – Дело в том, что при осмотре квартиры убитого мы не нашли ничего такого, что можно было бы считать рукописью. Ничего. Есть какие-то соображения по этому поводу?

Джем недоверчиво переспросил:

– Ничего? У писателя? Никаких черновиков или других бумаг?

Следователь поморщился:

– Как раз этим добром-то все и забито. Но вот какой-то конкретной рукописи, которую готовились кому-то отдать, нет.

Джем пожал плечами:

– Ну тут уж не могу ничего сказать… Может, у него в квартире тайники какие-то есть, вы же еще толком ничего не смотрели. Ну, там, допустим, сейф в стене, или в полу лючок… Конечно, я мог бы предположить, что ее убийца забрал, но это ведь не кино про какого-нибудь Эркюля Пуаро…

В этот момент он краем глаза уловил движение возле подъезда, повернул голову и радостно заорал:

– Степанов! Ну, наконец-то… Иди сюда, я здесь!

Степанов подошел и заглянул в салон микроавтобуса. Увидев следователя, показал служебное удостоверение и представился:

– Майор Степанов, федеральная служба безопасности. Можно у вас забрать подозреваемого на несколько минут?

Джем возмутился:

– Чего это я подозреваемый? Я самый что ни на есть свидетель, оказывающий всемерную помощь следственным органам в раскрытии преступления. Так что не надо тут наводить тень на плетень.

Они рассмеялись, и Джем крепко пожал руку майора, внимательно его оглядев:

– Ты изменился, Степанов. Москвичом стал. Но тебе идет.

Степанов спросил у Борисова:

– Он вам нужен еще?

Следователь ткнул пальцем в протокол:

– Давай, вот тут пиши: «С моих слов записано верно…»

Джем подхватил:

– Знаю, знаю, «Мною прочитано» и подпись. Дату ставить?

Небрежно нацарапав нужную фразу, он спросил у следователя:

– Все, могу идти?

Борисов проворчал:

– Иди. Понадобишься, я позвоню.

Джем повернулся к Степанову и с облегчением вздохнул:

– Знал бы ты, майор, как я замотался. Я уже два раза все подробно рассказал.

Степанов ухмыльнулся:

– А теперь давай еще раз с самого начала, но только еще подробнее.

Джем уныло посмотрел на него:

– Может, я лучше тебе про свой новый «ягуар» расскажу?

Степанов хмыкнул:

– Успеешь. Я сюда тоже не на блины приехал. У меня от руководства задание. Так что выкладывай.

Внимательно выслушав рассказ Джема, Степанов полминуты поразмыслил, потом приказал:

– Жди меня здесь. Я пойду посмотрю на место. Потом прикинем, что дальше.

Степанов зашел в подъезд, а Джем достал сигарету и закурил. У него было неприятное предчувствие, что вся эта история быстро не закончится.

8. Петров

– Ты, Иван Иванович, не понимаешь. У нас религиозная организация, мы людям предоставляем определенный набор религиозных услуг. И все это подается в традиционной форме, которая складывалась веками. Поэтому тут все регламентировано – купола, иконы, свечки. Это же традиции, духовные скрепы.

Иван Иванович едва заметно улыбался. Этот разговор с перерывами продолжался уже несколько лет – отец Александр, настоятель православного храма в их поселке, всегда испытывал дефицит общения с образованными людьми и любил иногда коротать вечера в гостях у Ивана Ивановича. Ему было чуть за сорок, высокий, крепкий, длинноволосый – он, скорее, походил на неформала, какого-нибудь поклонника тяжелого металла, особенно в своей вытертой до белизны джинсовой куртке, которую носил и в пир, и в мир.

Они не то, чтобы были друзьями, но старались по возможности помогать друг другу – Иван Иванович принимал участие в хозяйственных нуждах храма, а отец Александр никогда не отказывал в мелких бытовых вопросах. Поэтому, как только Петров принял решение ехать в Москву, то сразу же позвонил священнику и попросил отвезти его в Сегежу, на вокзал. Отец Александр примчался минут через двадцать на своем древнем «уазике» – для их бездорожья самый актуальный транспорт.

