Культовые корпорации. Как менялись большие организации со времен Римской империи до Кремниевой долины

For Profit: A History of Corporations

William Magnuson Copyright

© 2022 by William Magnuson

This edition published by arrangement with Basic Books, an imprint of Perseus Books LLC, a subsidiary of Hachette Book Group, Inc. New York, NY, USA via Igor Korzhenevskiy of Alexander Korzhenevski Agency (Russia)

All rights reserved.

* Упоминаемые в книге социальные сети Facebook и Instagram запрещены на территории Российской Федерации на основании осуществления экстремистской деятельности.

© Перевод, П. Мананникова, 2025

© ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Введение

Корпорации всегда и во все времена оказывали огромное влияние на мировые события. В Древнем Риме они помогли превратить римскую армию в самое эффективное войско в истории. Во Флоренции эпохи Возрождения обеспечили такой расцвет художественного гения, который никому не удалось превзойти. А в наше время дали начало эре господства технологий: смартфоны и интернет перевернули наши представления о взаимодействии с миром.

Роль корпораций в подобных событиях, разумеется, не всегда была положительной. Римские мытари прославились своей жадностью и коррупцией, они навечно стали ассоциироваться с библейскими грешниками. Банк Медичи во Флоренции был осужден за ростовщичество, а доминиканский монах Савонарола устраивал демонстративные сожжения предметов роскоши, когда выступал против пороков богачей.

Технологические гиганты подвергаются нападкам по различным поводам, начиная с политики конфиденциальности и монопольных позиций, заканчивая отношением к вопросам свободы слова. Иногда корпорации становятся героями, иногда – злодеями. В любом случае они всегда имеют большое влияние.

Эта книга расскажет о том, как появились корпорации, какие люди за ними стояли – от акционеров, которые занимались финансированием, до управляющих руководителей и служащих, которые обеспечивали работу. По сути, это история о торговцах, банкирах и инвесторах, которые со временем сформировали современный экономический ландшафт. Она рассказывает как о богатых, могущественных, находчивых людях, так и о коварных, порочных мошенниках. О работорговцах и баронах-разбойниках, об ученых и новаторах. Мы пройдем от залов римских дворцов до сборочных конвейеров заводов Детройта. Узнаем, как предприятия работают, как терпят крах, какие качества и обстоятельства создают великих, а какие – бездарных лидеров.

Книга состоит из восьми глав, каждая из которых посвящена истории одной организации. Возможно, корпорации лежат в основе капитализма. Но не всегда все было устроено так, как сегодня. В Римской республике они действовали в рамках аграрной экономики и занимались исключительно государственными заказами на строительство дорог и сбор налогов. Деятельность компаний времен елизаветинской Англии была направлена на исследования и торговлю, что отвечало лишь интересам политики меркантилизма. Зачастую это можно было описать одним словом – пиратство.

Сегодня корпорации конкурируют в условиях комплексной мировой экономики, предоставляют бесчисленное множество товаров и услуг, имеют доступ к невиданным объемам капитала. По мере прочтения этой книги мы узнаем, как протекала эта эволюция.

Прежде чем мы начнем, не будет лишним определиться с понятиями. Для начала, что такое корпорация? Сегодня мы часто приравниваем ее к бизнесу, в то время как это особый вид, со своей специфической формой и структурой. Идея корпорации впервые возникла в Римской республике, и данному термину вполне подходит буквальный перевод латинского слова corpus – «тело». Получается, это группа людей, которая функционирует как единый организм.

В других языках «корпорация» ближе к оригинальному римскому термину societas, что обозначает «компания». Например, в итальянском это società per azioni – «компания с акциями». И тут мы подходим к еще одному важному признаку корпораций – наличию акций и акционеров.

Корпорации могут выпускать акции как для частных, так и для институциональных инвесторов, которые взамен отдают свои деньги. Это позволяет не только «залезать в карманы» тех, кто управляет компанией, но и осваивать бескрайние запасы капитала, что принадлежит всему обществу.

Наконец, последняя характеристика, которая делает корпорацию особенно привлекательной формой для ведения бизнеса, – ограниченная ответственность. В отличие от товариществ, где каждый участник может быть привлечен к ответственности в случае неудачи, акционеры не обязаны удовлетворять дальнейшие финансовые потребности компании. Кредиторы не посягнут на их личные кошельки, как бы плохо ни шли дела.

Совокупность этих качеств превращает корпорации в мощнейший двигатель коммерции. Такой набор характеристик настолько исключителен, что английский политик XVIII века Уильям Блэкстон посвятил их описанию значительную часть своего знаменитого трактата «Комментарии к законам Англии». «Привилегии, иммунитет и собственность корпорации, которые однажды закрепились за ней, будут закреплены навеки и не перейдут к новым правопреемникам. Так как все отдельные члены, которые существовали с момента основания до настоящего времени или которые будут существовать в будущем, по закону являются одним лицом, которое никогда не умирает. Подобно тому, как река Темза остается той же самой рекой, хотя части ее меняются каждый миг». Другой выдающийся английский юрист сэр Эдвард Кок выразился просто: корпорации «незримы и бессмертны»[1].

Развитие корпораций проложило путь к появлению совершенно нового класса граждан – капиталистов. Хотя богатые люди существовали всегда, корпорации дали им новую возможность стать еще богаче. Вместо того чтобы копить свое состояние или тратить его на роскошь и разгульную жизнь, богачи смогли инвестировать в компанию. После этого они могли спокойно наблюдать за тем, как их инвестиции увеличиваются день за днем за счет труда других людей, практически без участия самих акционеров. Все это привело к коренным изменениям в природе бизнеса.

С появлением капиталистического класса, который владел акциями компаний, но не принимал никакого участия в управлении ими, в экономике возникла новая мощная сила, имеющая свою логику и методы. Оказалось, что капиталистов зачастую больше заботили дивиденды и цены на акции, чем заработная плата сотрудников или успех бизнеса в долгосрочной перспективе. Это не всегда хорошо отражалось на организациях, а также создавало возможности для нового вида мошенничества. Капиталисты могли воздействовать на биржевой курс и накапливать богатства, просто меняя мнение других людей о стоимости своих корпораций.

Один из известных акционеров Ост-Индской компании сэр Джозайя Чайлд был печально известен тем, что распространял ложные слухи о начале войны в Индии. Это приводило к падению курса акций. Затем он скупал их почти задаром. Подобные манипуляции сеяли хаос среди фондовых рынков и наивных инвесторов на протяжении столетий.

Адам Смит считал, что все это к лучшему. В его работе «Богатство народов» есть знаменитое высказывание о том, что рынок управляется невидимой рукой. Она следит за тем, чтобы эгоистичные индивиды, которые заботятся только о себе, в конечном счете действовали ради высшего блага всего общества. Как именно работает невидимая рука – остается неясным. Но зачастую этому способствует некоторое сочетание спроса и предложения. В условиях конкуренции корпорации старались отвечать на запросы потребителей, это давало обществу необходимые товары и услуги высокого качества по разумной цене. С тех пор идея невидимой руки капитализма поразила воображение экономистов, политиков и руководителей по всему миру. Она вошла в предвыборные кампании президентов, государственную политику и официальные сообщения аналитических центров. Мы слышим ее отголоски каждый день: «пусть рынки решают проблему», «нам нужен рыночный подход», «мы должны приватизировать это».

Экономист Милтон Фридман сделал вывод о том, что «существует одна и только одна социальная ответственность бизнеса – использовать свои ресурсы и заниматься деятельностью, которая направлена на увеличение прибыли, при условии, что этот бизнес играет по правилам». Немногие экономические теории оказали столь заметное влияние на мир[2].

С другой стороны, есть те, кто сомневается, насколько благосклонна невидимая рука и существует ли она вообще. На протяжении сотен лет люди обвиняли корпорации во всех смертных грехах, однако сейчас действия капиталистов стали обыденностью. Бесконечная жажда наживы заставляет эксплуатировать рабочих. Потребность в сырье приводит к загрязнению окружающей среды. Недобросовестные методы производства наносят ущерб потребителям и приводят к росту цен. Этот список нарушений бесконечен и дает немало поводов для критики.

Томас Джефферсон писал, что надеется «уничтожить в зачатке аристократию состоятельных корпораций, которые уже осмеливаются проверять наше правительство на прочность и ни во что не ставят законы своей страны»[3].

Карл Маркс подчеркивал, что корпорации – это «новая разновидность паразитов в лице учредителей, спекулянтов и подставных директоров; оно [противоречие внутри акционерных обществ] воспроизводит целую систему мошенничества и обмана в области учредительства, выпуска и торговли акциями».

Недовольства в сторону отдельных предприятий, были еще более красочными. Так, Эдмунд Бёрк писал об Ост-Индской компании: «Эта проклятая компания наконец, подобно гадюке, станет гибелью для страны, которая взрастила ее в своем лоне».

Совсем недавно журналист Мэтт Тайбби представил Goldman Sachs в виде «огромного адского кальмара-вампира, который обернулся вокруг лица человечества и неустанно пьет кровь из всего, что пахнет деньгами».

Но, пожалуй, наибольшее количество непрестанной критики в адрес корпораций вызывает то, что они направляют свою прибыль на подрыв институтов демократии. Подкупают политиков, чтобы получить государственные контракты, нанимают лоббистов ради искажения общественного мнения и жертвуют деньги избирательным кампаниям в обмен на благоприятные условия регулирования рынка.

Вполне естественно, что корпорации – влиятельные политические игроки. Демократические правительства должны отражать интересы, предпочтения и амбиции общества, которое они представляют. И по мере того как корпорации становились неотъемлемой частью общества, их интересы неизбежно приобретали все бо́льшую значимость на мировой арене. Было бы более странно, если правительства не меняли свою политику в соответствии с интересами крупных компаний, которые находятся на их территории. Корпорации, безусловно, изменили демократию, однако на повестке дня стоит вопрос, как именно они это сделали и насколько велико вмешательство. Ответы явно не понравятся многим людям, в том числе удивительному количеству сотрудников корпораций, которые на собственном опыте убедились в их неумолимой силе. То, что однажды было создано ради расширения и обогащения республики, стало командовать ею и обеднять народ.

Циник, взглянув на эту ситуацию, может пожать плечами: «Конечно, корпорации разбогатели на страданиях других людей, подкупили политиков и извратили понятие демократии. А чего еще вы ожидали?» Однако история показывает, что не нужно делать поспешных выводов. Раз за разом после обнародования очередного корпоративного скандала или нового злоупотребления полномочиями общество не оставалось в стороне и находило решения.

Когда рухнул фондовый рынок в 1929 году, был выявлен широко распространенный вид мошенничества при продаже населению акций. Тогда Конгресс принял Закон о ценных бумагах и Закон о торговле ценными бумагами, чтобы привлечь капиталистов к ответственности за введение общественности в заблуждение. Это поразительные изменения в мире капитала, и тем не менее часто им не придают значения.

Сегодня стало привычным, что налоги с нас собирает не корпорация, а правительство. Мы воспринимаем как должное, что у большинства компаний имеются постоянные акции, а не проценты от прибыли в отдельных проектах. Все привыкли, что корпорации должны предоставлять доступ к информации своим акционерам. Однако так было не всегда.

В основе этой книги лежит незамысловатый спор. Многие люди полагают, что корпорации – это бездушные организации, для которых получение прибыли превыше всего. Некоторые развивают эту мысль дальше и утверждают, что корпорации не просто извлекают выгоду – это их прямая обязанность. Все они неправы. С самого начала своего существования корпорации были созданы для того, чтобы служить общему благу. От Древнего Рима до Флоренции эпохи Возрождения и елизаветинской Англии компании были рабочими лошадками, в задачи которых входило построение и поддержание процветающего общества.

Корпорации – это публичные организации, которые имеют общественную ценность, наделены особыми правами и привилегиями именно потому, что правительства считают их помощниками в развитии государства. И хотя часто они отступают от этой цели, их изначальным и неизменным оправданием всегда была способность содействовать всеобщему благу.

Исторически связь между корпорациями и общественным благом была гораздо более явной, чем сегодня. Изначально компании должны были обращаться к монарху или правительству с просьбой о выдаче хартии. Чтобы получить ее, нужно было убедить государство в том, что их бизнес не просто прибыльный, но и несет пользу для страны.

Участники Ост-Индской компании в 1600 году пообещали королеве Елизавете I, что будут действовать «во имя чести королевства Англии, а также развития нашего мореплавания». Конгресс выдал хартию компании Union Pacific Railroad в разгар Гражданской войны. По мнению правительства, строительство трансконтинентальной железной дороги должно было объединить разобщенную нацию.

За последнее столетие мы утратили представление об истинном духе корпоративного предприятия. Стремление к прибыли превратилось из средства достижения цели в самоцель. Частично это изменение было обусловлено законодательством. В ХХ веке корпорациям уже не нужно было обращаться к монархам с просьбой о выдаче хартий. Вместо этого их стали получать с помощью некоторых документов, которые предоставляли в местные органы самоуправления, и больше не нужно было оправдывать свое существование. Но еще более важные изменения произошли под влиянием политики.

Угроза благополучия корпораций, вызванная коммунизмом и Холодной войной, заставила западные страны удвоить свою веру в достоинства капитализма. Корпорации стали рассматривать не как полезные для объединения человеческих усилий организации с определенными недостатками, согласно Адаму Смиту, а скорее как отличительную черту западного образа жизни, как то, что возвышает нас над приверженцами коммунизма. Демократия и капитализм стали синонимами. В результате корпорации из орудий труда превратились в героев. Они определили наш путь, а мы, в свою очередь, превознесли их.

Но эти перемены привели к опасным последствиям. Корпорации росли и множились, и от их действий и решений стали требовать меньшей общественной направленности. Моральные принципы сменились на рыночную эффективность. Если компания прибыльна – должно быть, она эффективна, а эффективность – это то благо, за которым мы гонимся. Такое убеждение пронизывает не только общество, но и самих руководителей корпораций. Это привело к тому, что управляющие компаний стали меньше задумываться о серьезных проблемах общества и больше концентрироваться на извлечении прибыли. Возник рост финансового капитализма. Это вид корпоративной деятельности, которая ориентирована не на материальное производство, а на финансовый инжиниринг. В Кремниевой долине распространился принцип «Двигайся быстро и совершай ошибки», где быстрый технологический рост важнее ответственного поведения. И хотя руководители корпораций время от времени разглагольствуют о своей роли защитников общественных интересов – за редким исключением, они вспоминают об этом все меньше и меньше.

Сегодня мы свидетели того, что корпорации и их титаны-владельцы обладают невообразимым богатством и властью, бо́льшим, чем можно было представить во времена Ост-Индской компании. Но все мы забыли основную миссию корпорации: быть инструментом для создания процветающего общества. И в этом заключается опасность. Со временем появлялись все более изощренные способы, с помощью которых недобросовестные менеджеры могли перехитрить систему, чтобы нажиться на людях. Будущее глобальной экономики зависит от того, вернемся ли мы к первоначальному замыслу создания корпораций или же окончательно погрузимся в болото максимизации прибыли любой ценой.

В этой книге я попытался изобразить мир корпораций, изучению которого посвятил свою карьеру. После окончания юридического факультета Гарвардского университета права я работал юристом в отделе слияний и поглощений Sullivan & Cromwell. Это одна из самых известных юридических фирм Уолл-стрит. Ее юристы выступали консультантами при строительстве Панамского канала и создании компании U.S. Steel.

Среди ее выпускников – судьи Верховного суда, руководители ЦРУ, государственные секретари. Сегодня эта организация консультирует крупнейшие мировые корпорации по наиболее значимым сделкам, и в свое время я работал над некоторыми из них. И хотя в итоге я оставил эту сферу ради научной карьеры, всегда буду благодарен за предоставленную мне возможность увидеть внутреннюю кухню корпораций: как они работают, что ими движет и чего они хотят.

Фактически идея этой книги впервые пришла мне в голову, когда я работал в Sullivan & Cromwell. Это случилось примерно в час ночи, в будний день. Я сидел в своем кабинете на 36 этаже, где располагалась знаменитая группа слияний и поглощений. На столе лежал недоеденный ужин из доставки тайской кухни, который оплатила компания. Над головой на стене висела картина Ротко. Мой коллега ушел домой, и в кабинете стояла жуткая тишина. Я был напряженным и усталым. Просмотрев свой наспех набросанный список дел, я понял, что мне предстоит еще несколько часов работы, прежде чем я тоже смогу уйти. В порыве чего-то похожего на экзистенциальный кризис я отодвинул стул и подошел к окну. Вдалеке блестела статуя Свободы. Внизу, у обочины, длинная вереница черных машин замерла в ожидании, чтобы развезти сотрудников по домам. То, что я видел, обладало некоторым великолепием и в то же время давило.

Я спросил себя: «Как же так вышло? Как мы пришли к этому? Целое поколение умной, добросовестной молодежи посвящает каждый час своего дня тому, что преследует цели корпораций? Что все это значит?» В этот момент озарения я понял, как необходима такая книга. Нам нужно рассказать историю корпораций, поместить их в исторический контекст, показать, каким образом они стали – к сожалению или счастью – тем, чем являются сейчас. Их история поможет нам понять наш собственный путь.

В конце концов я ушел из Sullivan & Cromwell и стал профессором права. Теперь я веду занятия по корпоративному праву, слиянию и поглощению, международному бизнесу. Рассказываю анекдоты о своем опыте работы на Уолл-стрит, по мере сил и возможностей консультирую своих студентов по вопросам ориентирования в мире, где доминируют корпорации. Но я никогда не забывал о тех больших идеях, которые не лежат на поверхности. Каждый год я начинаю первую лекцию курса корпоративного права с простого вопроса студентам: «Какая у корпораций миссия?» Подавляющее большинство отвечает: «Получение прибыли». Если на них надавить, они могут уточнить: «Получение прибыли акционерами». Как мы узнаём в течение семестра, это более или менее правильный ответ с точки зрения современного законодательства.

Суды неоднократно давали постановление, что генеральные директора компаний прежде всего обязаны защищать интересы акционеров, а те, в свою очередь, прежде всего заинтересованы в получении прибыли. Однако из этой книги мы узнаем, что это совершенно неверно с исторической точки зрения. Для Елизаветы I стало бы большой неожиданностью обнаружить, что она учреждает Ост-Индскую компанию, чтобы набить карманы кучке лондонских торговцев. Авраам Линкольн тоже очень бы удивился тому, что создает железнодорожную компанию Union Pacific, чтобы обогатить нескольких бостонских капиталистов. Их целью было нечто гораздо более великое и важное – благо своих народов.

Я надеюсь, что эта книга станет своего рода путеводителем. Она покажет, как с течением времени корпорации приобрели ту форму, в которой они существуют сегодня, в чем они преуспели и в чем потерпели поражение, как они возвышались и как разрушались. Но самое главное: мы вернемся к мудрости Диккенса и рассмотрим сложную, противоречивую, постоянно меняющуюся роль корпораций в создании и поддержании «богатства, счастья, комфорта, прав, свобод и самого существования великого народа».

Глава 1

Корпус экономики

В 215 году до н. э. империи находились в состоянии войны. Рим и Карфаген, две великие державы Средиземноморья, вели ожесточенную борьбу за выживание. Эпический конфликт распространялся от берегов Испании до земель Греции и песков Туниса. В нем участвовали народы Галлии, Нумидии, Македонии и Сиракуз. Победитель претендовал на огромные территории Европы, Африки и Азии, а проигравший мог быть стерт с лица земли. Это была самая настоящая борьба за будущее западного мира.