До Сегежи около восьмидесяти километров, причем большая часть из них по лесному грейдеру, где в основном передвигаются тяжело груженые лесовозы. И всю дорогу, почти два часа, они проговорили на темы, которые были близки обоим. Иван Иванович легко парировал выпад собеседника.

– Отец Александр, ты же сейчас мне эти тезисы набрасываешь только для провокации, сам ведь все равно по-другому думаешь. Ты же знаешь, что Патриарх Алексий по этому поводу сказал недавно: Церковь – это не магазин духовных товаров.

Священник только скептически хмыкнул.

– Да Патриарх-то может что угодно говорить, другое дело, как простой народ в реальности все это воспринимает. Люди-то в основном приходят в храм для чего? Вот на примере нашего прихода, сам прикинь. Отстоял литургию, свечку поставил, водички святой попил. И все, долг отдал Богу, до следующего воскресенья свободен.

Иван Иванович засмеялся:

– До воскресенья или воскресения?

Отец Александр покосился на него:

– Во-во. Их же только и интересуют вопросы ада и рая. Кто куда пойдет, и какие муки там будут. А сама суть учения Христа почему-то за кадром остается. Причем люди-то не новички…

– Ну и что с того? Ты сам Евангелие не читал, что ли? Помнишь, к Иисусу апостолы подступили и начали спрашивать, в общем-то, о том же самом – что они получат за свою веру. Так что это нормально. Мы же люди практичные, нам знать хочется точно.

– Читал. И главный ответ там – никто тебе ничего гарантировать не может. Даже Иисус.

Иван Иванович кивнул.

– Это само собой. Поэтому внешние стороны, о которых ты говоришь, вся обрядовость и внешняя религиозность – это лишь форма, которая лишена смысла без самого главного. Основное ведь – это Встреча, та самая, которая несет в себе Откровение. А форма – она может тебя подготовить к этой Встрече, а может, и нет. Так что и тут гарантий никаких. Нет Встречи – нет Христа, что бы ты ни думал о себе. Ты же читал сказку про Буратино?

Отец Александр засмеялся:

– Ты сам мне рассказывал как-то, что Буратино на самом деле еврей.

– Нет, я сейчас про другое, – улыбнулся Иван Иванович. – Мы все немного Буратины. Рано или поздно мы утыкаемся носом в нарисованный очаг – это то, во что мы верим, наши религиозные представления, догматы, идеи. И вдруг оказывается, что подлинного огня в этом нет.

– Но ведь кто-то, как папа Карло, может годами сидеть около него и греться, и реально согреваться.

– Конечно. А кто-то протыкает носом холст.

– А что за ним?

Иван Иванович пожал плечами:

– Неизвестно. У каждого свой очаг. И каждый находит что-то свое.

Отец Александр посмотрел на него и серьезно спросил:

– А что нашел ты?

Иван Иванович ответил не сразу, тщательно подбирая слова:

– Мечту Бога. Все Евангелие об этом, – Иван Иванович поймал удивленный взгляд священника и пояснил. – Бог всегда хотел быть человеком, хотел быть добрым человеком, и чтобы Его любили как человека. Но этого Ему не дано. Как только люди Его узнают, Он становится первым среди первых, и люди падают ниц, валяются, корчатся и всячески пытаются подчеркнуть Его величие. Господь мечтает быть человеком, любить людей по-человечески, и чтобы Его любили. И ради этого Он растворяется в человечестве. Но как человек Он никому не нужен. Поэтому Его и убили.

Священник надолго замолчал, задумавшись. Грунтовая дорога, местами отсыпанная щебнем, петляла среди леса. В боковом зеркале Иван Иванович видел облако пыли, поднимавшейся из-под колес – создавалось впечатление, что они убегали от песчаной бури, пытавшейся накрыть их машину. Аллегория жизни. Он тронул отца Александра за рукав и сказал:

– У суфийского поэта и богослова Джалаладдина Руми есть такая притча. Однажды возлюбленный пришел к дому своей Возлюбленной. Он постучал в дверь. «Кто там?», – спросила Возлюбленная. Человек ответил: «Это я, любящий тебя». – «Уходи, – сказала Возлюбленная, – на самом деле ты не влюблен». Прошли годы, возлюбленный снова пришел к дверям своей Возлюбленной и постучал. «Кто там?», – спросила Возлюбленная. На этот раз человек ответил: «Это ты». – «Теперь, когда ты – это я, – ответила Возлюбленная, – ты можешь войти».