Война длилась десятилетиями. Но теперь Карфаген оказался на пороге победы. В 218 году до н. э. карфагенский полководец и военный гений Ганнибал совершил рискованный маневр и перешел через Альпы в Италию. Его огромная армия состояла из тяжелой пехоты, конницы и боевых слонов. С минимальными потерями он быстро разгромил римлян в сражениях при Треббии и Тразимене. Затем в битве при Каннах одержал сокрушительную победу над самым большим войском, которое когда-либо собирала Римская республика, – численностью 86 000 солдат. Ущерб Риму был огромный: около 76 000 человек убили, и 10 000 оказались в плену. За один день погибла пятая часть мужчин призывного возраста, в том числе 80 из 300 сенаторов республики. После этого Ганнибал свободно разорял деревни, опустошал поля и набирал войска в городах южной Италии. Союзники Рима массово дезертировали, когда увидели, что произошел перевес в пользу Карфагена. Для молодой республики ситуация была плачевной.

История о том, как Рим оправился от поражений, изгнал Ганнибала из Италии и в конце концов уничтожил его армию, хорошо известна любому студенту исторического факультета. Римляне применили знаменитую Фабиеву тактику. Они избегали крупных изнурительных столкновений и вместо этого участвовали лишь в небольших стычках. В результате война затянулась. Ганнибал и его войско застряли в полевых условиях вдали от дома на неопределенный срок. Талантливый римский полководец Сципион Африканский выиграл крупные сражения в Испании, а затем отплыл в Африку, где создал угрозу самому Карфагену. Ганнибал был вынужден покинуть Италию, чтобы защитить свою родину. И в конце концов потерпел поражение от Сципиона в битве при Заме.

Однако немногие знают о роли капиталистов в этой победе. Именно они позволили Риму продолжить войну. В 215 году до н. э., когда Ганнибал свободно находился в Италии, Публий Корнелий Сципион (отец Сципиона Африканского) сообщил в Сенат из Испании плохие новости. Ему отчаянно не хватало припасов, больше невозможно было содержать войска. Он рисковал потерять и армию, и всю Испанию. Но поскольку римская казна была почти пуста, государство не могло предоставить все необходимое. Пойдя на крайние меры, Сенат обратился к жителям Рима с отчаянной просьбой: обеспечить солдат одеждой, зерном, а также снаряжением из своего кармана и получить компенсацию, как только казна пополнится. В ответ на это три компании (или же в оригинале на латыни – societates), которые состояли из 19 человек, согласились снабдить армию. Взамен они попросили лишь освободить их от воинской повинности и возместить убытки в случае утери груза в море из-за шторма или вражеских действий. Сенат согласился на эти условия.

Компании выполнили свое обещание. В «Истории Рима» Ливий писал: «Все припасы были великодушно закуплены по соглашению и добросовестно доставлены, солдатам была оказана не меньшая щедрость, чем если бы они содержались, как и прежде, за счет изобильной казны». Сципион с братом получили провизию и смогли перейти в наступление. В нескольких сражениях они разгромили войска Гасдрубала. Такая череда побед убедила «почти весь народ Испании» перейти на сторону Римской республики. Ливий писал, что эта ситуация стала свидетельством добродетели римских граждан и подчеркивала бескорыстность частных компаний, которые снабдили армию не ради наживы, а из чувства долга перед своей страной. «Этот нрав и любовь к отечеству, – говорил Ливий, – в равной мере пронизывали все сословия».[4][5]

То, что случилось, говорит не только о характере римских граждан, но и проливает свет на еще одну важную особенность античного мира – мощь экономики и частного предпринимательства. Группа из всего трех компаний смогла обеспечить необходимыми припасами армию Публия Корнелия Сципиона в Испании. Это говорит о том, что предприятия были крупными и наверняка имели доступ к капиталу, зерну, одежде, кораблям, человеческим ресурсам и многому другому. Они должны были прочно закрепиться в структуре римского общества, раз Сенат решил заключить контракты. И их вмешательство изменило ход войны.

Это был знаменательный момент в истории Римской республики. Правительство на грани краха выручила группа могущественных компаний. Как писал Ливий, во время одного из серьезнейших кризисов «республика воспрянула благодаря частным деньгам»[6].

* * *

Сегодня мы определяем корпорацию как деловую организацию, которая обладает определенным набором признаков. Наличие акционеров, бессрочное действие, ограниченная ответственность у ее владельцев. Она даже приравнивается к человеку – в том смысле, что у нее есть обязательства по своему счету и возможность совершать сделки. Кроме того, корпорация имеет конституционное право на свободу слова, согласно известному высказыванию судьи Верховного суда Энтони Кеннеди в его решении по делу «Citizens United против Федеральной избирательной комиссии». Эти организации легко определить по названиям, которые заканчиваются на Inc, Corp, Co или производные.

Однако римские корпорации значительно отличались. Они занимались исключительно государственными заказами: строили дороги, собирали налоги, содержали армию. В управлении стояли представители одного социального класса – римские всадники. Не на всех владельцев распространялась ограниченная ответственность. К тому же они были печально известны своим воинственным настроем, их часто обвиняли в лоббировании новых завоеваний.[7]

Однако наследие римских корпораций позволяет понять, почему эти организации сохранились до наших дней и именно в той форме, которую имеют сегодня. Государство и корпорация в Древнем Риме были хорошими партнерами в масштабном проекте построения процветающего и благополучного общества. Правительство предоставляло особые права и привилегии в обмен на заслуги перед республикой. Эти отношения были взаимовыгодными. Льготы повышали эффективность и стабильность предпринимательской деятельности, которая в свою очередь шла на благо республики.

В книге «О монархии» Данте Алигьери пишет о римлянах следующее: «Этот святой, благочестивый и славный народ подавлял всякую алчность, вредную для общества, и ценил всеобщий мир и свободу настолько, что, кажется, пожертвовал собственные преимущества ради всеобщего благоденствия человечества». Несмотря на свою гениальность, в этом Данте оказался неправ. Римляне на протяжении всей своей истории проявляли постоянную – порой поразительную – тягу к богатству и роскоши. Также в их жизни было много насилия и жестокости. Однажды величайший римский завоеватель Юлий Цезарь отрубил руки всем мужчинам призывного возраста, которые остались в капитулировавшем галльском городе. Самый богатый человек Рима Марк Лициний Красс создал частную пожарную службу, которая отказывалась тушить горящие дома до тех пор, пока хозяева не продавали их Крассу за гроши. Выдающийся государственный деятель Рима Катон Старший видел процветание соседнего города Карфагена и, независимо от темы выступления, всегда заканчивал свои речи фразой “Carthago delenda est” – «Карфаген должен быть разрушен». Возможно, у Данте было богатейшее воображение, которое позволило ему нарисовать картину того, что римляне подавили в себе алчность и пожертвовали собой ради общего благополучия человечества[8].

В то же время в представлении Данте о Древнем Риме содержится важная крупица истины, которую часто упускают из виду. Может, римляне и не избавились от жажды наживы, но они прекрасно понимали, насколько важно направлять ее на благо общества. Действительно, связь бизнеса с государством была настолько тесна, что в определенные моменты истории разница между ними в некоторых сферах исчезала. К примеру, это случилось во время Второй Пунической войны, когда, как писал Ливий, страна продолжала существовать только за счет частных средств. Предприниматели всегда играли важную роль в римских войнах – как в их ведении, так порой и в разжигании. Со временем такие отношения привели к разработке продуманных и изощренных механизмов, которые позволяли бизнесу получать прибыль и одновременно приносить пользу самой империи. Мы обязаны римлянам всем: и языком, и правительством, и законами. Поэтому неудивительно, что идея корпорации также произошла из Древнего Рима.

Роль корпораций в Римской республике стала предметом некоторых дискуссий. Во-первых, всегда возникает проблема, как использовать современные термины для описания древних реалий. Были ли римские societates тем же самым, что и современные корпорации? Конечно, нет. Тогда не существовало ни государственных секретарей, которые выдают свидетельства о регистрации, ни обширных бизнес-кодексов для регулировки размещения ценных бумаг, ни судебных исков акционеров и обязанностей директоров. Но обладали ли societates основными чертами того, что мы сегодня называем корпорацией? Похоже, что да, особенно в случае отдельного типа обществ, которые называли societas publicanorum. Но о них чуть позже.

Во-вторых, возникает вопрос, связанный со структурой и функциями римского бизнеса. Некоторые исследователи считают, что дошедшие до нас записи римских писателей подтверждают то, что в Древнем Риме был большой и активный фондовый рынок, на котором акции компаний могли торговаться среди населения примерно так же, как на современной фондовой бирже. Другие не согласны с этим и считают, что такие исследования искажают известные данные. Эта книга не разрешит дискуссию, но стоит иметь в виду, что существуют определенные разногласия по этим и другим важным фактам экономической жизни Древнего Рима[9].

Учитывая это, мы можем обратиться к тому, что уже знаем об устройстве римских предприятий.

С момента своего мифического основания братьями-близнецами Ромулом и Ремом в 753 году до н. э. и до становления империи при Августе в 27 году до н. э. Древний Рим так и не обзавелся атрибутами большого государства. Этот факт поразителен. Рим вырос из небольшой деревушки на берегах Тибра и превратился в огромную мировую державу, которая правила на территориях от плоскогорий Испании до побережья Сирии, от пустынь Сахары до берегов Франции. При этом в республике практически не было бюрократии – лишь горстка государственных служащих. Управляли страной в основном сенаторы и несколько назначенных ими чиновников. Также отсутствовал институт гражданского администрирования, который должен был решать многочисленные повседневные задачи – а их становилось все больше. Поэтому возник вопрос: как Римская республика контролировала свое стремительно растущее могущество? Окончательный ответ так и не был найден. Пока на смену республиканской форме правления не пришла империя с ее захватнической политикой, одним из кусочков пазла было то, что правительство привлекало все больше предпринимателей, для того чтобы выполнять государственные обязанности. В частности, через так называемые societas publicanorum.

Societas publicanorum дословно переводится как «общество мытарей». Кем же они были? Для христиан это название имеет явно негативный оттенок. В Библии они упоминаются много раз – и ни разу в положительном свете. Апостол Лука, например, рассказывает о том, как Иисус встретил мытаря по имени Левий и устроил в его доме большой пир. Фарисеи, когда увидели Иисуса в таком обществе, спросили его: «Для чего ешь и пьешь Ты с мытарями и грешниками?» Иисус ответил: «Не здоровые имеют нужду во враче, а больные. Я пришел призвать не праведников, но грешников к покаянию». С тех пор мытари и понятие греха были тесно связаны[10].

Однако римляне, которые жили во времена Римской республики, относились к мытарям совершенно иначе. Это сословие уважали и даже почитали в обществе. Их название говорит о тесной связи с государством: publica означает «государственный», а res publica – «государственное дело» или «республика». Сами publicani были государственными подрядчиками, то есть частными лицами, которым поручали выполнять государственные обязанности. Поскольку бюрократия была не сильно развита, республика в значительной степени зависела от мытарей, которые помогали ей функционировать.

Мытари появились на заре существования республики. Блэкстон даже утверждал, что их создал мифический римский царь Нума Помпилий. Однако первое историческое упоминание о них встречается в труде Дионисия Галикарнасского, который писал, что в 493 году до н. э. правительство заключило договоры с частными лицами на строительство храмов в честь римских богов Цереры, Либера и Либеры. Плиний указывал, что мытари были обязаны поставлять лошадей для скачек, а также кормить гусей на Капитолийском холме. Возможно, звучит как что-то незначительное, но в Риме это считали очень важным и даже почетным делом, поскольку гуси предупредили римлян о нападении галлов во время захвата города в 390 году до н. э.[11]

К III веку до н. э. мытари прочно укоренились в рабочих процессах римского государства. Например, во время Второй Пунической войны они были достаточно организованны, чтобы коллективно влиять на правительство и заставить его продлить контракты на восстановление храмов и поставку лошадей для скачек. Но их деятельность к тому времени была гораздо шире. Они одновременно удовлетворяли общественные интересы (opera publica et sarta tecta) и развивали государственную собственность, например рудники и каменоломни (ager publicus). На самом деле, поражающая искусность римских городов – во многом заслуга мытарей. Они сооружали и содержали практически все, что древний римлянин мог увидеть во время прогулки, включая дороги, городские стены, храмы, рынки, базилики, статуи, театры, акведуки, городскую канализацию и цирк. Римские легионы также во многом обязаны мытарям своими военными победами, поскольку они снабжали армию продовольствием, одеждой, лошадьми и снаряжением даже после разрушений, которые оставил Ганнибал[12][13][14].

Но наибольшую известность мытари обрели за обратную сторону своей деятельности – сбор налогов, который был для них значительным источником дохода. Действительно, многие переводчики интерпретируют термин publicanus просто как «сборщик налогов» или «земледелец». Идея сбора налогов сегодня многим незнакома, но в древнем мире она широко практиковалась. В Риме это было важнейшим (возможно, основным) средством финансирования государства. По словам Цезаря, «есть две вещи, которые создают, защищают и увеличивают суверенитеты: воины и деньги, – и эти две вещи зависят друг от друга». В Римской республике существовало множество различных форм налогообложения, но в целом это бремя несли завоеванные территории. Налоги могли быть высокими. Например, в Сицилии и Азии крестьяне ежегодно отдавали 10 % от своего сельскохозяйственного производства. Если к юрисдикции Рима присоединялась новая провинция, она сразу становилась объектом налогообложения. Но поскольку административное управление не было сильно развито, республика не могла обеспечить сбор налогов, которые ей причитались. Эта проблема только усугублялась по мере того, как империя росла на весь континент. Сенат решил ее с помощью откупа и, вместо того чтобы самостоятельно контролировать процесс, устраивал для частных компаний, которые имели с этого выгоду, торги за право собирать налоги[15].

Процесс продажи такого права носил формализованный характер. Торги проводили на Римском форуме, а управлял ими цензор. По закону аукционы должны были проходить публично, перед жителями Рима, чтобы процесс был открытым и прозрачным. Римские цензоры заранее определяли условия договора, а затем выставляли его на торги. Главы (manceps) различных societates поднимали руки, если были готовы заплатить цену, которая постоянно росла. По окончании аукциона компания-победитель должна была внести в римскую казну фиксированную сумму (иногда сразу, а иногда в рассрочку в течение всего срока действия контракта). Взамен она получала право отправиться в провинцию и собирать с ее жителей налоги. Это была взаимовыгодная система для Римской республики и societates, хотя, возможно, не столько выгодная для самих жителей провинций. Казна получала гарантированную сумму, и ей не нужно было заниматься администрированием своей налоговой системы (что, скорее всего, было невозможно, если судить по мизерному размеру бюрократического аппарата). В свою очередь, компании могли многократно отбить свои вложения, если прикладывали достаточно усилий к работе по сбору налогов с зажиточных провинций. Со временем societates превратились в нечто узкоспециализированное, а отдельные предприниматели приобрели репутацию постоянных участников аукционов[16][17][18].

Мытари быстро стали важными и богатыми членами римского общества. Их достижения широко освещались в публичных выступлениях того времени. Например, Марк Туллий Цицерон часто высоко оценивал их роль в поддержании республики. Однажды он защищал городского служащего Гнея Планция от обвинений во взяточничестве и отметил, что тот был сыном видного мытаря, который поставлял лошадей для скачек. «Кто же не знает, какую огромную помощь оказывает это сословие [то есть мытари] любому человеку, который ищет какой-либо чести? Ведь в нем заключен цвет римских всадников, украшение государства и великий оплот всей республики». Ко времени правления Цицерона, Цезаря и Августа publicanus превратились в мощную экономическую и политическую силу[19].

Но мытари смогли подняться до тех головокружительных высот власти и богатства, которых достигли в I веке до н. э., только благодаря важному изменению в структуре своего бизнеса. Они не сразу поняли, что вместе станут гораздо сильнее, чем если будут действовать в одиночку. Как обособленные граждане, они никогда бы не имели средств, которые необходимы для реализации масштабных проектов по снабжению армий и строительству храмов. По отдельности они были подвержены всем тем обстоятельствам судьбы, которые сдерживают человеческие амбиции, таким как болезни, увечья и смерть. Объединенными усилиями оказалось возможно добиться гораздо бо́льших свершений, чем порознь. Да и с точки зрения римского правительства идея общества мытарей, которое призвано содействовать развитию государства, была очень привлекательной. Проблема заключалась в том, что смерть одного из них могла прервать работу государственных услуг или перекрыть поток доходов.

Так возникла идея societas publicanorum, у которых был особый набор прав и привилегий. В таком виде это было очень похоже на современную корпорацию. В первую очередь societas признали организацией, отдельной от своих владельцев. В этом заключается важное отличие от типичного римского товарищества, где партнеры могли нести ответственность за действия других его членов. Если один не заплатил за что-то вовремя, другой мог лишиться собственности. Societas также могли участвовать в переговорах и заключать договоры от своего имени. В «Дигестах» сказано, что такая компания могла «действовать как человек», потому что была отдельной от своих владельцев единицей. Это также означало, что организация продолжала существовать даже после смерти одного из членов, или socius. Во-вторых, у societas были свои акции, или partes, которые представляли собой доли в фирме, приобретаемые у других акционеров и непосредственно у самой компании. По-видимому, их ценность тоже варьировалась, судя по тому, что Цицерон писал о partes illo tempore carissimas, или же акциях, которые в то время были очень дорогими.

В-третьих, поскольку многие акционеры не хотели принимать участие в реальном управлении компанией, в societas сформировался класс менеджеров, которые занимались непосредственно ведением бизнеса. Такое разделение создало новую напряженность и необходимость регулировать отношения между двумя группами. Так, например, чтобы управляющие не могли скрыться с деньгами акционеров, они должны были составлять публичные отчеты (tabulae) о деятельности организации, где указывали ее доходы и расходы. Более того, по-видимому, проходили даже собрания, на которых управляющие и владельцы могли совместно обсуждать дела компании[20].

Иерархия societas в итоге тоже оказалась похожа на иерархию современной корпорации. Во главе стоял manceps. Как мы уже знаем, это человек, который непосредственно участвовал в тендерах на заключение контрактов. Он также был обязан следить за тем, как компания соблюдает контракт. Обычно гарантии были в виде земли, которой manceps владел лично. Если societas не выполняло свои обязательства, Римская республика могла изъять его землю в качестве компенсации. Также существовала группа других socii, или партнеров, которые предоставляли организации капитал и иногда – но не всегда – давали гарантии в виде заложенного имущества. Вместе с manceps они создавали компанию и регистрировали ее у цензора. Socii, как и нынешние акционеры, не занимались делами предприятия, а передавали это право magistri, которых можно сравнить с советом директоров в современной корпорации. Управляющих избирали каждый год и часто меняли[21].

Такая сложная структура позволила societates вырасти в обширные институты. Их доходы были огромными. Стоимость одного из контрактов на поставку тог, туник и лошадей, который был заключен во II веке до н. э., составила около 1,2 миллионов денариев, что равносильно годовому жалованию 10 000 солдат. Сумма другого контракта, на строительство акведука «Аква-Марция», составила 45 миллионов денариев, что можно было сравнить с состоянием самого богатого гражданина Рима Марка Красса. Societates вели свою деятельность по всему римскому миру, от рудников Испании до земель Митридата. Поэтому существовала быстрая и эффективная система курьеров, которая позволяла оставаться на связи на расстоянии тысяч километров. Эти курьеры настолько прославились своей скоростью и надежностью, что Римская республика иногда нанимала их, чтобы передавать собственные сообщения.[22][23]

Управлять корпорацией было выгодно. Помимо богатства, руководители занимали влиятельные позиции в обществе и в политике. Как следствие, им потакали на каждом шагу. Люди обращались к ним maximi (превосходный), ornatissimi (высокочтимый), amplissimi (высокопоставленный), primi ordinis (первого ранга, высокоранговый). В 129 году до н. э. Римский сенат даже принял закон, чтобы выделить четырнадцать рядов на играх для римских всадников. Это было античной версией корпоративной ложи[24].

Однако выгоду получали не только руководители societates. Население тоже обогащалось. Частично за счет постоянного роста доходов государства, а частично потому, что обычные римляне так же могли владеть акциями. Бюджет Римской республики в общих чертах описывает финансовую историю.

В III веке до н. э. доходы государства составляли около четырех–восьми миллионов сестерциев в год. К 150 году до н. э. они выросли до 50–60 миллионов сестерциев. А к 50 году до н. э., в период максимального развития societates, доходы республики возросли до 340 миллионов сестерциев в год. Резкий рост благосостояния государства позволил начать значимые общественные работы в невиданных до этого масштабах. Строили дороги, храмы, акведуки, канализации и, конечно же, цирки. Также жители Рима могли получать личную выгоду от деятельности корпораций. Судя по всему, в обществе широко распространялись акции societates. Полибий писал: «Едва ли найдется душа, которая, скажем, не была бы заинтересована в этих [государственных] контрактах и извлекаемой из них выгоды». Акции римских компаний свободно продавались среди граждан, как правило, в храме Диоскуров на Форуме. Полибий описывает масштабы этого бизнеса так: «Число контрактов столь большое, что его нелегко подсчитать. Цензоры выдают их по всей Италии на строительство и ремонт общественных зданий и на многое хозяйство, например судоходные реки, гавани, сады, рудники, земли – в общем, все, что входит в римские владения». Современные исследователи, возможно, преувеличили известные данные, но при этом пришли к выводу, что в Риме существовал настоящий рынок капитала. Историк экономики Уильям Каннингем в своем классическом труде «Эссе о западной цивилизации» писал: «Форум с его базиликами можно рассматривать как огромную биржу, где постоянно происходили различного вида денежные спекуляции». Другой исследователь описывал сцену на Форуме более эмоционально: «Толпы людей покупали и продавали акции и облигации мытарских компаний, различные товары за наличные и в кредит, фермы и поместья в Италии и в провинциях, дома и магазины в Риме и где-то еще, корабли и склады, рабов и скот»[25].

Но вместе с ростом размеров и мощи компаний увеличивалась и их потенциальная опасность для республики. Проблемами были мошенничество и коррупция. В своей «Истории Рима» Ливий описывает аферу, которую организовали два мытаря. Это случилось во время Второй Пунической войны, когда Римская республика была вынуждена воспользоваться услугами частных подрядчиков, для того чтобы снабжать войска в полевых условиях. Два беспринципных предпринимателя заметили в условиях своих контрактов лазейку. Договор предусматривал, что в случае потери припасов в море правительство возместит убытки, но у государства не оказалось возможности проверить, что именно было утеряно. Поэтому мытари решили пойти на обман. Выбирали старые шаткие суда, загружали их небольшим количеством товара самого низкого качества и намеренно топили. Затем они обращались к правительству с заявлением, что потеряли ценный груз. Выгода была налицо. В конце концов Сенат узнал об уловке и выдвинул обвинения. Долгий судебный процесс закончился беспорядками, когда другие мытари стали протестовать против обвинений «двум из их числа» и напали на зал заседаний. Правительство это не устрашило, и оно назначило другую дату, но на этот раз подсудимые обратились в бегство[26].

Societates также заслужили плохую репутацию благодаря своей беспощадности. В 104 году до н. э. римляне попросили Никомеда III из Вифинии, союзника Рима, выделить армию для войны с германскими племенами на границе. Никомед ответил, что у него нет свободных граждан, так как «большинство вифинов находятся в рабстве у мытарей». Сенат, видимо, потрясло такое открытие, и он постановил, что с этого момента запрещается обращать в рабство граждан союзных государств. То, что до указа Сената это было законно, пожалуй, можно назвать самой примечательной частью истории. Но на самом деле societates делали людей своими рабами совершенно открыто и зачастую с большой выгодой. На одних только серебряных рудниках Нового Карфагена работали сорок тысяч рабов, и их жизнь там была отвратительной. Греческий историк Диодор Сицилийский писал:

«Люди, которые трудятся на рудниках, приносят своим хозяевам невероятно большие доходы. Но работа под землей днем и ночью истощает организм, многие из них умирают от исключительно тяжелых условий. Им не дают ни послаблений, ни отдыха. Избиения надсмотрщиков вынуждают терпеть страшные муки и так убого расставаться с жизнью. Есть те, кто может долго выносить это благодаря силе своего тела и духа, но и они выбирают умереть. Даже не пытаются выжить из-за столь адских страданий»[27].

Злоупотребления, которые допускали societates, вызывали резкую критику как в античное время, так и сегодня. Ливий писал: «Где есть мытарь, там нет ни действующего закона, ни людской свободы». Гарвардский классик Эрнст Бадиан пришел к выводу, что мытари «были проклятием и бичом завоеванных народов, они в значительной степени несут ответственность за враждебность к римской власти среди подданных и, возможно, даже за падение Римской республики». Римляне ощутили на себе, насколько опасными могут быть частные компании, которые не направили в нужное русло[28].

Бадиан утверждал, что римские societates, вероятно, ответственны за падение Римской республики. Это довольно смело, так как другие причины имели куда больший вес. Конфликт между богатыми и бедными, рост мощи армии, непомерные амбиции Цезаря, ожесточенная подозрительность Сената. Но если внимательно посмотреть, можно обнаружить влияние корпораций почти во всех этих сферах.

Мы можем понаблюдать за судьбой societates в I веке до н. э. и в подробностях рассмотреть бурный период с момента падения республики до возвышения империи. Основным конфликтом в римском обществе того времени было столкновение между богатыми сенаторами и бедными плебеями. Баланс между ними оставался неустойчивым на протяжении всего столетия. В период правления братьев Гракхов, популистов, силы Сената ослабли, так как в противовес ему Гракхи предоставили особые права отдельному сословию римских всадников. Одним из наиболее важных решений стало то, что societates publicanorum получили права на сбор налогов в Азии, богатейшей части Рима. Это дало компаниям больше прибыли и власти, а также привело к снижению влиятельности Сената, поскольку сенаторам было запрещено участвовать в деятельности societates[29].

Цицерон, знаменитый оратор, философ и политик, особенно хорошо умел завоевывать расположение корпораций и на протяжении всей своей карьеры пользовался этим. Он сам был выходцем из сословия всадников, и многие из его ранних выступлений были о защите интересов societates перед Сенатом. Во время войны Рима с Митридатом Понтийским в 66 году до н. э. по просьбе группы мытарей он произнес одну из самых известных своих речей – «О предоставлении империя Гнею Помпею». Цицерон говорил о том, что руководство военными действиями необходимо возложить на опытного полководца Гнея Помпея Магнуса. В защиту этой позиции он указывал на крупные инвестиции societates в Азии, которые могли оказаться под угрозой в случае победы Митридата в войне. А если компании понесут убытки, это станет поражением и для Римской республики, утверждал Цицерон.

«В ту провинцию перенесли свои дела и средства откупщики, почтеннейшие и виднейшие люди, а их имущество и интересы уже сами по себе заслуживают вашего внимания. И право, если мы всегда считали подати жилами государства, то мы по справедливости назовем сословие, ведающее их сбором, конечно, опорой других сословий. <…> Следовательно, вы по своей доброте должны уберечь своих многочисленных сограждан от несчастья, а по своей мудрости должны понять, что несчастье, угрожающее многим гражданам, не может не отразиться на положении государства. <…> Далее, то, чему нас в начале войны в Азии научили та же Азия и тот же Митридат, мы, уже наученные несчастьем, должны твердо помнить: когда очень многие люди потеряли в Азии большие деньги, в Риме, как мы знаем, платежи были приостановлены и кредит упал. Ибо многие граждане одного и того же государства не могут потерять свое имущество, не вовлекая в это несчастье еще большее число других людей. Оградите наше государство от этой опасности и поверьте мне и своему собственному опыту: кредит, существующий здесь, и все денежные дела, которые совершаются в Риме, на Форуме, тесно и неразрывно связаны с денежными оборотами в Азии; крушение этих последних нанесет первым такой сильный удар, что они не могут не рухнуть. Решайте поэтому, можно ли вам еще сомневаться в необходимости приложить все свои заботы к ведению этой войны, во время которой вы защищаете славу своего имени, неприкосновенность союзников, свои важнейшие государственные доходы, благосостояние многих своих сограждан, тесно связанное с интересами государства».

Цицерон понимал, что societates настолько переплелись с государством, что приобрели значение на уровне целой системы. Если они потерпят неудачу, то вовлекут за собой в несчастье многих других людей. Римская Республика просто не могла этого допустить[30].

В то же время Цицерон не закрывал глаза на злоупотребления корпораций. В письме к брату с советами о том, как управлять провинцией, он однажды написал:

«Однако тебе в этих твоих добрых намерениях и заботах большие затруднения создают откупщики. Если мы будем противодействовать им, то мы оттолкнем от себя и от государства сословие, оказавшее нам значительные услуги и связанное через нас с государством; если же мы будем уступать им во всем, то мы позволим окончательно погибнуть тем, о чьем не только благе, но даже выгоде мы должны заботиться. <…> Пусть Азия также подумает, что она не была бы избавлена ни от одного бедствия, от внешней войны и внутренних раздоров, не будь она под нашим владычеством. Но так как эта власть никаким образом не может быть сохранена без уплаты дани, то пусть Азия без сожаления ценой некоторой части своих доходов покупает вечный мир и спокойствие».[31]

Цицерон знал, что корпорации жестоко обходились с жителями провинций, но считал альтернативу вообще не быть частью Рима для них еще хуже. Римскую империю он воспринимал как наивысшее благо, и все, что шло ей на пользу, стоило того. Как писал он одному из друзей: «Ты, видимо, хочешь знать, как я поступаю с откупщиками. Отношусь к ним как к любимцам, угождаю, хвалю на словах, уважаю, но стараюсь, чтобы они никому не были в тягость»[32].

Два ближайших союзника Цезаря, Помпей и Красс, также были тесно связаны с societates. Помпей, именитый полководец, в конце концов возглавил войну против Митридата, в чем, по крайней мере, отчасти была заслуга Цицерона, который красноречиво выступал в его защиту. Так Помпей приступил к завоеванию царств Вифинии, Понта и Сирии, после чего у него появились новые обширные владения, в которых могли работать societates. В результате компании стали мощными союзниками Помпея в его политической карьере. Чего только стоит цитата философа Томаса Пейна из трактата «Права человека»: «Если бы торговле позволили действовать в том масштабе, на который она способна, она уничтожила бы систему войн». Красс, известный в основном своим богатством, также представлял интересы корпораций в Сенате, чем заслужил его поддержку. По словам оксфордского историка Чарльза Омана, «благодаря своим огромным деньгам и тому месту, которое он занял в мире финансов, [Красс] сделал себя королем и повелителем всего мытарского клана». Возможно, он даже владел акциями societates[33].

На примере одного конкретного события, произошедшего в 60 году до н. э., за год до избрания Цезаря консулом, наглядно видно, какое мощное влияние societates оказывали на политическую систему Рима в период заката республики. Компании переоценили размер налогов, которые можно было бы собрать с провинций малой Азии, и на торгах отдали больше, чем могли получить. Вышло так, что если бы societates действовали строго в условиях контракта, то понесли бы серьезные убытки. Красс решил защитить их интересы и обратился в Сенат. Цицерон описывает эту сцену в характерных для него ярких красках:

«У нас здесь общее положение непрочное, жалкое, изменчивое. Ведь ты, я думаю, слыхал, что наши всадники едва не порвали с Сенатом: сначала они были чрезвычайно недовольны, когда на основании постановления Сената было объявлено о следствии над теми, кто взял деньги, будучи судьями. Так как при составлении этого приговора я случайно не присутствовал и понимал, что сословие всадников оскорблено им, хотя и не говорит об этом открыто, я высказал упреки Сенату, как мне показалось, весьма авторитетно и говорил о нечистом деле очень веско и обстоятельно. Вот другие прелести всадников, которые едва можно вынести, а я не только вынес, но даже возвеличил их. Те, кто взял у цензоров на откуп Азию, обратились в сенат с жалобой, что они, увлеченные алчностью, взяли откуп по слишком высокой цене, и потребовали отмены соглашения. Я был первым из их заступников, вернее вторым, ибо к дерзости требовать их склонил Красс. Ненавистное дело, постыдное требование и признание в необдуманности! Наибольшая опасность была в том, что если бы они ничего не добились, то совершенно отвернулись бы от Сената – и тут я оказал им величайшую поддержку».

Судьба Римской республики, утверждал Цицерон, находилась в руках капиталистов. Однако Сенат так не считал. Он отказался принять требования корпораций и прислушался к совету сурового моралиста Катона, который настаивал на том, чтобы компании строго соблюдали условия своих договоров[34].

Решение Сената стало ударом для societates и почти наверняка сыграло роль в переговорах триумвирата. Этот союз между Цезарем, Помпеем и Крассом ради продвижения своих политических интересов в итоге привел к падению республики. Через год, в 59 году до н. э., Цезарь стал консулом, после чего быстро отменил решение Сената и изменил контракты компаний в Азии, чтобы выручить их. Хотя нам мало что известно о мотивах, которыми руководствовался Цезарь, когда принимал это решение, не исключено, что он сам был акционером societates и действовал в защиту своих интересов. Например, в одной из своих речей Цицерон делает занятное упоминание о том, что бывший трибун «вымогал у Цезаря и мытарей акции, очень ценные по тем временам». Хотя возможно и то, что Цезарь просто стремился заручиться поддержкой влиятельных избирателей[35].

Многие исследователи уловили связь между корпорациями и усилением триумвирата. Социолог Макс Вебер приписывал успех Цезаря непосредственно влиянию мытарей. В книге «Аграрная история Древнего мира» он проследил, как требования корпораций запускали цикл римских войн и какое влияние оказывали на жизнь римлян в целом. «У внешнего расширения государства была капиталистическая природа. Должностная знать старой традиции, которая хотела ограничиться политикой вмешательства, не предопределяла уничтожение старых торговых центров – Карфагена, Коринфа и Родоса. Это сделали торговцы, откупщики налогов и домены в угоду своим капиталистическим интересам». «Острую борьбу интересов» между римской аристократией, которая контролировала Сенат, и буржуазией, во владении которой были корпорации, Вебер считал ключом к пониманию развития Рима в республиканский период. «Сенаторские роды́ имели настоятельнейший интерес в том, чтобы держать “буржуазию” в политической зависимости <…> С другой стороны, постоянное увеличение шансов на прибыль вследствие завоеваний поднимало экономическую силу капиталистов, все более и более становившихся необходимыми для государственной кассы в качестве поставщиков денег и вышколенных в смысле купеческой техники организаторов взимания государственных доходов». По мнению Вебера, возвышение мытарей отметило пик античного капитализма. Однако конфликта избежать было невозможно. После того как Сенат принял реформы, которые ограничивали полномочия корпораций, буржуазия стала искать поддержки в другом месте и в конце концов нашла ее в триумвирате. «Но как раз это [то есть регулирование деятельности корпораций Сенатом] толкнуло ее в руки цезаризма, который таким образом в придачу к военному орудию своей власти получил и экономическое», – писал Вебер[36].

Однако Цезарь, по всей видимости, весьма скептически относился к корпорациям как к институту. На протяжении всей своей карьеры он проявлял поразительную симпатию к жителям провинций, что прямо противоречило интересам капиталистов. Своего высокого положения он добился после начала судебных преследований провинциальных губернаторов. Так, в 77 году до н. э., когда Цезарю было всего 23 года, он обвинил Гнея Корнелия Долабеллу, бывшего консула, в злоупотреблении властью, когда тот был на посту губернатора Македонии. Дело закрыли. И это было вполне ожидаемым результатом, если учитывать видное положение Долабеллы в обществе. Но своей убедительностью и красноречием Цезарь вызвал всеобщее восхищение[37].

Когда Первый триумвират распался и Рим погрузился в гражданскую войну, корпорации стали переживать длительный упадок. Имущество и активы компаний конфисковали противоборствующие стороны. Бизнес исчез. Впоследствии, выйдя из войны победителем, Цезарь провел ряд реформ, которые должны были ограничить власть корпораций. Он отменил некоторые налоги в Азии и Сицилии, а то, что осталось, передал в управление местным чиновникам. Таким образом, эту обязанность забрали из рук societates, а там, где они еще сохраняли свои права на сбор налогов, Цезарь уменьшил сумму, которую можно было взимать[38].

Власть корпораций стала еще слабее после убийства Цезаря в мартовские иды 44 года до н. э. Император Август провел ряд налоговых реформ, которые постепенно заменили частные societates на procuratores Augusti – непосредственных представителей Римской империи. Также принимались и другие законы, все больше ограничивающие деятельность компаний. Ко второму веку нашей эры государственная бюрократия окончательно победила, а societates publicanorum безвозвратно канули в Лету.[39]

* * *

Древний Рим показал нам суть корпораций и цель, ради которой они существуют.

Давайте сначала разберемся со вторым пунктом. Зачем нужны корпорации? В Риме их создавали для того, чтобы решать проблемы. Республика слишком далеко и слишком быстро разрасталась. Она умела завоевывать территории, и ей нужно было научиться ими управлять Но это оказалось крайне трудно, потому что государственная бюрократия отсутствовала. Кто будет обеспечивать римский народ хлебом и зрелищами? Кто будет строить мосты и дороги? Кто будет снаряжать армии? Кто будет собирать налоги? На помощь пришли societates publicanorum. Вместо того чтобы создавать государственный аппарат управления с нуля, Рим использовал деньги, рабочую силу и опыт частных капиталистов для того, чтобы выполнять ключевые функции государства. Сотрудничество было взаимовыгодным, поскольку предприниматели не смогли бы справиться с такой задачей без поддержки правительства. Это было гениальное решение. Компании оказались невероятно искусными в своей способности накапливать человеческие ресурсы и организовывать их, поэтому быстро стали неотъемлемой частью жизни республики.

Иными словами, корпорации были созданы для того, чтобы они трудились ради всеобщего блага.

Но вернемся к первому пункту – что такое корпорация. Опять же, если определять принципы их работы, первостепенное значение занимали нужды республики. В обмен на свои услуги societates получали особые привилегии и права, недоступные другим предприятиям. В каком-то смысле корпорации стали бессмертными, поскольку продолжали существовать даже после смерти своих собственников. У них были акции, которые можно было продавать, а их владельцы имели ограниченную ответственность. К societates относились как к отдельным людям, что давало возможность заключать сделки.

Становится ясно, почему возникли эти признаки. Компании с большой историей всегда надежнее, чем компании-однодневки с досадной особенностью закрываться в самое неподходящее время. Ограниченная ответственность и торговля акциями облегчали заработок, который позже шел на выплаты государству за контракты по сбору налогов. Отношение к корпорациям как к людям упрощало ведение бизнеса во всех отношениях. Подача исков, судебные обвинения, заключение договоров – все эти действия становятся легче, когда речь идет об одном человеке, а не десятках или сотнях.

Если кратко, то в основе корпорации лежит одна предпосылка: люди, которые собрались вместе в единый организм – причем не абстрактно, а в соответствии с формальными предписаниями закона, – могут достичь большего, чем когда-либо смогли бы по одиночке. Эта предпосылка объясняет и то, почему существуют корпорации, и то, что они из себя представляют. Люди создали их для того, чтобы обеспечить благосостояние государства. И они приняли такую форму, потому что мы верили в достоинства сотрудничества.