Отец Александр понимающе кивнул:

– Чтобы узнать Бога, надо им стать.

– Нет. Чтобы узнать Бога, надо просто стать человеком. И тогда ты откроешь в себе Бога.

Грейдер кончился и пошел асфальт, а вскоре уже показались городские дома. Сегежа – небольшой рабочий городок с населением около двадцати тысяч человек. Иван Иванович несколько раз бывал здесь, но без особого удовольствия. Здесь ему нравилось озеро, но красивые виды не стоили такой тяжелой дороги, а сам город никакими достопримечательностями не отличался.

Они приехали на небольшую площадь перед деревянным зданием железнодорожного вокзала, выкрашенным синей краской, сильно поблекшей от времени. Иван Иванович посмотрел на большие квадратные часы – без пятнадцати два. А московский поезд приходит в четырнадцать ноль шесть, еще оставалось время спокойно купить билет. Он взял свой саквояж и, поблагодарив отца Александра, вышел из машины. Священник коротко посигналил, прощаясь, и «уазик», взвыв мотором, умчался, а в наступившей тишине стало слышно, как щебечут птицы.

Иван Иванович успел даже позвонить Джему на сотовый – ему повезло, связь была отличной, и он коротко попросил:

– Будь добр, завтра в десять жди меня на Ленинградском вокзале. Мурманский поезд, восьмой вагон.

Джем так же коротко ответил:

– Понял. Буду. Хорошей дороги.

9. Низвицкий

Казалось, еще немного, и голова лопнет. Низвицкого ощутимо трясло, даже сумка в руке дрожала, хотя и была достаточно тяжелой. Перед глазами плыли круги и временами появлялись черные точки. Он знал, что давление просто зашкаливает, так и до гипертонического криза недалеко, а то и инсульт может случиться, но поделать ничего не мог. Но главное было убраться подальше отсюда. Его планы снова менялись кардинально.

Едва Низвицкий зашел во двор дома Хрусталева, то сразу заметил микроавтобус с мигалкой на крыше, стоявший у подъезда. Нехорошее предчувствие охватило его, и он решил понаблюдать. Его внимание привлек парень в джинсовой куртке, расположившийся на скамейке возле детской площадки. Он с видимым удовольствием курил сигарету и благодушно посматривал по сторонам. Низвицкий тоже достал из красно-белой пачки «Мальборо» сигарету и похлопал себя по карманам в поисках зажигалки. И вспомнил, что она осталась дома на кухонном столе. Тяжело вздохнув, он подошел к парню и попросил:

– Извините, можно прикурить?

Тот кивнул и ловко щелкнул блестящей «Зиппо», которую крутил пальцами. Низвицкий чуть наклонился, ткнул сигарету в желтоватое пламя и жадно затянулся.

– Вы не против, если я с вами посижу? Немного отдохну, а то одышка замучила.

Парень с готовностью немного подвинулся и похлопал ладонью по доскам скамейки рядом с собой:

– Присаживайтесь, конечно.

Низвицкий грузно плюхнулся на скамейку, поставив сумку в ногах, и спросил:

– Вы из этого дома? Я не видел вас раньше…

Парень усмехнулся.

– Не, я тут впервой. Можно сказать, турист. Хотя с удовольствием вообще бы тут не появлялся.

Низвицкий показал в сторону микроавтобуса:

– Что-то случилось там? Чего это милиция стоит?

Парень аккуратно затушил окурок в урне:

– Да там мужика одного убили, вот и приехала опергруппа.

Низвицкий почувствовал, как тугая волна ударила в голову. Он почему-то сразу понял, что речь идет о Хруставлеве, но все-таки уточнил:

– А с какого этажа, не знаете?

– С четвертого.

Сердце рухнуло куда-то в живот и судорожно затрепыхалось. Низвицкий вдруг ощутил себя слабым и беззащитным перед мрачной черной бесформенной громадой этого мира, ополчившегося на него. Яркие краски дня поблекли, и навалилась такая серая тоска, что даже затошнило. Его охватило желание вскочить и бежать – он даже толком не мог понять, куда, но лишь бы что-то делать, чтобы все это прекратилось, как дурной сон.