Однако опыт древних римлян служит нам предостережением. Societates publicanorum в итоге подорвали Римскую республику. Жажда наживы заставила корпорации угнетать чужие народы и требовать все новых завоеваний. Их азарт и желание рисковать привели к финансовым кризисам внутри страны. Корпоративная алчность развращала политику. Оказалось, что использовать возможности частного предпринимательства в правительственных целях опасно. Во время масштабной реструктуризации государственного аппарата Римской империи societates постепенно теряли свою значимость и в конце концов исчезли совсем.

Однако идея корпорации не исчезла. Римское право оказало огромное влияние на последующие столетия, и некоторые черты societates publicanorum проскальзывали в бизнесе по всей Европе. Однако настоящее возрождение началось более тысячи лет спустя всего в нескольких сотнях миль от Рима. На этот раз корпорация приобрела еще более мощную форму. Вместо того чтобы собирать деньги, она стала их создавать, что предвосхитило новую эру финансовых спекуляций.

Глава 2

Банк

26 апреля 1478 года Лоренцо де Медичи вошел во Флорентийский собор. Рядом с ним шел кардинал, а следом – десятитысячная толпа нетерпеливых флорентийцев. Зрелище было грандиозным, как и прозвище самого Лоренцо: Il Magnifico – Великолепный. Это была торжественная месса в честь визита кардинала. Присутствующие могли любоваться удивительной готической кампанилой Джотто и недавно завершенным куполом Брунеллески. После Лоренцо пригласил лордов, вельмож и послов на пышный банкет во дворец Медичи. Там гости могли ознакомиться со знаменитой коллекцией произведений искусства и предметов роскоши со всего мира. Гобелены, вазы, драгоценности, часы, экзотические ткани, фарфор из Китая. Среди сокровищ были две картины Боттичелли, три – Джотто и шесть – Фра Анджелико. Во внутреннем дворе стоял «Давид» Донателло.[40][41]

На тот момент Лоренцо было всего 29 лет, но он уже обладал тем особым сочетанием врожденного таланта и любознательности, которое имели все великие умы того времени. В наши дни про таких говорят «человек эпохи Возрождения». Он был народным избранником и управлял Флорентийской республикой, когда она сохраняла за собой статус самого могущественного города-государства Италии. Как хитрый дипломат, Лоренцо вел дела с герцогами, королями, римскими папами и зачастую получал от них лучшее. Он прославился большим знатоком искусства, покровительствовал величайшему в истории собранию художников, среди которых были Микеланджело, да Винчи, Боттичелли, Гирландайо. Он был талантливым наездником, участвовал в рыцарских турнирах. А в свободное время писал стихи и изучал философию.

Кроме того, Лоренцо возглавлял крупнейшее финансовое учреждение Европы – банк Медичи, который основал его прадед Джованни более восьмидесяти лет назад. Благодаря высоким прибылям банка и его международному влиянию, семья вознеслась из относительной безвестности к вершинам династийного могущества. Медичи подарили Ватикану четырех римских пап, а Франции – двух королев. Во Флоренции они обеспечили невиданный ранее расцвет знаний, искусства, литературы и архитектуры. В Италии открыли эпоху экономических и художественных преобразований, результаты которых видны по сей день. А в Европе семья Медичи показала народам путь из Средневековья в новую эру процветания.

Однако во времена войн и неустойчивых альянсов успех банка вызывал зависть и недовольство. Поэтому старинная флорентийская семья Пацци стала заклятым врагом Медичи. Одним из предков этого благородного рода был Паццино де Пацци, рыцарь, который во время Первого крестового похода опередил всех и преодолел стены Иерусалима, где водрузил флаг крестоносцев. Пацци владели банком и пострадали во время восхождения конкурентов. Попытки вернуть утраченную славу раз за разом пресекала, казалось бы, неудержимая бизнес-империя банка Медичи. Для всех было очевидно, что Пацци таили злобу на Лоренцо и мечтали о крахе его семейного дела.

Лоренцо не подозревал, что конкуренты вступили в заговор с влиятельными союзниками, для того чтобы свергнуть Медичи. И потому угодил в их ловушку.

* * *

В основе любого банковского дела лежит формула из двух переменных: вклад и кредит. Вкладчик вносит деньги в банк. Тот, в свою очередь, обязуется взамен выплачивать проценты по вкладу. Затем банк выдает кредит заемщику, которому нужны деньги. А он уже должен выплатить проценты по кредиту. И пока процент, который платит заемщик, больше, чем тот, что имеет вкладчик, банк получает прибыль.

Пока звучит складно, но ведь нет ничего особенного в том, чтобы брать за услуги больше их реальной стоимости. К этому стремятся все бизнесы. Магия банковского дела заключается в том, что происходит в результате процесса перетасовки капитала. Банки принимают вклады и выдают кредиты, чем по факту создают новые деньги. Когда вкладчик вносит свои средства, эту сумму заводят на его счет. В то же время банк выдает кредит и также делает запись на счет заемщика. Теперь есть две суммы на двух счетах и, что очень важно, обе можно использовать для оплаты. Вуаля! Банк только что создал деньги. Экономист Джон Кеннет Гэлбрейт описывал это так: «Процесс, с помощью которого банки создают деньги, настолько прост, что поражает разум. Когда речь идет о таких серьезных вещах, кажется, что даже более непостижимые загадки проще разгадать»[42].

В банковском деле есть два важных следствия для мира капитализма. Первое заключается в том, что банки всегда и везде оказывают необычайно сильное влияние на окружающую экономику. Они решают, кому выдавать деньги и в каком количестве. Перенаправляют средства тем, кто в них нуждается. Если они хорошо выполняют свою работу, это помогает двигать капитал туда, где он нужнее всего и где будет более эффективно использоваться. Отраслям в упадке, с ограниченными возможностями развития, будет все труднее получать кредиты. В то время как перспективным новым нишам их выдадут легко, потому что банки стремятся перенаправить деньги на прибыльные предприятия. Экономисты называют это распределением капитала. По словам британского журналиста Уолтера Бейджхота, «капитал Англии так же уверенно и мгновенно устремляется туда, где он больше всего нужен и где из него можно извлечь максимальную пользу, как вода всегда находит путь к самой низкой точке». Если банковская система хорошо функционирует, это будет основой всех процветающих экономик. Ведь простое решение о том, кто достоин получить кредит, может создавать или разрушать предприятия, отрасли и даже людей. Так что банковское дело – это не просто бизнес. Речь идет о том, чтобы заставить рынки работать[43].

Второе следствие для капитализма будет более пагубным. В коде банковского дела есть изъян. По своей природе оно нестабильно и, следовательно, связано с риском. Банки обязуются вернуть вкладчикам их деньги по требованию, но в то же время выдают эти деньги заемщикам. Конечно, есть некоторый запас денежных средств, но он совсем не равен общей сумме полученных вложений. Таким образом, если большое количество вкладчиков вдруг решит вернуть свои деньги, у банка возникнут проблемы. Его резерва не хватит, чтобы совершить всем возврат. Когда клиенты узнают об этом, начнется паника и еще больше людей кинутся забирать сбережения. В результате возникнет кризис ликвидности, или банковская паника. Она как будто самосбывающееся пророчество. Беспокойство по поводу банкротства может привести к тому, что банк действительно обанкротится. Более того, нужно учесть первое следствие и сложное переплетение с экономикой в целом. У банковских кризисов есть неприятная тенденция расходиться волнами за пределы страны, вызывать панику и проблемы везде, куда только могут дойти. Не будет преувеличением сказать, что в прошлом веке на решение проблемы систематического риска направили бо́льшую часть финансового регулирования.

Расцвет банковского дела стал переломным моментом в истории корпораций. Он усилил мощь предпринимательской деятельности и одновременно увеличил риски. Показал, насколько тесно крупный бизнес связан с судьбой народа. И хотя банки закладывали фундамент для строительства больших компаний, зачастую они сами тоже превращались в корпорации. Банк Медичи стал этому лучшим примером.

Медичи были прежде всего банкирами (а не медиками, как можно было бы предположить, исходя из итальянского корня этой фамилии). Благодаря своей деятельности они устанавливали отношения с римскими папами, королями и герцогами, создавали по всему континенту аванпосты, которые связывали развивающиеся рынки Европы между собой. Также с помощью своего банка Медичи сколотили почти невообразимое состояние. Они спонсировали художников и архитекторов, чтобы те создавали самые красивые творения в мире. Поэтому во флорентийском банковском деле нужно искать истоки самого Ренессанса.

Оживленная банковская деятельность Флоренции возникла из хаоса. В то время территория, которую сегодня мы называем Италией, состояла из множества враждующих городов и королевств, над которыми возвышался Ватикан. Три крупных города – Венеция, Генуя и Флоренция – контролировали международную торговлю, но постоянно воевали за соседние территории. Венеция и Генуя стали процветающими центрами морской торговли, а Флоренция включилась в торговую игру после захвата Пизы и ее портов в 1406 году. В Риме Ватикан управлял Папской областью, которая разрослась по всей центральной Италии, и постоянно стремился ее расширить. На юге могущественные Неаполитанское и Сицилийское королевства боролись с междоусобными конфликтами Анжуйского и Арагонского домов[44].

Кроме того, эти регионы восстанавливали свои силы после эпидемии чумы. «Черная смерть» пронеслась по Европе в середине XIV века и принесла огромные потрясения везде, где была. Особенно сильно болезнь поразила Флоренцию. Город пережил несколько волн заражения, во время которых погибло около двух третей его жителей. В результате население города с 95 000 человек в 1338 году сократилось до всего лишь 40 000 к 1427 году. Ужасы чумы вдохновили флорентийского поэта Джованни Боккаччо, и он создал шедевр эпохи Возрождения – «Декамерон», в котором рассказал о бегстве группы людей из охваченной чумой Флоренции. Он описывает, какой была жизнь во время «черной смерти». Тысячи людей заболевали за один день, мужчины и женщины умирали на улицах, воздух наполнялся запахом гниющих трупов. Церкви были настолько переполнены мертвыми телами, что не хватало места для погребения, поэтому их просто складывали друг на друга и зарывали в огромных ямах. «Весь город превратился в могилу», – писал Боккаччо. Ущерб, который принесла эпидемия, – как физический, так и эмоциональный – был ошеломляющим. К примеру, основатель банка Джованни ди Биччи де Медичи, в 1363 году потерял из-за чумы родного отца[45].

В то же время у флорентийцев XIV века были поводы и для гордости. Чего только стоит величайший поэт Италии Данте Алигьери и его «Божественная комедия», написанная в 1320 году. Экономика города процветала, а золотой флорин, который был городской валютой, пользовался большим спросом во всей Европе. Несмотря на все беды, в республике удалось сохранить самоуправление, чего нельзя сказать о многих других регионах Италии, таких как Неаполь, Сицилия, Сардиния и Пьемонт. Они были завоеваны иностранцами.

Политические свободы Флоренции обеспечивала развитая избирательная система, которая помогла возвышению Медичи. С помощью лотереи в городе каждые два месяца проводились выборы. Гильдии, контролирующие важнейшие торговые отрасли города, предоставляли список всех желающих старше тридцати лет, а затем члены избирательной комиссии, известные как accoppiatori, записывали их имена на билетах и помещали в восемь кожаных мешочков. Каждые два месяца наугад доставали восемь имен. Эти граждане становились приорами синьории – представителями правительства Флоренции. Главу правительства, gonfaloniere della giustizia, также выбирали случайным образом. Все вместе они переезжали во дворец Синьории в центре города, где жили в течение следующих двух месяцев и вели городские дела. В конце срока полномочий весь процесс начинался заново, с новыми именами и новыми приорами. Сложный государственный механизм давал значительную силу гильдиям, которые стали серьезно влиять как на экономическую, так и на политическую жизнь города.[46]

Одной из старейших и наиболее влиятельных гильдий была Arte del Cambio – банковская гильдия. К началу XV века Флоренция приобрела репутацию финансового центра. Город стал настолько ассоциироваться с деньгами, что сам термин «банковское дело» берет истоки во флорентийской традиции банкиров вести свои дела за banco, то есть за столом. В городе действовали две параллельные валюты – золотой флорин и серебряный пиччоли. Их нужно было часто обменивать по колеблющемуся курсу, который устанавливали банки. Гильдия поддерживала строгий порядок в банковском деле. Ее члены устанавливали свои столы и скамейки в небольшой части города под названием Орсанмикеле, недалеко от Меркато Нуово. Их отличали по красным мантиям и большим кошелькам, которые, как все знали, были наполнены флоринами и другими монетами. Столы покрывали зеленым сукном, а сверху лежала бухгалтерская книга. В нее банкир аккуратно заносил все операции за день. Гильдия регулировала даже то, как именно нужно вести дела. Финансисты должны были sedentes ad tabulam cum tasca, libro et tappeto – «сидеть за столом с кошельком, книгой и сукном». Согласно правилам, каждую операцию записывали в бухгалтерской книге в присутствии клиента. А если банкир изменял или уничтожал записи, его немедленно исключали из гильдии. Для тех, кто соблюдал предписания, обмен денег был выгодным делом. Многие богатейшие семьи города, такие как Барди и Перуцци, происходили из банковских династий.

В том, что банки возникли именно во Флоренции, есть неотвратимая ирония. Ведь Рим, Ватикан и римский папа находились на расстоянии чуть более ста миль. Их религиозный авторитет в то время был беспрекословным, и позиция по отношению к денежному кредитованию ради прибыли была однозначной: церковь это строго запрещала. Человека, которого уличили в ростовщичестве, как тогда называли денежное кредитование, по каноническому праву считали виновным в тяжком грехе. Нарушителям грозило серьезное наказание. Первый Латеранский собор 1179 года постановил, что ростовщики не могут быть похоронены согласно христианским обрядам. По Данте, они находятся на седьмом круге Ада. Францисканцы называли ростовщичество «превращением монет в блуд» и давали другие запоминающиеся характеристики. А монах Бернардин Фельтрский утверждал, что «черная смерть» – это божья кара для ростовщиков. Ватиканское представление также было чрезвычайно строгим. Рим считал грешниками всех, кто давал в долг под любые проценты, и не только завышенные. Разумеется, это мешало банкам, которые занимались кредитованием. Они были вынуждены прикладывать большие усилия для того, чтобы не вступать в противоречие с каноническим правом и при этом сохранять заработок[47].

Может быть, страх вечно гореть в аду вынудил флорентийцев мыслить творчески. А может, строгий контроль спровоцировал нововведения. Как бы то ни было, правила Ватикана не стали препятствием для появления первых в мире великих банкиров – Медичи.

В 1397 году Джованни ди Биччи де Медичи, мягкотелый тридцатисемилетний флорентиец, который работал в Риме управляющим банком, решил перевезти жену и двух маленьких детей в родной город, чтобы основать собственный банк. Его семья была давно связана с Флоренцией. Прадед занимал пост гонфалоньера, дед был послом в Венеции, но сам Джованни мало что унаследовал от отца и должен был пробивать себе дорогу самостоятельно. Он поселился в скромном доме на Вия Ларга и занялся регистрацией нового банка в банковской гильдии Флоренции.[48]

Джованни выбрал удачное время. Во Флоренции процветал банковский сектор, но недавно он лишился двух крупных игроков – Барди и Перуцци. В XIV веке эти семейства были на вершине, но совершили ошибку, когда предоставили в 1340-х годах огромные займы английскому королю Эдуарду III. Он направил средства на финансирование своих военных кампаний в ходе Столетней войны, а в 1345 году не выполнил долговых обязательств по займам. Банки Барди и Перуцци обанкротились. После их исчезновения в центре банковского мира Флоренции образовалась пустота, которую надеялся заполнить Джованни ди Биччи. Но и здесь у него были конкуренты. Согласно записям, в 1399 году во Флоренции насчитывался семьдесят один банк. А в 1460 году, когда Медичи уже были на пике своего влияния, в городе действовало еще 33 банка. Это была конкурентная среда. Но Джованни понимал, что если опередит всех, то получит огромную прибыль. Флоренция славилась своим финансовым могуществом по всей Европе, а городским банкирам доверяли самые важные сделки для элиты со всего континента.

За время своей жизни в Риме Джованни хорошо изучил, что каноническое право говорит о ростовщичестве, и использовал эти знания для своего банка. На самом деле, именно его продуманные действия помогли не вступать в конфликт с церковью и во многом определили превращение банка Медичи в международного гиганта. Одной из особенно гениальных стратегий были вексели. Джованни знал, что Ватикан считал ростовщичеством любой заем, который требовал возврат большей суммы, чем первоначальная. В переводе на латинский язык эта концепция звучала так: quidquid sorti accedit, usura est – «все, что превышает основную сумму – ростовщичество». Таким образом, взимать деньги сверх изначального займа было запрещено. Но Джованни также знал, что ростовщичеством считают только займы – usura solum in mutuo cadit, как гласит латинский текст. Получается, если сделка не будет таковой, ее нельзя считать греховной. Джованни понял, как использовать эту лазейку в своих интересах. Вместо того чтобы давать в долг и впоследствии забирать проценты, банк Медичи одалживал деньги и просил вернуть их в другом месте в другой валюте. Таким образом, сделка выглядела не как заем, а как денежный обмен. Джованни производил манипуляции над обменным курсом, а также датой погашения займа, чтобы получать приемлемый процент за свои услуги. Кроме того, банк мог взимать комиссионные, это в конце концов тоже не было займом[49].

На самом деле, не было в векселях совсем уж такой уловки, да и новой идея тоже не была. Эта система больше служила на благо формирующейся европейской экономики. Путешественники того времени, конечно же, остерегались перевозить крупные суммы денег на поясе или в седельной сумке, пока пересекали непостоянные границы континента. Банк Медичи предлагал решение проблемы. Вместо того чтобы возить с собой монеты, можно было получить в банке вексель, который обналичивали в местной валюте по прибытии в пункт назначения. Дипломаты, церковники и паломники часто запрашивали вексели перед тем, как отправиться в путешествие на ярмарки, в соборы и другие знаковые места Европы.

Однако, чтобы создать такую слаженную систему, нужна была сложная совокупность процедур внутри банка Медичи. Отделение, которое получало деньги от человека-отправителя, выдавало ему вексель с длинным перечнем данных: личность отправителя, полученная банком сумма (в местной валюте), сумма к возврату (в иностранной валюте), дата и место будущей выплаты, личность плательщика, а также личность бенефициара. Все эти данные тщательно фиксировали в бухгалтерских книгах. Когда наступала дата погашения векселя, бенефициар мог предъявить его сотруднику иностранного отделения банка Медичи и потребовать выплату в национальной валюте. После этого тщательно сверяли бухгалтерские книги соответствующих филиалов, чтобы удостовериться в надлежащем учете. Заполнять данные в векселе нужно было с глубоким пониманием того, сколько времени займет дорога, а также насколько надежны иностранные купцы и актуальные курсы валют. Поскольку между первоначальным платежом и будущим погашением часто проходило много времени, существовали значительные риски, что обменный курс мог измениться в худшую для банка сторону. К примеру, установленный торговым обычаем срок платежа по иностранным векселям между Флоренцией и Лондоном составлял 90 дней. Более того, торговое равновесие в различных филиалах часто нарушалось. Известно, что отделение в Брюгге получало больше денежных средств, чем направляло куда-либо. Банк сталкивался с серьезными проблемами в попытках восстановить баланс и обеспечить филиалы достаточным для работы капиталом. Весь процесс был настолько сложным, что Медичи пришлось составлять длинные инструкции для своих служащих. В 1417 году один из сотрудников банка, когда закончил работу над новой инструкцией, оставил в конце совет: «Для тех менял и тех торговцев, без конца одолеваемых сомнениями и тревогами, я оставляю рецепт лазаньи и пасты»[50].

Однако банк Медичи занимался не только тем, что выдавал вексели путешественникам за границу. Во Флоренции и за ее пределами существовал устойчивый спрос на наличные деньги, и люди были готовы платить за доступ к ним. Для того чтобы удовлетворить этот спрос, банк придумал еще одну, более сложную операцию под названием «сухой обмен». С виду он работал как обычный вексель, но при этом происходил не заграницей, а в одном и том же месте, причем дважды. Например, заемщик брал кредит во флоринах, а должен был вернуть его в английских фунтах стерлингов позднее. Когда наступала дата выплаты, он производил другой обмен: брал в долг английские фунты и обязывался позже вернуть деньги во флоринах. В итоге он просто возвращал флорины, которые взял изначально. Участие английских фунтов здесь было совершенно не нужным, и, по сути, иностранная валюта зачастую вообще не переходила из рук в руки. Выгода для банка Медичи заключалась в процентах, которые он получал за счет разницы обменных курсов и комиссии. Поскольку технически дважды происходил обмен, а не заем, это не нарушало законов о ростовщичестве[51].

Практической пользой от векселей стало то, что банк Медичи с самого начала глубоко интересовался международными делами. Бизнес по обмену валют развивался и все глубже втягивал банк в воды международной торговли. Для того чтобы устанавливать обменные курсы, банкиры собирали всю возможную информацию о других странах, городах и деревнях. Им приходилось посылать своих сотрудников за границу, чтобы быть в курсе состояния бизнеса, политики правительств и стоимости валют по всей Европе. Они открывали филиалы в этих странах, чтобы наладить отношения с правителями и торговцами. Зарубежные отделения регулярно предоставляли Флоренции отчеты, которые были полны информации о культуре и экономике других городов.

Еще один способ, с помощью которого банк Медичи обошел проблему ростовщичества, заключался в том, чтобы использовать так называемый deposito a discrezione, «дискреционный депозит». В таком случае банк мог решать, выплачивать ли вкладчику проценты. Выплата, конечно, была благодарностью за выгоду от хранения денег. Но, опять же, важно было обойти закон о ростовщичестве. В результате discrezione стали дополнительным бонусом, который банку ничего не стоило предложить, а вкладчику – принять. Поскольку это по сути своей подарок, его не могли считать ростовщичеством. Казалось бы, такой подход позволял обойти церковную доктрину. Но проблема заключалась в том, что discrezione по определению не были обязательными, банк мог принять решение не выплачивать их. Такое случалось редко, однако всегда становилось губительным для вкладчика. Например, в 1489 году лионское отделение банка Медичи отказалось предоставить discrezione по вкладу в 25 000 экю Филиппу де Коммину, богатому французскому дипломату и историку. Он успел внести первоначальный вклад, но вскоре его арестовали и заключили под стражу за участие в мятеже против французского короля Карла VIII. В качестве наказания он провел несколько лет за решеткой. В 1489 году Коммин пришел в банк, чтобы забрать свои деньги, внести залог и выйти из тюрьмы. В то время у лионского отделения начались собственные проблемы как результат неэффективного управления и расходов. Банк смог вернуть только первоначальный вклад без всяких discrezione. Растерявшись, Коммин обратился напрямую к Лоренцо де Медичи, написал ему письмо о несправедливом отношении со стороны банка. Лоренцо ответил, что ничего не может сделать. Убытки банка просто слишком велики[52].

Разумеется, все эти сложные операции – вексели, сухие обмены, дискреционные депозиты, колебания обменных курсов, получение денег в отделениях и многое другое – не могли обойтись без тщательной документации. Чтобы развивать бизнес и продолжать увиливать от закона о ростовщичестве, банк Медичи должен был отслеживать свои активы и пассивы в течение длительных периодов времени, в том числе за границей. Поэтому банкиры использовали систему, известную как двойная запись – это блестящая форма учета, которая широко используется и по сей день. В соответствии с такой системой каждую операцию записывали дважды, на кредитном и дебетовом счетах. Таким образом, избегали небрежности в учете, поскольку ошибки легко было обнаружить, если записи по счетам не сходились. Другие флорентийские банки того времени также использовали этот метод, а в Генуе есть свидетельства, что его применяли уже в 1340 году. Медичи не придумывали систему двойной записи, но они довели ее до совершенства. Их бухгалтерский учет был настолько исчерпывающим, что мы все еще можем с высокой точностью восстановить прибыли и убытки конкретных отделений в определенные годы на протяжении почти всего существования банка. Это поразительное свидетельство того, насколько финансовая инженерия Медичи была отточена.

Джованни понимал, что все его сложные схемы и структуры ничего не стоят, если у банка не будет клиентов. Поэтому сразу начал работать над тем, чтобы привлечь их. Первым пунктом стала церковь – на нее Медичи сделал большую ставку. В конце 1390-х молодой неаполитанский архидиакон по имени Бальтазар Косса продвигал себя в Ватикане. Он родился в семье обедневших аристократов на острове Прочида, который находится недалеко от Неаполитанского побережья и острова Искья. В молодости ремеслом Коссы и двух его братьев было пиратство. Но он оставил это ради непродолжительной карьеры в сфере юриспруденции, которую изучал в Болонском университете, и ради священства. Бальтазар быстро получал новые чины благодаря своему прошлому опыту. Он понимал ценность своевременной угрозы и обладал поразительной способностью «убеждать» епископов делать большие пожертвования церкви. Его излюбленной стратегией было угрожать им переводом в мусульманские земли, если те не заплатят. В результате Косса снискал расположение папы Бонифация IX. Во время этого восхождения к власти (мы не знаем точно, когда именно) Джованни ди Биччи де Медичи познакомился с Бальтазаром Коссой, и между ними завязалась оживленная дружба. В 1402 году Джованни одолжил другу 10 000 флоринов, когда тот нуждался в деньгах, чтобы закрепить присвоенное ему звание кардинала. Хотя невозможно назвать точный размер займа в пересчете на сегодняшний день, безусловно, это была внушительная сумма: в 1400 году строитель зарабатывал один флорин в неделю. Иными словами, такого займа хватило бы, чтобы нанять 10 000 рабочих на неделю. В 1404 году на счетах банка Медичи зафиксировали заем Коссе в размере 8937 флоринов, что говорит о продолжении дел между ними. Судя по всему, отношения были теплыми. В письмах того времени Бальтазар обращается к Джованни как к своему «самому дорогому другу». А в 1410 году, к величайшему счастью Медичи, Болонский конклав возвел Коссу в сан Папы Римского. Тот сразу же назначил официальным депозитарием Ватикана банк своего друга. Отныне Медичи официально стали банкирами Бога. Теперь Косса, уже под именем Иоанн XXIII, получал займы почти в сто тысяч флоринов для войны в защиту его прав на папство[53].

С этого момента Медичи называли Ватикан своим самым крупным клиентом и самым надежным источником дохода. Банк помогал собирать десятину и налоги со всей Европы. Это был большой бизнес, который охватывал обширные территории и имел сложную логистику. Развивалась дальнейшая международная экспансия Медичи. Кроме того, банк выступал в качестве «генерального депозитария» Апостольской палаты, там хранили все средства казны Ватикана. Вместе эти виды бизнеса приносили огромную прибыль. Доходы римского отделения банка составляли более половины общих доходов вплоть до 1434 года. Джованни поручал сотрудникам открывать филиалы в тех местах, где в этот момент находился папа римский, от Констанца до Базеля и Рима. В самом деле, в документах банка ватиканский филиал часто называли просто i nostri che seguono la corte di Roma («наши, которые следуют за судом Рима»)[54].

Помимо церкви, среди важной части клиентуры банка Медичи были короли, правители и знать. В эпоху Возрождения эта прослойка общества практически постоянно нуждалась в деньгах для своих войн, строительства замков и приобретения предметов роскоши. Банк Медичи зарекомендовал себя как надежный источник таких средств. Например, в числе клиентов женевского филиала были король Франции, герцог Савойский и герцог Бурбонский. Главным клиентом миланского филиала оказался Франческо Сфорца, герцог Миланский. Лондонский филиал выдавал кредиты целому ряду английских королей и знати. Иногда для этого банку приходилось переправлять большое количество золота и серебра по всему континенту – его перевозили надежные курьеры в тюках с тканью. В других случаях сделка проходила при помощи векселя. Медичи также потакали вкусам своих богатых клиентов. Отправляли им такие ценные товары, как шелк, ювелирные изделия и экзотические специи. Однажды доставляли даже жирафа в подарок герцогине Бурбонской, но к полному ужасу сотрудников банка животное погибло в пути[55].

Кредитование правителей было связано с определенными рисками. В отличие от церковников с низким положением, банк Медичи не мог повлиять на монархов, если те отказывались платить. В конце концов именно кредиты, которые не погасил Эдуард III, разорили последние крупные флорентийские банки Барди и Перуцци в XIV веке. Чтобы снизить риски, Джованни часто просил заемщиков предоставить какой-либо ценный предмет в качестве залога. Папа Иоанн XXIII подарил драгоценную митру. Иннокентий VIII отдал банку свою тиару. А эрцгерцог Австрии передал девятнадцатифунтовый реликварий, усыпанный драгоценными камнями. Гарантия с залоговым обеспечением не была новой практикой. Во Флоренции работало большое количество ломбардов, как правило, с владельцами еврейского происхождения, на которых не распространялись законы о ростовщичестве. Но Медичи подняли эту практику на новый уровень. Таковы были преимущества ведения дела с великими и могущественными людьми в эпоху Возрождения.[56][57]

Гений Джованни тщательно обходил ростовщичество и добросовестно привлекал влиятельных клиентов. Но на этом его таланты не заканчивались. Организация банка Медичи была чудом юридической и политической смекалки. Формально его структура представляла собой товарищество ведущих членов семьи и их приближенных. Но Медичи прекрасно понимали, что, будучи богатейшей семьей Европы, они легко могут стать мишенями для завистливых, озлобленных правителей и торговцев. Чтобы защитить себя, банк Медичи придумал корпоративную структуру, которая в наше время называется банковским холдингом. В центре находился сам банк, где члены семьи Медичи выступали в качестве партнеров или владельцев, иногда с одним или двумя другими участниками. Но девять филиалов расположились по всей Европе, и их создавали как отдельные товарищества, иногда в форме accomandite, которая защищала партнеров от судебных исков. Банк Медичи, как правило, выступал в качестве старшего партнера, а управляющий филиалом – в качестве младшего. Такая инновационная структура мотивировала сотрудников зарубежных отделений усердно трудиться, поскольку руководители получали долю от дохода компании и были заинтересованы в успехе банка. Эта система также стимулировала рядовых работников (fattori). Как правило, управляющих выбирали из их числа. Поэтому fattori, если качественно выполняли свою работу, имели все шансы однажды «стать партнером». В довершение, такой вариант ограниченной ответственности позволял Медичи сохранять свой капитал. В случае банкротства одного из филиалов, конфисковать могли только активы должника, а не всего банка[58].

Эта схема распределения рисков работала безотказно. Зачастую она защищала банк от претензий обиженных клиентов. Например, в 1455 году некто Дамиано Руффини из Милана купил девять тюков шерсти в лондонском отделении банка Медичи. Тюки были плохо упакованы и повреждены во время транспортировки в Брюгге. Когда Руффини попытался предъявить иск к местному филиалу банка о возмещении ущерба, управляющий заявил в муниципальном суде, что лондонский филиал – это совершенно другая компания, за которую он не несет ответственности. Суд Брюгге подтвердил, что претензии Руффини могут быть предъявлены только к лондонскому филиалу, и тот остался ни с чем.

Однако осмотрительное разделение полномочий не означало, что банк Медичи не контролировал другие свои отделения. Очень даже контролировал. Джованни приложил немало усилий, чтобы убедиться в эффективной работе филиалов на благо банка в целом. Для контроля над этими процессами в банке Медичи во Флоренции был назначен главный управляющий, который мог отдавать распоряжения и определять политику для всех остальных отделений. Например, он должен был проверять счета и отчетность, следить за тем, чтобы каждый филиал оставался прибыльным, не делал опрометчивых шагов и не выдавал чрезмерно рискованных кредитов. Подобно современным генеральным директорам, главные управляющие играли огромную роль в истории и судьбе банка Медичи. Пожалуй, самым известным из них был Джованни д’Америго Бенчи. Он обладал глубокой финансовой проницательностью и руководил банком в самые прибыльные годы – 1440–1450-е. Его преемник, Франческо ди Сассетти, напротив, был крайне неудачлив и допустил много просчетов, что часто называют одной из причин упадка всего банка. Сассетти, однако, сумел обогатиться – в какой-то момент его состояние составляло 52 000 флоринов, дом во Флоренции, три фермы, вилла в Монтуги, драгоценности, библиотека и 45 000 флоринов в банке Медичи.

Сотрудники подчинялись строгим правилам, а также за ними вели тщательное наблюдение. Банк требовал, чтобы управляющие филиалами не покидали город, где расположено их отделение, в течение всего срока работы, который зачастую длился четыре-пять лет. Исключение составляли случаи, когда их специально вызывали во Флоренцию для отчета о проделанной работе или если приходилось посещать короткий список основных рынков. Управляющим запрещалось выдавать кредиты потенциальным наследникам престола: такие вопросы были для банка делом деликатным, и поэтому решения по ним принимали сами Медичи. Большинство простых граждан вообще не имели возможности вести дела с банком, поскольку список его клиентов практически полностью ограничивался только самыми богатыми и влиятельными членами общества. В то же время служащие банка получали щедрое вознаграждение за свою благонадежность. Сотрудники низшего звена часто продвигались по карьерной лестнице. Многие из них становились близкими друзьями семье Медичи. В 1431 году умер один из управляющих при Козимо Медичи, Фолко Портинари. Несколько детей остались без отца. Тогда Козимо принял их в семью и воспитывал как собственных. Возможно, на это решение повлиял тот факт, что дети Портинари были дальними потомками Беатриче, знаменитой возлюбленной Данте[59].

Все элементы, которые были описаны выше, Джованни собрал воедино и создал одну из самых успешных компаний в истории. На протяжении десятилетий банк приносил огромные прибыли. Семья Медичи в результате сколотила колоссальное состояние. В период с 1397 по 1420 годы сам Джованни получил от банка прибыль в размере 113 865 флоринов, то есть в среднем 4950 флоринов в год. Со временем эта прибыль только увеличивалась. Согласно налоговым декларациям флорентийского catasto, в 1427 году Джованни был вторым в списке богатейших людей Флоренции. Перед ним был только Палла Строцци, еще один банкир и личный соперник Джованни. В 1457 году его сын Козимо де Медичи в своей налоговой декларации указал два дворца на Виа Ларга, несколько вилл в Кареджи, Кафаджоло и Треббио, а также дома в Пизе и Милане. К 1469 году имущество семьи Медичи оценивалось в 228 000 флоринов. Это поразительные суммы. Например, оценка стоимости жизни, которую провели в 1480 году, показала, что семья рабочего с женой и четырьмя детьми могла безбедно существовать при годовом доходе всего в 70 флоринов. Иными словами, богатство Медичи в 1469 году могло бы обеспечить комфортное существование большой семьи в течение трех с лишним тысяч лет.[60][61]

Однако Медичи никогда не вошли бы в историю как покровители Флоренции, если бы просто растрачивали богатство на собственный комфорт. В наше время они известны вовсе не из-за своих банковских способностей, а благодаря глубокой преданности Флоренции и финансовому вкладу, направленному на ее процветание: на развитие искусства, архитектуры и образования. На протяжении всего XV века семья Медичи осыпала деньгами флорентийских художников: от Микеланджело до Боттичелли, да Винчи, Брунеллески, Фра Анджелико и Гирландайо. Джованни нанимал бедных художников для росписи стен своего дома фресками, а в 1419 году по его поручению Брунеллески начал проектирование и строительство нового приюта – Ospedale degli Innocenti. Козимо Медичи заплатил знаменитому ученому Марсилио Фичино за перевод полного собрания сочинений Платона на латынь, благодаря чему Запад впервые смог читать труды философа на этом языке. Желая почерпнуть больше из мудрости древних, Козимо попросил своего агента в Любеке разыскать утерянный труд Ливия, который, по слухам, хранился в цистерцианском монастыре. Его он так и не смог отыскать, но зато нашел редкое издание Плиния у доминиканцев. Лоренцо Великолепный принял Микеланджело в семью и воспитал его как сына. Приверженность Медичи к искусству и образованию преобразила город. Итальянский поэт Полициано писал: «Афины не были разрушены варварами, а переселились во Флоренцию». За свой вклад в развитие Флоренции Козимо получил титул pater patriae – отец отечества[62].

Помимо искусства, банк Медичи также коренным образом изменил взаимодействие людей с деньгами и валютным обменом. В результате он помог перевести европейскую экономику от сельскохозяйственного феодализма к более современному капитализму, который был основан на финансах и торговле. Надежная сеть филиалов банка Медичи, которая была раскинута по всему континенту, устранила преграды для заключения сделок. Теперь торговцы могли вести свой бизнес там, где в них особенно нуждались, не опасаясь за обесценившуюся или ничего не стоящую местную валюту. Новые рынки открывались благодаря тому, что во все великие европейские города банк поставлял ценные товары, такие как специи, шелка, ткани, шерсть, атлас, золотые нити, драгоценности, квасцы, оливковое масло, цитрусовые фрукты. Такая ранняя модель международной финансовой системы способствовала необычайному росту экономики на протяжении всего столетия. Она стала одним из величайших экономических новаторств эпохи Возрождения.

Быть серым кардиналом всегда безопаснее, чем быть королем. На протяжении первой половины XV века Медичи неукоснительно следовали этому правилу. Они старательно избегали атрибутов политической власти, предпочитая стабильную прибыль от банковского дела государственным перипетиям. Основатель банка занимался решением сложной задачи по созданию прочной финансовой опоры и держался в стороне от политических амбиций. Поскольку приоров во Флоренции выбирали жеребьевкой, иногда Джованни занимался государственной службой, а однажды, в 1421 году, был гонфалоньером. Но его политика, как правило, была направлена на защиту интересов бедных слоев населения. Например, он заменил регрессивный поголовный налог более прогрессивным налогом на недвижимость и отклонил предложение о допуске дворян в правительство синьории. Чаще всего Джованни просто отказывался принимать политические почести. В 1422 году, когда папа Мартин V предложил сделать его графом Монтеверде, он вежливо отказался. Политика была не для него. Последние слова Джованни, обращенные к детям со смертного одра, позволяют получить наилучшее представление о его характере:

«Не делайте ничего против людской воли, а если они желают того, чего не должны, старайтесь отвратить их от этого дружескими увещеваниями, а не высокомерными предписаниями. Не превращайте правительство в свою мастерскую, а дождитесь, когда будете приглашены туда, предстаньте послушными и избегайте высокопарных речей. Стремитесь, чтобы люди жили в мире, а земля их оставалась неприступной. Не вступайте в судебные тяжбы, ибо кто препятствует закону, тот от закона и погибнет. Не привлекайте к себе внимания общественности, и, когда я покину вас, не допускайте порока»[63].