Низвицкий глубоко затянулся, но совершенно не почувствовал вкус дыма. У него появилась мысль пойти к милиционерам и все рассказать – и про Хрусталева, и про себя. И будь что будет. Самый простой выход. Он еще раз глубоко затянулся и едва не обжег пальцы – сигарета кончилась. Он бросил окурок в урну и с трудом поднялся со скамейки, едва сдержав стон – не боли, но отчаяния. Кивнув парню, как бы прощаясь, он пробормотал:

– Пойду туда, посмотрю, – и двинулся в сторону подъезда.

Но вдруг ему стало еще страшнее. Он представил себе, как захлопнется дверь в темную мрачную камеру с двухэтажными нарами, и он окажется в один на один с мерзкими уголовными рожами, и оттуда уже не будет выхода. Все виденные фильмы и читанные книги на эту тему вдруг выдали такой отвратительный образ ближайшего будущего, что Низвицкий чуть не заплакал. Грязные бараки, лысые зэки в черных робах, вонь параши – это предстало перед ним так явственно, что хотелось кричать.

Низвицкий понял, что не сможет сам пойти и сдаться, это выше его сил. Оставалось только бежать, куда-то скрыться. Уехать ото всех на другой край страны. Во Владивосток, например, там его точно никто не найдет. Да и вряд ли будут искать. Ему очень понравилась эта мысль. Образ города в рассветной дымке – портовые краны, зеркальная гладь залива, синие сопки, прозрачное небо – показался ему настолько привлекательным, что душа затрепетала. Да, это выход.

План сложился мгновенно. Для начала нужно забрать «дипломат» из камеры хранения на Ленинградском вокзале. А там вот он, Ярославский рядом. Купить билет на ближайший поезд – да безразлично куда, какой будет. В Омск, Новосибирск, Красноярск… Или тот же Владивосток. Добраться до места, потом Райке сообщить, она денег вышлет. А там видно будет. Отсидеться месяц-два, чтобы все забыли про него. Лешке все равно уже не поможешь, а убийц кто сейчас найдет, да и будут ли вообще искать, неизвестно.

Низвицкий даже затаил дыхание, когда проходил мимо милицейского микроавтобуса, и старался смотреть только под ноги, чтобы ненароком не привлечь к себе внимание. Ему казалось, что если только кто-то из милиционеров посмотрит на него, то сразу же все поймет и тут же арестует. Но обошлось. Водитель спокойно читал «СПИД-инфо», у подъезда еще два милиционера в форме курили, обсуждая футбольный матч, и вообще вся обстановка была какой-то лениво-благодушной. И странно было сознавать, что несколькими этажами выше лежит труп Лешки.

Низвицкий вышел со двора и побрел по улице в сторону метро. Силы кончались на глазах, давление долбило в виски, и каждый шаг давался все труднее и труднее. Вокруг кипела жизнь – люди спешили по своим делам, совершенно не обращая на него внимания, он был просто препятствием, которое торопливый поток обтекал, как ручей огромный валун в своем русле. Он действительно чувствовал, что выпал из жизни. Ему настолько было плохо, что хотелось лечь прямо на асфальт и умереть.

Он уже видел впереди ротонду станции метро Новокузнецкая, но вдруг понял, что просто не сможет до нее дойти. Надо хоть несколько минут где-то посидеть, передохнуть – но было негде. Тогда Низвицкий просто поставил свою сумку на землю около стены дома и попытался сесть на нее. Но ноги его уже почти не держали, и он просто завалился на бок. И его это совершенно не напрягло – наоборот, он даже почувствовал какое-то облегчение.

Вся улица растворилась в ватном тумане, из которого вдруг выплыло чье-то незнакомое лицо и женский голос встревоженно спросил:

– Мужчина, что с вами? Вам плохо? Вызвать скорую?

Он еще пару минут чувствовал нарастающую суету вокруг – люди заглядывали ему в лицо, тормошили, пытались поднять, а потом все пропало, и Низвицкий просто растворился, перестав воспринимать происходящее.

10. Степанов

На площадке между этажами перед распахнутым настежь окном курили два опера, вполголоса перебрасываясь короткими фразами. Увидев Степанова, они насторожились, но он привычным жестом показал раскрытое удостоверение.

– Прив