Сын Джованни ди Биччи, Козимо, стал преемником своего отца в 1420 году и пошел по его стопам. Он был непревзойденным бизнесменом и руководил банком Медичи в его самый прибыльный период вплоть до самой смерти в 1464 году. Помимо офисов в Риме, Женеве, Венеции и Неаполе, банк Медичи открывал филиалы в городах по всей Европе: в Лондоне, Пизе, Авиньоне, Брюгге, Милане и Любеке. Прибыль банка значительно возросла. С 1397 по 1420 год она составляла около 6500 флоринов в год, с 1420 по 1435 годы выросла до 12 500 флоринов, а с 1435 по 1450 годы – до 20 000 флоринов. Благодаря своей коммерческой хватке и личной добродетели Козимо снискал широкое признание на родине и за ее пределами. В «Истории Флоренции» Никколо Макиавелли писал, что Козимо был «одним из самых благоразумных людей, сдержанным и учтивым, чрезвычайно либеральным и гуманным, никогда не предпринимал ничего ни против партий, ни против правителей, но был щедр ко всем, и неустанной щедростью своего нрава снискал себе сторонников во всех сословиях». Итальянский историк XVI века Франческо Гвиччардини писал: «Ни одно из частных лиц со времен падения Рима не имело такой репутации». Сам Козимо объяснял свой успех скромностью. «В садах есть дерево, которое надлежит оставлять сухим, но многие занимаются его поливом, – говорил он, – и плоды его зовутся завистью». Тем не менее Козимо не гнушался иногда лоббировать интересы банка. Одним из главных его успехов стала легализация «сухих обменов» – спорных операций, которые со стороны выглядели как ссуда с начислением процентов, но были чрезвычайно выгодными для банка[64].

Несмотря на то что Козимо старался держаться подальше от политики, ему не удалось полностью избежать злободневных событий. В начале 1430-х годов Флоренция вступила в войну с Луккой и Миланом за контроль над процветающей Тосканой. Военные расходы быстро росли. В один момент правительство направило знаменитого строителя Брунеллески, чтобы тот попытаться изменить русло реки Серкьо и тем самым затопить жильцов города Лукка. Попытка не удалась, когда жители города, узнав о заговоре, разрушили канал и затопили равнину, вынудив флорентийскую армию отступить. Козимо использовал деньги Медичи для поддержки этих дорогостоящих проектов, но не одобрял войну и в конце концов отказался от ее поддержки. Этот шаг рассорил его с одной из правящих семей Флоренции, Альбицци, которая была инициатором конфликта. Чувствуя, что политические силы внутри страны направлены против него, Козимо принял меры предосторожности для защиты интересов банка. В 1433 году он начал тайно переводить денежные средства в филиалы Рима и Неаполя, а также спрятал большую сумму золота у монахов-бенедиктинцев из Сан-Миниато-аль-Монте и доминиканцев из Сан-Марко. Интуиция как всегда не подвела Козимо. В сентябре 1433 года он был вызван на собрание во дворец Синьории, а по прибытии немедленно арестован и заключен под стражу в маленькой камере на колокольне, которую называли Alberghettino, или Гостиничкой. Семья Альбицци предала его суду, требуя казни за стремление «возвыситься над другими». Но на суде перед balia, комитетом из 200 граждан Флоренции, народ отказался осудить Козимо. Также сыграло на руку, что за него вступились самые влиятельные клиенты банка Медичи. Венецианская республика и Ватикан, которые поддерживали тесные деловые связи с Медичи, направили во Флоренцию делегатов в защиту подсудимого. В итоге решили просто изгнать его из Флоренции сроком на 10 лет. Тогда Козимо переехал в Венецию. Благодаря предусмотрительности владельца дела банка Медичи шли безукоризненно, и через год синьория попросила его вернуться[65].

Однако после смерти Козимо Медичи в 1464 году дела банка стали трещать по швам. Проблемы начались, когда Пьеро, прозванный Подагриком, стал преемником своего отца. Не имея опыта работы в банковской сфере, он совершил ряд ошибок, которые нанесли серьезный ущерб перспективам развития бизнеса. Одним из таких решений стало требование к большому числу заемщиков немедленно погасить кредит. Это временно увеличило баланс банка, но в то же время снизило желание заемщиков возвращаться за услугами в будущем. Как следствие, многие флорентийские предприятия не справились с долговыми обязательствами и обанкротились. Несмотря на провозглашенную политику сокращения расходов, Пьеро все чаще вовлекал компанию в рискованные аферы с предприятиями-спекулянтами. В то время банк Медичи взял на себя обязательства по сбору налогов в Гравлине и выдал кредит непредсказуемому Карлу Смелому, герцогу Бургундскому. Обе сделки оказались неудачными. Бо́льшую часть времени Пьеро посвящал разрешению различных правительственных кризисов и потому передал управление банком своему подчиненному Франческо ди Томмазо Сассетти. Тот, в свою очередь, обогатился сам, но мало что сделал для банка, который переживал не лучшие времена[66].

После смерти Пьеро в 1469 году управление банком перешло к его сыну Лоренцо Великолепному. Подобно королевским династиям, контроль над компанией обычно также переходил к старшему сыну, хотя иногда это требовало заключения новых партнерских соглашений. Лоренцо, как и его отца, в целом не интересовало управление банком. Как писал Франческо Гвиччардини, он «не был расположен к коммерции и частным делам». Вместо этого у него были другие, более возвышенные интересы. Лоренцо писал стихи, изучал философию. В 1469 году занял первое место на рыцарском турнире в Пьяцца Санта Кроче. А его поэзию, в том числе великолепную оду юности – «Вакхическую песню», до сих пор знают и читают в Италии. Дела банка при этом шли неважно[67].

Самой большой страстью Лоренцо де Медичи была политика. Еще в юности он возглавлял дипломатические миссии по всей Италии, в результате чего проникся симпатией к дипломатии и искусству управления государством. В 1469 году, став главой семьи, он быстро начал укреплять власть. Во Флоренции упразднил народные советы comune и popolo, таким образом убрав одно из немногих ограничений своей власти в городе. За пределами Флоренции заключил союз с миланской семьей Сфорца и заручился благосклонностью недавно назначенного папы Сикста IV. «Богатым трудно жить во Флоренции, если они не управляют государством», – говорил Лоренцо в защиту своих политических маневров. Он «полностью подчинил город своей воле, словно правитель, размахивающий жезлом», – писал Гвиччардини[68].

Когда Лоренцо время от времени обращал внимание на банк, дела, как правило, становились хуже. Одной из первых его инициатив стало вовлечение банка Медичи в торговлю квасцами. Квасцы – это минерал, который используют для различных целей, в том числе для окрашивания шерсти. Лоренцо считал, что на нем можно заработать большие деньги. Когда в 1460 году недалеко от Чивитавеккьи, в городке под названием Тольфа, были обнаружены залежи квасцов, Лоренцо поспешил выкупить у Ватикана права на их добычу. Но это вложение обернулось катастрофой. Импорт квасцов османскими турками постоянно угрожал доходам предприятия. Открытие новых месторождений на Искье вынудило банк Медичи заключить невыгодное соглашение о разделении прибыли, чтобы предотвратить дальнейшую ценовую конкуренцию. Когда банк потребовал от города Вольтерра передать ему права на найденный там рудник, население взбунтовалось. Лоренцо при этом еще больше испортил себе репутацию, когда послал известного своими наемниками Федерико да Монтефельтро, герцога Урбинского, разграбить город. Напряженные отношения с Ватиканом в 1470-х годах привели к еще более серьезным потерям. Наконец, в 1476 году папа Сикст IV аннулировал квасцовый контракт банка Медичи и передал его конкурирующему банку Пацци. Ставка на квасцы оказалась провальной.

Лоренцо все глубже погружался в интриги европейских воюющих государств. Потому не мог устоять перед соблазном использовать банк как инструмент для достижения своих политических целей. Он все чаще использовал финансовую сеть банка, чтобы помочь друзьям и навредить врагам. Выдавал кредиты заемщикам с сомнительной платежеспособностью, например буйному Карлу Смелому, герцогу Бургундскому, и отказывал более надежным клиентам, например церкви. Его банк нес значительные убытки, кредиты не выплачивались, а филиалы несли большие потери. Однако худшее было впереди. Смешение политики и бизнеса – дело тонкое, к нему подходили с осторожностью даже такие мастера, как Джованни и Козимо Медичи. А в руках Лоренцо все и вовсе превратилось в порох, который готов был взорваться при малейшей искре. И вот 26 апреля 1478 года эта искра наконец-то промелькнула.

Заговор Пацци готовился давно. За те 10 лет, что Лоренцо находился во главе банка Медичи, подобно коллекции произведений искусства он собрал собственную коллекцию врагов. К 1478 году список недоброжелателей пополнился многими из самых влиятельных фигур Италии. Франческо де Пацци, владелец конкурирующего банка, давно затаил обиду на Медичи за то, что они обошли его. Франческо Сальвиати презирал Лоренцо за то, что тот не признал его назначение архиепископом Пизы. Симпатия Федерико да Монтефельтро, бравого герцога-воина, который когда-то помог Лоренцо подавить восстание в Вольтерре, остыла. Но самый главный враг, папа Сикст IV, сидел на троне в Риме. Поначалу Лоренцо поддерживал с ним хорошие отношения. Но после того, как банк Медичи отказался финансировать покупку города Имола для члена семьи папы, потому что Лоренцо хотел его себе, отношения быстро испортились. Кредит предоставил банк Пацци, и спустя некоторое время Ватикан решил поставить его в качестве финансового консультанта вместо банка Медичи. Но Пацци было мало этой небольшой победы. Они хотели окончательно вытеснить конкурентов с флорентийской банковской сцены. Для этого необходимо было устранить саму семью Медичи[69].

Последние детали заговора были собраны воедино весной 1478 года. Пацци заручились поддержкой архиепископа Сальвиати в Пизе и Федерико да Монтефельтро в Урбино. Затем нанесли визит папе Сиксту IV, чтобы сообщить ему о своих планах по свержению Медичи. Как многие интриганы эпохи Возрождения, папа ответил уклончиво. «Я не желаю ничьей смерти, а только лишь смены правительства, – сказал он, а затем продолжил: – Я настоятельно желаю, чтобы власть во Флоренции у Лоренцо забрали, ибо он вероломный негодяй, который постоянно идет нам наперекор. Как только он будет отстранен от власти, мы сможем поступить с республикой по своему усмотрению, что для нас весьма подходящий вариант». Не теряя ни минуты, Сикст пообещал предоставить Пацци войска. Посыл был ясен: заговор благословили.

26 апреля Лоренцо вошел во флорентийский собор для совершения торжественной мессы и даже не подозревал о заговоре, который витал вокруг. Он занял место напротив своего брата Джулиано возле алтаря. В церкви звучало песнопение «Агнец Божий», когда началось буйство. Раздался крик: «Получай, предатель!» Две фигуры в капюшонах – одной из них был Франческо де Пацци – подошли к Джулиано. Они в ярости нанесли ему 19 ранений кинжалами. Джулиано умер на месте. В этот момент Лоренцо повернулся и увидел, что на него надвигаются два священника с ножами. Лезвие скользнуло по его шее прежде, чем он успел сбежать, перепрыгнув через хоры. Его близкий друг и коллега Франческино Нори бросился остановить нападавших, но был убит. Вмешательство Нори подарило Лоренцо несколько драгоценных секунд, чтобы добраться до ризницы, в которой он забаррикадировался за бронзовыми дверьми.[70][71]

Тем временем снаружи разворачивалась вторая часть заговора. Остальные участники нападения, включая старших членов семьи Пацци, верхом на лошадях вели наемных солдат по улицам города. В надежде, что флорентийцы придут им на помощь, заговорщики кричали: «Свобода!» Но замысел привел к обратному эффекту. Жители города, разгневанные посягательством на правящую семью, ответили криками «Palle, palle!», что было отсылкой на красные шары фамильного герба Медичи. Толпа расправилась с заговорщиками Пацци и наемными арбалетчиками. Затем люди притащили Франческо де Пацци вместе с архиепископом Сальвиати в Палаццо Веккьо и повесили их.

Как только нападение было отбито, Лоренцо вышел из своего убежища в ризнице с мыслями о мести. Последующие недели стали самыми кровавыми за все время его правления. Были выслежены и убиты все члены семьи Пацци и их сообщники. Кого-то выбросили из окон дворца Синьории с петлей на шее, других сбросили с верхних этажей. Глава семьи Пацци, Якопо де Пацци, был подвергнут пыткам, повешен, сброшен в канаву, затем протащен по улицам города, чтобы в конце концов упокоиться у дверей дворца Пацци, дверной молоток которых заменила его голова. Все взрослые мужчины мятежной семьи были мертвы, за исключением Гульельмо де Пацци, которому посчастливилось быть шурином Лоренцо и избежать наказания. Женщинам было запрещено выходить замуж. Город заказал у Боттичелли фреску, чтобы запечатлеть эти события на стене Палаццо Веккьо в качестве напоминания о том, что случается с людьми, которые выступают против Медичи. На огромной фреске, не сохранившейся до наших дней, в ужасающих подробностях были изображены повешенные тела заговорщиков.

Хотя Лоренцо быстро и жестко отомстил семье Пацци, заговор в определенном смысле удался. Он привел к разорению банка Медичи. Жестокость Лоренцо оттолкнула союзников и привела в ярость противников. Флорентийская синьория конфисковала имущество банка Пацци. А затем написала письмо папе Сиксту IV, в котором назвала его «Иудой на месте Петра». В ответ папа отлучил Лоренцо от церкви и конфисковал активы банка Медичи в Риме и Неаполе, включая все оставшиеся квасцы на складах. После этого Ватикан и Неаполь совместно объявили Флоренции войну. Банк был разорен. Лоренцо отчаянно нуждался в деньгах, поэтому стал разграблять флорентийскую казну. Украл он в общей сложности семьдесят пять тысяч флоринов. С годами Лоренцо становился все бо́льшим параноиком и диктатором. Он назначил чрезвычайную комиссию – Военную десятку – с почти неограниченным контролем над городом, а правительство предоставило ему 12 вооруженных телохранителей. Он посвятил себя политике и дипломатии, до конца жизни игнорируя все остальное. Дела банка Медичи остались без внимания, финансовое положение неуклонно ухудшалось[72].

В конце XV века банк Медичи находился на грани краха. Долги росли. Отделения закрывались. Дела шли на убыль. К 1492 году, когда скончался Лоренцо Великолепный, семья Медичи сильно уменьшилась. Последний гвоздь в крышку гроба был забит в 1494 году, когда король Франции Карл VIII вторгся в Тоскану и сын Лоренцо Пьеро с позором подчинился его требованиям. Разгневанные флорентийцы подняли восстание и изгнали семью из города. Новое правительство конфисковало их имущество и активы. Банк Медичи исчез, чтобы никогда больше не вернуться.

Дни банка Медичи в центре эпохи Возрождения были окончательно завершены. Вскоре Флоренцией завладел совсем другой властитель – фанатичный доминиканский монах Джироламо Савонарола. Он выступал против пороков богачей и устраивал на площадях Флоренции показательные сожжения греховных предметов роскоши – книг, зеркал, музыкальных инструментов и картин. Однако наследие банка Медичи сохраняется и по сей день. Его новаторские финансовые продукты, изначально созданные для того, чтобы обойти суровые законы Ватикана о ростовщичестве, изменили европейскую экономику. Его веерная структура бизнеса стала прототипом банковских холдингов, а сложные методы бухгалтерского учета до сих пор используются во всем мире. И, конечно, глубокая преданность Джованни ди Биччи, Козимо и Лоренцо Медичи искусству и архитектуре позволили расцвести Микеланджело, Донателло, да Винчи и Боттичелли. Они стали величайшей вспышкой художественного великолепия и гениальности, которую мир когда-либо видел.

* * *

Самое поучительное в истории банка Медичи то, как он создал сложную современную финансовую систему с нуля. Флоренция эпохи Возрождения была миром раздробленных и непостоянных правительств, войн, чумы и интриг. Верховенства закона не существовало. Банковское дело было страшным грехом. И все же Медичи каким-то образом создали не просто банк, а мощь, охватывающую весь континент, которая была на равных с великими и могущественными людьми, а иногда и выше. Их дело просуществовало почти столетие, принесло своим основателям несметные богатства и подарило родному городу непревзойденную красоту. Миру нужен был банк – Медичи его создали.

Банк Медичи также породил новые идеи относительно корпоративной структуры. Вместо того чтобы организовывать свою деятельность как единое целое и оставлять полностью под контролем Флоренции, он создал раннюю форму банковского холдинга. Филиал во Флоренции был основным, но по всему континенту создавались отдельные подразделения. Они имели собственные названия, администраторов, бухгалтерские книги и регулярно отчитывались перед головной компанией во Флоренции. Такая система стимулировала местных управляющих к самостоятельной работе в интересах своей компании, поскольку они были совладельцами филиалов. Более того, Медичи защитили от рисков всю корпоративную структуру. Например, от того, что убытки в одном банке могут привести к краху остальных.

Однако некоторые полезные уроки о финансовых опасностях можно извлечь и из неудач. Нам хочется думать, что банки принимают решения по совести, что выдают кредиты только самым достойным заемщикам и распределяют капитал наиболее эффективным образом. Но на практике банки не принимают решений. Это делают люди. Люди способны на великие акты доброты и щедрости, но также способны на жестокость, некомпетентность и простую лень – иногда на все сразу (см. Лоренцо Великий). В результате банки не всегда работают как абсолютно рациональные экономические институты. Они бывают предвзяты. Совершают ошибки. Рискуют. Эти неэффективные действия приводят к серьезным последствиям не только для самих банков, но и для общества. И пусть мы можем больше не волноваться, что папа римский пошлет армию свергать наше правительство, если Уолл-стрит ослушается его, однако нам все еще нужно следить за внутренним устройством нашей финансовой системы. Эффективность – это не всегда неотъемлемая характеристика рынка.

Расцвет банковского дела стал переломным моментом в истории бизнеса, но ему не хватало одного важного компонента. Банк Медичи создавал свою корпоративную форму из подручных средств, полагаясь на интуитивное понимание политических течений и расстановку сил. Однако момент «большого взрыва» для корпораций произойдет спустя чуть более века в елизаветинской Англии. Когда они из простейших организаций превратятся в самые влиятельные общественные силы. Когда акционерные общества обрушат на мир стихийную силу акций.

Глава 3

Акции

В августе 1613 года Джон Журден в приподнятом настроении отплыл на остров Ява. Глава Ост-Индской компании со своей командой совершил успешное полугодовое путешествие к Островам пряностей, чтобы раздобыть ценный груз – гвоздику. Он с нетерпением ждал момента воссоединения со своими коллегами, которые остались в Бантаме ремонтировать корабли и торговать с местными жителями. Но, когда корабль вошел в бухту, экипаж встретило жуткое зрелище[73].

Флагман компании – крупнейшее английское торговое судно своей эпохи под названием Trade’s Increase, настолько большое, что четырьмя годами ранее не смогло сойти с причала – был пришвартован у берега. На борту не было ни души. Журден окликнул команду судна и приказал выстрелить в воздух из пистолета, но ответа так и не последовало. Он осмотрел береговую линию и увидел, что на пляже тоже никого нет. Опасаясь засады от местных жителей, экипаж приготовился к бою. Как вдруг вдали показалась лодка, которая направлялась к ним. Журден узнал в четырех мужчинах на борту торговцев Ост-Индской компании. Но они были не похожи сами на себя – выглядели так, словно увидели привидение[74].

Купцы поднялись на борт и рассказали Журдену, что в Бантаме появилась болезнь, от которой многие англичане погибли, а выжившие сильно ослабли. Эти четверо были единственными, у кого остались силы приветствовать капитана и предупредить, чтобы тот не сходил на берег. Журден был настроен скептически. Неужели все настолько плохо, что ни один человек не подал сигнал с берега? Он стал расспрашивать дальше, и в конце концов один из торговцев отозвал Журдена в сторону и рассказал, что же случилось на самом деле. «Люди не очень-то рады твоему приходу, – прошептал он. – И не намерены считаться с тобой как с главой компании»[75].

За те полгода, что команда находилась в море, в действительности разразилась война, но не с яванцами. Это была гражданская война, которая началась из-за новой финансовой концепции под названием «акция». В начале XVII века многие торговцы, такие как Журден, искали экзотические товары вроде гвоздики, перца и мускатного ореха. До превращения Ост-Индской компании в «величайшее торговое общество мира» оставались еще десятилетия. Только спустя много лет она станет источником вдохновения для Адама Смита и Карла Маркса, а также причиной «Бостонского чаепития» на пристани Гриффина в 1773 году. Но тогда это было просто небольшое общество лондонских купцов, которые отчаянно пытались занять свою нишу в развивающемся мире международной торговли. В канун Нового 1600 года королева Елизавета I даровала им хартию. Первые плавания приносили прибыль, но не особо значительную. Однако у Ост-Индской компании было одно большое преимущество перед многими другими предприятиями. Она стала «акционерной компанией». Это была новая концепция в английском праве, которая оказалась крайне подходящей для грандиозных путешествий эпохи Великих географических открытий. Вкратце: акционерные общества позволяли предприятиям продавать акции своих компаний инвесторам, которые платили деньги вперед в обмен на часть последующей прибыли. Это оказалось удобным для торговых компаний, у которых были большие первичные затраты. Оснащать и обслуживать торговые суда – дорого. Прибыль, если она вообще была, появлялась только через несколько месяцев или лет, когда корабли уже успели обогнуть полмира и вернуться обратно. Казалось, что акционерное общество могло стать началом новой эры мировой торговли.[76]

Неясным оставалось только одно: как должны работать акции. Будут ли держатели акций иметь право на всю последующую прибыль компании или только на ее часть? Должны ли они иметь право голоса в управлении или просто будут получать дивиденды? Подобные вопросы в то время еще оставались открытыми, и разные организации применяли различные подходы. В случае Ост-Индской компании управляющие остановились на системе separate voyages: акционеры подписывались только на одно путешествие, в котором участвовали несколько кораблей. Такая схема позволяла снизить риски для акционеров. Дивиденды за корабли, которые участвовали в путешествии, выплачивали через год или около того, в зависимости от скорости перемещений. Однако неожиданно возникла проблема. Торговцы начали враждовать друг с другом. Поскольку награда купцов одной компании на разных судах зависела только от успешности их собственного плавания и не была привязана к другим командам, у них не было стимула сотрудничать. Более того, они часто обманывали друг друга. Заключали побочные сделки с иностранными купцами ради личной выгоды или предоставляли неверную информацию, чтобы сбить других мореплавателей с курса. Как на собственном опыте убедился Джон Журден, порой такая напряженность перерастала в стычки.[77]

Пока Журден отсутствовал, купцы Ост-Индской компании поделились на враждующие группировки. Члены Шестого и Восьмого путешествия организовали свои торговые посты в противоположных частях города. Обе стороны утверждали, что имеют право на содержимое складов компании и на прибыль, которую они получат, когда доставят груз в Лондон. Журдену удалось примирить группировки, хотя небольшая стычка с применением мечей, пистолетов и алебард все же случилась. К счастью, никто не пострадал, и в течение следующих двух недель все пришли к соглашению. Но Журден и его коллеги благодаря этой ситуации осознали одну вещь: их форму инвестиционного холдинга нужно совершенствовать[78].

В 1614 году Ост-Индская компания отказалась от системы separate voyages. Вместо этого было создано акционерное общество, которое предоставило акционерам право собственности на саму компанию, а не только на ее часть. Вследствие таких изменений дела Ост-Индской компании резко пошли вверх. Вскоре она стала самой богатой и могущественной корпорацией в мире и на протяжении следующих двух столетий господствовала над мировой торговлей. Успехи Ост-Индской компании способствовали расцвету лондонских финансовых рынков. В ближайшие десятилетия на Обменном переулке появилась оживленная фондовая биржа. В кофейнях стали вывешивать котировки акций на всеобщее обозрение, а для обслуживания инвесторов в Англии возникла целая индустрия биржевиков, брокеров и банкиров. И все это благодаря историям бесстрашных искателей приключений, таких как Джон Журден, которые за тысячи миль от дома испытывали судьбу, совершали ошибки, боролись со страхом и жадностью. Они на собственном опыте узнавали, что работает, а что нет в эпоху зарождения капитализма.

* * *

Сегодня акции играют настолько важную роль в нашей жизни, что трудно даже представить себе мир, в котором их не существует. Каждый день газеты и новостные каналы с жадностью рассказывают о скачках значений индекса Доу Джонса, о первичных публичных предложениях (IPO) и биржевых фондах, о подъемах и спадах. Тысячи инвестиционных банкиров и управляющих хедж-фондами по всему миру зарабатывают на жизнь, сидя в своих офисах и занимаясь покупкой и продажей активов. Рабочие вкладывают свою заработанную тяжелым трудом зарплату в пенсионные фонды и фондовые рынки с верой в то, что когда-нибудь это обеспечит им безбедную старость. Наши надежды и мечты глубоко заложены в идею акций.[79]

Однако по своей сути все это простая концепция, разработанная корпорациями для корпораций. Акция представляет собой долю собственности. Если у корпорации есть 100 акций и вы владеете 50 из них, то вам принадлежит 50 % компании. Это означает, что вы обладаете половиной того, на что имеют право ее владельцы. Хотя права и обязанности акционеров – это сложный юридический вопрос, ему посвящены целые трактаты. Можно сказать, что акции предоставляют владельцам две основные категории прав. К первой относятся экономические права, которые дают возможность иметь долю в прибыли компании. Ко второй – право голоса, которое позволяет участвовать в принятии решений, как управлять компанией. Все это кажется очень банальным и обыденным.

Впрочем, у акций есть одно большое достоинство и один большой недостаток. Достоинство заключается в том, что они предоставляют своим владельцам ограниченную ответственность. И это просто удивительно. Вы владеете компанией, но не несете ответственности за ее действия. Если Apple выпустит телефон, который может самовоспламениться, акционеры компании не обязаны возмещать ущерб пострадавшим. Если Apple уличат в нарушении законов о защите персональных данных, акционеры не станут выплачивать штрафы. Если Apple не расплатится со своими кредиторами, акционеры не будут компенсировать убытки. С точки зрения капиталиста, желающего вложить свои средства, трудно найти что-то лучше, чем акции, где он не подвергается никакому риску, но получает все преимущества.

Или, по крайней мере, бо́льшую часть преимуществ. Огромный недостаток акционерной системы заключается в том, что она разрывает связь между владением и управлением. Акционеры номинально владеют компанией, но оперативный контроль над ней осуществляет группа директоров, между которыми может возникнуть конфликт интересов. Ранее мы уже обсуждали, что акционеры имеют право голоса при управлении корпорацией. Но это не совсем так. Принимать решения они могут лишь в некоторых вопросах, далеко не во всех. Фактически единственный вопрос, в решении которого владельцы акций регулярно участвуют, это выборы совета директоров, которые проводятся всего один раз в год. После их завершения акционеры сидят сложа руки до следующих выборов, практически не принимая участия в реальном руководстве компанией. В этом смысле корпоративная демократия очень похожа на реальную демократию. Хотя нам нравится говорить о ней как о правлении народа, на практике это правление избранных представителей, за которых граждане периодически голосуют. Точно так же мы говорим об акционерах как о владельцах корпорации. На самом деле в наше время они в значительной степени пассивны и зависимы от решений профессиональных руководителей, с которыми большинство никогда не встречались и даже не знают об их существовании. Акционеры могут владеть компанией, но в основном они к ней практически непричастны.

Однако это не означает, что акционеры не заинтересованы в акциях. Напротив, люди уделяют им столько внимания, что появилась теория, которая описывает последствия этой коллективной одержимости. Теория эффективного рынка, где вся доступная информация о компании закладывается в цену ее акций. Это поразительная идея. Не просто некоторые сведения, не просто значительная часть информации, а вся информация, любого рода каким-то образом мгновенно собирается и учитывается в цене акций компании сразу же, как появляется. Apple в этом году заработала больше, чем в прошлом? Учтено. Компания планирует выпустить в сентябре более мощный iPhone? Учтено. У Тима Кука с утра заболела голова, и он не отвечает на письма? Тоже учтено. Одно из наиболее важных следствий теории эффективных рынков – тот факт, что ни один человек не может с точностью предсказать, как изменятся цены на акции в будущем. По определению, все данные, которыми располагает инвестор, как и любые другие сведения, уже отражены в цене акций. Гипотеза эффективных рынков капитала также подвергается критике. Одни утверждают, что не вся информация учитывается в ценах на акции. Другие ставят под сомнение скорость учета информации. Третьи утверждают, что стоимость акций колеблется под влиянием других факторов, таких как надежды, страхи и предубеждения, которые не имеют ничего общего с рациональным распространением информации. Сам факт существования этой теории и ее широкого признания среди финансистов подтверждает, что в нашем воображении акции имеют большую силу. Это своего рода всевидящие и всезнающие блюстители капитализма.

Последствия появления акций были внушительными и в то же время не всегда предсказуемыми. Можно подумать, что возникновение системы акций и фондовых бирж было неизбежно, что этого требовала наша приверженность капитализму. Однако такое решение не было логически просчитано, ко всему пришли опытным путем. Лучше всего понять, как мы оказались в этой точке, можно на примере судьбы одного из первых акционерных обществ, которое, вероятнее всего, оказало большее влияние на мировую политику, чем любое другое. Оно управляло государствами. Давайте вернемся к истории Ост-Индской компании.

Рассказ о том, как небольшая группа лондонских торговцев с Филпот-лейн превратилась в «величайшее общество купцов мира», – пожалуй, самая примечательная часть в истории корпораций. С 1600 по 1874 год, до того как Ост-Индская компания была окончательно расформирована, она прочно укоренилась в жизни людей по всему миру. Ее чай сделал Англию страной чаепитий, и именно его «Сыны свободы» сбросили в Бостонскую гавань 16 декабря 1773 года. Ее груз привел к войнам в Китае. Ее акции влияли на подъемы и спады зарождающейся Лондонской фондовой биржи, а ее кофе подавали в кофейнях Обменного переулка. Ее солдаты завоевали Бенгалию и стали причиной более чем 100-летнего господства компании над Индией. Дела ее, как и скандалы с ее участием, вдохновляли таких разных мыслителей, как Адам Смит, Карл Маркс и Наполеон Бонапарт. Трудно добавить что-то к оценке этого головокружительного взлета, которую дал Эдмунд Бёрк: «Конституция компании создавалась как право торговое, а обернулась правом государственным»[80].

Ост-Индская компания официально возникла в канун Нового 1600 года, когда королева Елизавета I выдала хартию «Компании купцов Лондона, торгующих в Ост-Индиях». Однако корни этой истории уходят далеко в прошлое, в самое зарождение эпохи Великих географических открытий. В 1498 году португальский мореплаватель Васко да Гама обогнул мыс Доброй Надежды на южной оконечности Африки и причалил к берегам Индии, где объявил, что прибыл «в поисках христиан и пряностей». Это путешествие ознаменовало начало новой эры в истории Европы: авантюристы пустились в путь через океаны земного шара в поисках богатств, которые, как они предполагали, можно найти в дальних краях. Следующее столетие португальцы доминировали в торговле с Востоком и поставляли на европейские рынки такие экзотические товары, как перец, мускатный орех и гвоздику[81].

Английские купцы знали, что торговля пряностями – дело прибыльное, но не подозревали насколько – до тех пор пока в 1587 году счастливый случай не пролил свет на португальскую монополию. В том году сэр Фрэнсис Дрейк, пират, который пользовался поддержкой правительства Англии, совершал набеги на испанское побережье, пытаясь замедлить строительство армады короля Филиппа II. В мае он напал на Кадисский залив и разгромил бо́льшую часть флота, чем, по его словам, «подпалил бороду королю Испании». Однако прежде чем вернуться в Англию, Дрейк решил проверить дошедшие до него слухи о богато нагруженном португальском галеоне «Святой Филипп», который возвращался из Индии. Говорили, что судно зимовало в Мозамбике и недавно отправилось в Лиссабон. Несмотря на то что припасы были на исходе, а команда измотана, Дрейк решил рискнуть и начал крейсировать у Азорских островов в поисках португальского корабля. В результате удачного стечения обстоятельств он заметил «Святого Филиппа», когда тот проплывал мимо побережья острова Сан-Мигель. Пират легко догнал и захватил судно, а затем отплыл на нем в Плимут, чтобы составить список добычи. До нас дошел поразительный перечень товаров, которые находились на корабле: ситец, набивные ткани, тафта, шелк, индиго, перец, корица, гвоздика, мацис, фарфор, селитра, пчелиный воск, мускатный орех и черное дерево. Внутри ларца таились еще бо́льшие сокровища: золотые цепи и браслеты, бриллианты, рубины, пояса из хрусталя, жемчужные кольца и кровавая яшма. Дрейк лично забрал ларец с драгоценным грузом, чтобы «собственноручно передать ее величеству». В общей сложности стоимость груза на «Святом Филиппе» составляла 108 049 фунтов стерлингов. Это астрономическая сумма, в пересчете на сегодняшний курс она равна примерно 25 миллионам долларов[82].

Находка Дрейка вызвала шок в лондонском купеческом сословии. Как писал ученый и историк Ричард Хаклюйт, «захват этой каракки вызвал в Англии два необычайных эффекта. Во-первых, он показал остальным, что каракки – не то, за что их принимали раньше <…>. Во-вторых, он ознакомил английскую нацию со спецификой, которая свойственна несметным сокровищам Ост-Индии. Это побудило и самих англичан, и их соседей из Голландии, людей столь же искусных в навигации и не менее отважных, чем португальцы, разделить с ними Ост-Индию».[83][84]

Вооружившись информацией о состоянии, которое можно было сколотить в Ост-Индии, группа лондонских купцов объединилась и обратилась к королеве Елизавете I с просьбой выдать хартию для создания новой компании – «Компании купцов Лондона, торгующих в Ост-Индиях». В то время создать корпорацию было возможно только после одобрения короны, реже – парламента. Это было не право, а привилегия. Королева удовлетворила просьбу купцов в последний день 1600 года и сделала 218 человек «единым Юридическим и Политическим лицом, как Делом, так и Именем» и, что немаловажно, предоставила им монополию на всю торговлю между Англией и Ост-Индией. Широта таких привилегий была поразительной. Хартия предоставляла компании исключительное право «использовать торговый поток <…> в упомянутую Ост-Индию и из нее, в страны и части Азии и Африки, а также на все острова, порты, гавани, города, бухты, поселки и другие места Азии, Африки, Америки за мысом Бона-Эсперанса до Магелланова пролива». Другими словами, Ост-Индская компания имела исключительные права на торговлю с любыми народами, которые проживали к востоку от мыса Доброй Надежды на южной оконечности Африки и к западу от Магелланова пролива на южной оконечности Южной Америки. Одним росчерком пера чуть более двухсот человек в Лондоне получили контроль над торговой территорией, которая охватывала бо́льшую часть земного шара.

В обмен на эту огромную привилегию в хартии были четко прописаны обязанности компании. Она должна была способствовать величию Англии. В документе говорилось, что королева предоставляет купцам их права «во имя чести нашего королевства Англии, а также развития нашего мореплавания». Даже брендинг Ост-Индской компании отражал ее связь с английской нацией. Для фирменной печати выбрали изображение двух золотых львов, которые держат щит с изображением трех кораблей под английским флагом и надписью «Deo ducente nil nocet» – «Богом направляемому ничто не навредит». Такая явная связь между корпорацией и короной побудила Уильяма Блэкстона написать в своих «Комментариях», что корпорации создаются «на благо общества»[85].

Основатели Ост-Индской компании были весьма разносторонними людьми. Среди них был Томас Смайт, купец, который сделал состояние на торговле шелком и бархатом, а в дальнейшем занялся политикой, получив должность лондонского шерифа. Он стал первой главой компании, а его дом на Филпот-лейн служил неофициальной штаб-квартирой в первые годы ее существования. Также был Джон Уоттс, богатый судовладелец, который сражался против «Непобедимой армады». Испанский посол в Англии однажды назвал его «величайшим пиратом за всю историю королевства». Был и Эдвард Михельборн, солдат, авантюрист, который отчаянно питал надежды стать командующим первого путешествия Ост-Индской компании на Восток. Когда эти надежды не оправдались, он создал конкурирующую организацию и был исключен из Ост-Индской компании, «лишенный свободы и привилегий этого товарищества наравне с возможностью извлекать из него какую-либо выгоду или прибыль». Список основателей наполнен также другими купцами и торговцами с различными скелетами в шкафу.[86][87]

Новоиспеченным капиталистам потребовалось совсем немного времени, чтобы приступить к освоению «приобретенных» территорий. 13 февраля 1601 года, спустя чуть более месяца после того, как получила хартию, компания отправилась в свое первое плавание в Ост-Индию и взяла курс на Индонезию с ее предположительно богатыми запасами перца. Приключения, случившиеся во время их первого плавания, похожи на сюжеты романа Джонатана Свифта. Флот состоял из четырех кораблей: «Гектор», «Сьюзан», «Восхождение» и «Красный дракон», который изначально назывался «Бич злобы», но был переименован, поскольку это название было сочтено слишком воинственным для торговой компании. Они вмещали 480 человек и не менее 38 пушек. Командир плавания Джеймс Ланкастер предусмотрительно взял на борт «Красного дракона» бутылки лимонного сока, чтобы защититься от цинги, но остальные корабли не последовали его примеру. К тому времени, когда флот достиг мыса Доброй Надежды, более 100 моряков погибли и множество людей заболело.

Изможденные путешественники бросили якорь в бухте Салданья, где столкнулись с местным племенем, у которого попытались выторговать провизию. До нас дошел рассказ об этой встрече только с британской стороны, поэтому он однобокий и, как и многие другие рассказы того времени, полон невежества и предрассудков. Вполне возможно, что это была группа скотоводов кой-коин, которые жили в этом регионе на протяжении многих веков. «У всех людей здесь коричневатый цвет кожи, средний рост, они быстроноги, склонны к собирательству и воровству, – писал один из моряков Ост-Индской компании. – Их речь гортанная, и в ней так много щелкающих звуков, что за семь недель, которые мы пробыли в этом месте, наши лучшие умы не смогли выучить ни одного слова на их языке». В конце концов торговцы нашли решение проблемы. Ланкастер «говорил с ними на животном языке, который остался неизменным после Вавилонской путаницы. “Му-у-у” означало коров, “бе-е-е” означало овец, и этот язык народ хорошо понимал без всякого переводчика». Спустя пару приятных недель, проведенных в Салданье, купцы отправились дальше и 5 июня 1602 года прибыли в Ачех, провинцию Индонезии. Они добрались туда через 16 месяцев после отплытия из Англии[88].

Правитель Ачеха, Аладдин Шах, встретил их парадом, в котором принимали участие трубачи, барабанщики и даже слоны, после чего состоялся роскошный пир и, в довершение всего, тигриный бой. На острове компания закупила перец, гвоздику, мацис и мускатный орех, открыла фактории – торговые посты – на Яве и Островах пряностей. Когда мореплаватели обнаружили, что неподалеку находился португальский корабль с текстилем из Индии, они отправились его захватывать. Аладдин Шах, узнав об этом, попросил привезти ему «прекрасную португальскую деву». Но Ланкастер отказался, дипломатично заявив, что «не было ни одной столь достойной девы, чтобы стать ему даром».

Путешествие обратно в Англию было полно бурных событий. Корабль «Красный дракон» потерял штурвал и едва не затонул во время сильного шторма у мыса Доброй Надежды. Но последние суда наконец прибыли домой 11 сентября 1603 года – спустя два года и шесть месяцев после отплытия. За это плаванье пришлось заплатить высокую цену: погибло 182 человека из 480. Но и выгода была велика. В общей сложности инвесторы получили 300 % прибыли от вложенных средств[89].

Начало Ост-Индской компании было успешным. В последующие годы они отправят еще много кораблей в Ост-Индию, и состояние корпорации будет расти. Во многих из этих путешествий принимал участие «Красный дракон», на котором в 1607 году у берегов Сьерра-Леоне прошла первая документально зафиксированная постановка «Гамлета». В общей сложности он совершил пять путешествий, прежде чем был потоплен голландцами в 1619 году. В целом торговля с Ост-Индией была достаточно прибыльной. Пряности можно было купить за гроши у иностранцев и перепродать в Лондоне с наценкой, во много раз превышающей первоначальную стоимость. 10 фунтов мускатного ореха на островах Банда стоили менее полпенни, а 10 фунтов булавы – менее пяти пенсов. В Англии их можно было продать за 1,6 и 16 фунтов стерлингов соответственно, то есть прибыль составляла 32 000 %. Первые инвесторы неизменно получали высокие доходы. В период с 1601 по 1612 год доход на капитал составил 155 %. Прибыль от продажи гвоздики в третьем плавании составила более 200 %. В период с 1613 по 1616 год доходность компании составила 87 %[90].

Однако торговля пряностями всегда осложнялась наличием крупного и жестокого конкурента – Голландской Ост-Индской компании. Голландцы прибыли в Ост-Индию раньше англичан, в 1596 году. Они яростно защищали свою территорию, не пускали на острова Британскую Ост-Индскую компанию и всячески препятствовали ее деятельности. Подход голландцев был откровенно воинственным. В 1614 году один из руководителей их компании, Ян Питерсоон Коэн, обратился к совету директоров в Нидерландах с письмом, в котором изложил свою теорию ведения бизнеса. «Мы не можем вести торговлю без войны, равно как и войну без торговли», – резюмировал он. Британская Ост-Индская компания не была готова к такой беспощадной конкуренции и регулярно проигрывала голландцам. Окончательный удар по ее торговле пряностями был нанесен в 1623 году. Японский ронин (самурай без господина), который работал в Голландской Ост-Индской компании на острове Амбон (современная Индонезия), сообщил руководству, что английские торговцы замышляют захват их крепости. Голландцы арестовали, пытали и казнили 10 сотрудников Британской Ост-Индской компании. Амбонская резня стала для англичан звоночком – совет директоров с неохотой пришел к выводу, что у компании мало средств, чтобы отражать атаки, и нет надежды на то, что она сможет отвоевать у голландцев контроль над торговлей пряностями[91].

Не падая духом, Ост-Индская компания переключилась на новый регион, который выглядел еще более прибыльным, чем Острова пряностей. Индия. Империя Великих Моголов создала огромную текстильную промышленность и производила самые качественные в мире шелк, набивные ткани и хлопок. Кроме того, могольские императоры охотно торговали с иностранными предприятиями. Вскоре компания открыла фабрики по всему побережью: в Сурате, Каликуте, Бомбее, Мадрасе, Масулипатаме и Калькутте. К 20 годам XVII века она экспортировала из Сурата в Англию около 220 000 кусков материи в год, а к 1684 году – 1,76 миллионов[92].

Внезапный приток товаров из Индии привел к изменениям в различных сферах жизни Англии – от языка до моды и политики. В лексикон стали входить слова «бандана», «калико», «ситец», «дангари», «сирсакер». Все они произошли от индийских слов, которые обозначали эти изделия. Индийский ситец оказался настолько популярными, что его стала носить даже королева. Даниэль Дефо, автор романа «Робинзон Крузо» и внимательный исследователь английской культуры, прокомментировал изменения, которые происходили в его стране. «Одержимость этих людей товарами из Индии дошла теперь и до набивных тканей, которые раньше использовались для пошива стеганых одеял и одежды детей низшего сословия, – отмечал Дефо. – Сегодня они пользуются признанием даже среди наших красавиц. Влияние моды так велико, что мы стали свидетелями того, как знатные особы щеголяют в индийских одеждах, хотя раньше их дозволялось носить только служанкам». Политик Джон Бланш писал, что индийской моде «невозможно противостоять», и призывал англичан «вызволить наших женщин из-под власти Индии». По этим комментариям видно, что далеко не все высоко оценивали успехи Ост-Индской компании. Сильнее всего ее подвергали критике представители английской шерстяной промышленности, работники которой опасались, что импорт высококачественного индийского текстиля станет угрозой их существованию. Ткачи, прядильщики, красильщики и пастухи объединили усилия и обвинили компанию в том, что она ущемляет их в правах и уничтожает рабочие места в стране. На протяжении следующей половины века политическое давление усиливалось, пока в 1696 году палата общин не выдвинула законопроект, который запрещал компаниям ввозить из Индии шелк и ситец. Когда палата лордов отклонила его, тысячи возмущенных лондонских ткачей вышли на шествие к Вестминстеру в знак протеста. По пути они выломали дверь Ост-Индского дома – лондонской штаб-квартиры компании – и разграбили резиденцию заместителя управляющего компании. Для защиты домов других руководителей пришлось привлекать британских солдат. В конце концов ткачи добились своего. В 1700 году парламент принял Закон о ситце, который запрещал ввоз набивных тканей.[93][94]

В процессе своего стремительного развития Ост-Индская компания заново открыла многие черты корпоративной жизни, которые были заложены еще древнеримскими societates publicanorum и флорентийским банком Медичи. Ее торговая империя раскинулась на бо́льшую часть земного шара, и управляла ею небольшая группа людей в одном здании Лондона. Поэтому необходима была система сдержек и противовесов, которая могла гарантировать, что сотрудники по всему миру будут яро отстаивать интересы компании. Совет директоров регулярно собирался в Ост-Индском доме. Крупные зарубежные филиалы контролировали местные управляющие и государственные служащие. Была разработана развитая система учета, в соответствии с которой менеджеры должны были вести подробные списки содержимого складов и условий контрактов. Для предприятия XVII века это был поразительный уровень эффективности.

Но одним из важнейших нововведений Ост-Индской компании стала идея акций. Это было не первое акционерное общество в Англии – другие были созданы еще в середине XVI века, – но, безусловно, самое успешное. Акционерное общество обладало тремя ключевыми преимуществами перед более распространенным типом – товариществом. Инвесторы несли ограниченную ответственность, и их не могли обвинять в убытках компании. Акции могли свободно продаваться среди населения, что позволяло привлекать средства от более широкого круга лиц. Компания имела стабильный источник капитала, и, следовательно, бизнес можно было рассматривать в долгосрочной перспективе. Все эти качества были крайне важны Ост-Индской компании, которой требовалось финансирование для поставки и оснащения кораблей, окупить которые можно было только через два года и больше. Как объяснили купцы в своем первоначальном обращении к королеве, «ведение торговли на столь отдаленную перспективу не может регулироваться иначе, чем совместными усилиями акционерного общества»[95].

Идея «совместных усилий», заложенных в акционерное общество, была привлекательна. Но потребовалось некоторое время для того, чтобы понять, как это будет работать на практике. Становление общества было сопряжено с подковерной борьбой. Один из примеров – история Джона Журдена и его коллег-бунтовщиков. Другой пример связан с установлением отношений между акционерами и менеджерами. Акционеры формально владели компанией, о чем свидетельствует их первоначальное название – Собрание собственников, но, как правило, не участвовали в ее управлении. Вместо этого руководство передавалось группе директоров или «комитетам», которые были известны как Собрание комитетов. Это создавало внутреннее противоречие. Менеджеры принимали решения, но львиная доля прибыли от этих решений доставалась акционерам. Как инвесторы могли быть уверены в том, что менеджеры старательно выполняют свою работу и добросовестно распоряжаются их деньгами? И какие гарантии достойной платы за труд были у менеджеров?

Поначалу из-за этого конфликта возникали причудливые механизмы работы. Акционеры имели право избирать директоров, только если владели определенным количеством акций – как правило, на сумму не менее 500 фунтов стерлингов. У каждого был только один голос, независимо от того, владел ли он акциями компании на сумму 500, 1000, 10 000 или более фунтов стерлингов. Как и следовало ожидать, это правило привело к определенным махинациям со стороны инвесторов. Иногда они «делили» свои акции на части по 500 фунтов стерлингов, а затем передавали их в собственность друзей, членов семьи или коллег, тем самым увеличивая свое количество голосов. Собрание комитетов, члены которого избирались акционерами и управляли делами компании, состояло из 24 директоров, которых выбирали из числа самых богатых инвесторов. Для того чтобы претендовать на этот пост, акционеру необходимо было владеть акциями на сумму не менее 2000 фунтов стерлингов. Затем избранные члены определяли управляющего, фактически председателя совета. По мере роста Ост-Индской компании, директора приобретали огромное влияние не только в самой компании, но и в британском обществе в целом. Их полномочия в области попечительства и политики могли определять судьбы семей, и они часто использовали свои возможности в интересах друзей, коллег и родственников. Чтобы не было укрепления власти, директора могли занимать свои посты только четыре года подряд, после чего должны были уйти в отставку как минимум на год.

Такая схема, несмотря на ее необычность, довольно хорошо справлялась с худшими опасения акционеров, и совет директоров Ост-Индской компании работал на редкость слаженно. Заседания проводились еженедельно, как правило, каждую среду в новом Ост-Индском доме на Лиденхолл-стрит. Они проходили под руководством председателя, который распределял важные задачи между небольшими группами директоров. В их обязанности могли входить вопросы корреспонденции, казначейства, складов или счетов.

После того как определились с выбором стратегии ведения бизнеса, директора рассылали письма своим зарубежным филиалам с заказами, в которых указывали, что и по какой цене необходимо купить. У каждого торгового поста, или фактории, был свой президент, в обязанности которого входило выполнение этих приказов. При этом то, как выполнять требования директоров, оставалось в значительной степени на усмотрение самих руководителей фактории, и в результате они могли сколотить целое состояние. Элайху Йель занимал пост президента Мадрасской фактории с 1687 по 1692 годы и за время своей работы принял участие в ряде сомнительных сделок, которые были выгодны ему самому, а не компании. Возможно, он участвовал в работорговле и, конечно, использовал средства компании для частных спекуляций. В конце концов руководство отстранило его от должности, но к тому времени он успел нажить состояние. Йель вернулся в Лондон очень богатым человеком. В 1718 году он передал комплект книг в дар недавно основанному университету в Нью-Хейвене, который вскоре был переименован в Йельский в его честь.

Чтобы свести случаи нарушения дисциплины за рубежом к минимуму, Ост-Индская компания требовала от иностранных постов вести тщательный письменный учет всех происшествий. Президент каждой фактории обычно формировал совет, в который входило от шести до девяти человек, как правило старших управляющих. Они регулярно собирались для обсуждения дел. В Мадрасе совет проходил каждую среду в шесть часов утра, пока не наступала удушающая жара, характерная для тропического города. Все решения записывались в журнал компании под названием «Книга записей и консультаций», который периодически просматривал совет директоров в Лондоне. Эти книги стали бесценным источником информации для главного офиса, а также для всех желающих узнать о жизни за границей. Корреспонденты ничего не утаивали. В письме 1718 года лондонская коллегия упрекала совет Мадраса в том, что сотрудники слишком много тратят на спиртное за «общим столом», за которым обедают представители компании. «Это дикость, при мысли о которой каждый из вас должен краснеть – отдавать по девять пагод за бёртонский эль. Если вам необходимо пить такие напитки по таким ценам, удовлетворяйте свой вкус за свой счет, а не за наш». Еще одно письмо – от Собрания комитетов Бенгальскому собранию, – в котором критикуют плохое ведение учета, гласит:

«За эти годы учетные книги раздулись до небывалых размеров из-за множества бесполезных глав. Это, а также вольности, допущенные вами при создании бесчисленных записей для личного удобства отдельных лиц, привели к неразберихе и путанице. Ваши книги, как правило, некачественно переписываются, записи часто стираются, корреспонденция опускается, а также совершаются другие непростительные нарушения. Виновный в любом из этих случаев, а также тот, кто ставит под ними свою подпись в качестве эксперта, несомненно, прочувствует силу нашего негодования. <…> Протоколы заседаний в течение нескольких последних лет записывались так отвратительно, что многие моменты невозможно разобрать. Указатели часто отсутствуют. Записи, как уже было отмечено, либо не ведутся своевременно, либо не передаются нам. Говоря коротко, небрежность и неаккуратность, с которой организуется деятельность во всех отраслях в вашем отделении, позорят тех, кому доверены наши дела. Вы, как наши заместители, должны быть примером порядка, методичности и прилежности. Младших служащих следует учить послушанию и строго следить за тем, как они придерживаются своих обязанностей. Нерадивых наказывать, а если назидание не помогает, то отстранять от службы до нашего благоволения»[96].

Однако следить за поведением служащих, находящихся за тысячи километров, было нелегко, и разного рода вольности и разврат стали проблемой как для местного населения, так и для руководства компании. В 1676 году священник форта Сент-Джордж обратился к совету директоров с письмом, в котором жаловался на буйное поведение служащих Ост-Индской компании и просил о помощи. «Из ваших глаз били бы фонтаны слез, узнай вы взаправду, насколько бесчестят Бога, порочат Его имя, попрекают религию в кругу язычников своими низкими поступками многие из ваших слуг», – писал он. Также священник убедительно просил руководство компании внимательнее относиться к качествам отправляемых за границу служащих, поскольку те, кого он видел, занимались самыми непотребными делами.

«Сюда приезжают тысячами убийцы, воры, паписты, некоторые притворяются холостыми и неженатыми, однако в Англии у них были одни жены, а здесь они женились на других и жили в прелюбодеянии. Есть также те, кто, напротив, выдают себя за женатых, но ходят странные подозрения, что они никогда не были женаты. <…> Есть еще писари, образ жизни которых не просто позорит христианскую религию, а которые настолько грешны в своем пьянстве, что некоторые из них играют в азартные игры на выпивку, а затем бросают кости, чтобы выбрать того, кто будет платить, а иногда и того, кто должен пить. И так некоторые из них упиваются до тех пор, пока не станут хуже зверей. Иные гордятся тем, что заставляют других пить до беспамятства, а затем раздевают их догола и в таком виде несут по улицам к их жилищу»[97].

Для лучшей дисциплины в коллективе компания ввела в своих зарубежных офисах строгую иерархию, которая предусматривала постепенное повышение зарплаты и обязанностей, а также продвижение по службе в зависимости от хорошего поведения. Новых сотрудников назначали «писарями» (фактически клерками), на этой должности они оставались в течение пяти лет, после чего могли быть повышены до должности старшего управляющего. Через три года старших управляющих переводили в купцов. Если очень повезет, то купца могли включить в состав президентского собрания или, более того, сделать президентом. В 1764 году компания даже создала своеобразный этический кодекс, запрещающий получать подарки свыше определенной суммы[98].

Со временем упор Ост-Индской компании на иерархии и структурности стал мощным стимулом для роста. Бизнес компании неуклонно расширялся, и в итоге охватил, казалось бы, все существующие в мире виды торговли. Первоначально Ост-Индская компания занималась пряностями, такими как перец, корица и мускатный орех, затем начала торговать индийским текстилем, чем навсегда изменила стиль и моду Англии. Вскоре после этого она перешла к торговле чаем и к середине XVIII века импортировала три миллиона фунтов чайных листьев в год. Томас Твайнинг, знаменитый торговец чаем, одно время тоже был членом корпорации. Затем компания занялась селитрой (важной составляющей пороха) и кофе. Также она занималась работорговлей и отправила около 3000 рабов в разные страны – от Гоа до острова Святой Елены. В результате такой деятельности компания создала сеть представительств по всему миру. Первые фабрики располагались на Яве и Островах пряностей. К началу 1700-х годов у компании были базы по всему побережью Индии. Она направила своих представителей в Японию, Китай, Сингапур, Басру (современный Ирак), Гомбрун (современный Иран) и Мокку. Это был источник глобального влияния[99].

На родине Ост-Индская компания способствовала развитию одного из ключевых институтов Лондона – фондовой биржи. Акционерные общества характеризовались своей способностью получать доступ к рынкам капитала, то есть к деньгам других людей. Для этого им был необходим способ надежного поиска инвесторов. Решением этой проблемы стала фондовая биржа. В первые годы существования Ост-Индской компании покупку акций осуществляли на Королевской бирже, где происходили торги и обмен. Она находилась во внушительном каменном здании на Корнхилл-стрит. Но вскоре стало ясно, что биржевые брокеры – класс посредников, который возник для того, чтобы соединять продавцов акций с покупателями, – своим буйным поведением нарушают работу Королевской биржи. Поэтому бизнес переместился на Биржевую аллею. По стечению обстоятельств на той аллее располагались кофейни, излюбленные брокерами. Им нравилось ощущать прилив энергии от кофеина и волну опьянения от алкоголя – в то время в кофейнях подавали не только кофе. Вскоре эти заведения превратились в места шумных встреч, где жители Лондона могли остановиться, чтобы выпить чашечку кофе, почитать газету и обсудить деловые вопросы дня. В частности, одна из таких кофеен, «Кофейный дом Джонатана», приобрела репутацию лондонского центра стремительно развивающихся рынков капитала, и к 1698 году там регулярно вывешивались котировки акций. Началось время, когда Лондон стал центром международных финансов[100].

С появлением биржи возникло и другое, менее приятное явление – манипулирование рынком. Одним из самых злостных нарушителей был Джозайя Чайлд, который был директором, председателем совета директоров и крупнейшим акционером Ост-Индской компании с 1670-х по 1690-е годы. Ранее Чайлд основал Королевскую африканскую компанию и руководил процессом работорговли. На должности директора он приобрел репутацию сурового приказчика. Письмо с упреками в адрес мадрасского офиса поможет составить представление о стиле его руководства: «Огромная проблема, с которой мы столкнулись, заключается в том, что вы не можете избавиться от своих старых методов и от своей бесцеремонной манеры вести записи, а также извращать, перевирать, откладывать до последнего или игнорировать наши понятные и прямые приказы, как если бы вы были не подчиненной, а равной нам силой». Он осыпал своих сотрудников оскорблениями и в то же время упражнялся в искусстве манипулировать акционерами. Так Даниэль Дефо объяснил его стратегию, построенную на слухах и тайных покупках:

«Если мы доверимся словам тех, кто еще помнил механизмы и уловки родоначальника спекуляций на бирже, сэра Джозайи Чайлда, то услышим занятный рассказ о том, что по приказу частного руководства в Ост-Индии писались отчетные письма об утере кораблей, которые на самом деле достигли своего пункта назначения, и о прибытии кораблей, которые пропали в море. О войне с Великими Моголами, когда на самом деле поддерживался мир, и о перемирии, когда 100 000 человек империи обрушили свою мощь на бенгальскую факторию. Эти слухи, тщательно продуманные, пускали в целях изменения курса акций, чтобы он мог купить их дешевле или же продать дороже»[101].

К концу столетия чиновники были настолько обеспокоены совершением сделок на основе закрытой информации и манипуляциями на фондовых биржах, что опубликовали обличительный отчет о «нынешнем состоянии нашей торговли», которое, по их мнению, действительно было очень плохим – и все из-за изобретения акций. Члены Торговой комиссии в отчете за 1696 год писали: