Царская невеста. Я попала. Книга 2

Глава 1

Ноги не держали, и я почти повалилась на стул, не сдержав вздох облегчения.

– Откуда вернулась? – все-таки решила уточнить.

– Ну а куда ходила-то? В соцзащиту? Поликлинику?

Я схватила пьяницу за ворот грязной рубахи и развернула к себе:

– Посмотри на меня хорошенько! Узнаёшь?!

Тот подслеповато щурил глаза, таращился на меня мутным взглядом, и, наконец сфокусировав зрачки на моём лице, проблеял:

– Нееее, а ты кто? Я думал, Зинка…

– Какая я тебе Зинка, придурок! Трезвей давай! У меня к тебе вопросы и просто так я не уйду!

Мой учительский тон и самоуверенность подействовали на него отрезвляюще. Я же сама будто бы наблюдала за собой со стороны. Кто эта смелая тётка, я? Насмотрелась боевиков и теперь готова укокошить беднягу скалкой?

– Ч-что в-вы от меня хотите? – промямлил Ёська и как-то съежился, прямо на моих глазах.

– Ты работал на скорой в мае того года?

– Р-р-работал, – начал он заикаться, серея на глазах.

– Смену свою последнюю помнишь? – шипела я ему прямо в лицо.

– Д-д-да, – неуверенно кивнул он.

– Помнишь, как троих чуть на тот свет не отправил? – давила безжалостно, хотелось врезать по пьяной морде.

– П-п-помню, – ещё тише сказал Ёся.

– Так вот я – одна из них!

Мой подопытный повалился на колени, вознёс руки к небу и заорал:

– Слава те господи, живая! – начал хватать меня за ладони и целовать их, поднося к заросшему лицу и дыша на меня перегаром. – Настоящая! Училка же, да?

– Да, – рявкнула я и подняла его за шиворот, усадив на табуретку. – Рассказывай давай, как дело было.

Но тот, давясь слезами, нашаривал под столом бутылку и вытряхивал в рот последние капли.

– Я… я не могу, – проныл он. – На сухую не могу, до сих пор ведь себя кляну, что угробил людей… Вот если бы ты мне пивка принесла, я бы сразу всё вспомнил.

– Хрена тебе лысого, а не пивка! – заорала я, вспоминая про скалку. – Сейчас тебе вытрезвитель вызову, там живо на ноги поставят!

– Н-не надо, – закивал тот. – Мне бы водички хоть, а то вот… рыба солёная, три дня ничего другого в рот не брал.

Мда, если этот задохлик двинет сейчас кони, то я навсегда застряну в этом веке. Придётся приложить усилий чуть больше, чем я планировала.

– Ты идёшь сейчас в душ, а я тебе еды принесу. Моешься хорошо, понял?

Тот закивал и поднялся на ноги. Я потащила его в грязную ванную, проверила наличие воды и велела ему лезть под душ.

Сам же подошла к входной двери, увидела ключ, воткнутый в скважину замка, вытащила его и, не долго думая, вышла в подъезд и закрыла его снаружи, чтобы не сбежал.

Ближайший супермаркет находился в получасе ходьбы от дома Ёси. Понятно, почему тот бегал в ларёк. Набрав полную корзину: мусорные мешки, щётка для пола, тряпки, резиновые перчатки – три пары, бутылку белизны, три порции готовой еды в вакуумной упаковке, хлеб и бутылку минералки, я поплелась обратно.

К моему приходу Ёся был вымыт и даже переоделся в какую-то другую одежду. Я вручила ему мусорный мешок и велела собирать бутылки, а сама принялась мести пол, то и дело чихая. Вынесла мусор за дверь и оставила пока там.

Потом разогрела Ёсе обед в старенькой микроволновке, налила минералки и посадила есть. Сама в это время быстро помыла полы с белизной и сантехнику. По крайней мере, теперь точно не подхвачу никакую заразу.

Квартира у Ёси была хоть и старенькая, но со следами былой роскоши. Новый плазменный телевизор, капельная кофемашина на кухне, тонкий ноутбук в другой комнате и целый верстак с инструментами непонятного мне назначения. Было видно, что Ёся – не бомж, а просто ушедший в длительный запой человек.

Когда он поел, попил и перестал выглядеть так жалко, я насела на него по новой.

– Давай, рассказывай, что ты такого сделал, раз сразу троих за смену угрохал.

Ёся сидел, не поднимая глаз.

– Ну, говори! От этого жизнь моя зависит! – подогнала я его. Но он молчал. – Не молчи! Мне помощь твоя нужна! Я снова хочу туда, куда ты меня отправил. И срочно!

– А что, я куда-то тебя отправил? Ну, помимо комы? – оживился он.

– Давай дашь-на-дашь. Ты мне рассказываешь, что такого ты сделал и сможешь ли это повторить, а я тебе расскажу, куда ты меня отправил, и ещё тех двоих, что до сих пор валяются в коме.

Ёся улыбнулся и я поняла, что он не стар. Он не мог быть старше меня, потому что глаза его и кожа выглядели молодо. Просто очень запущено и неухоженно.

– Хорошо. В общем-то, я просто использовал дефибриллятор, который сам немного доработал…

– Что значит – доработал? – цепко выхватила из его речи главное.

– Ну… поковырялся немного дома, чтобы помощнее сделать. Я до этого работал в военной лаборатории, занимался исследованиями. Но меня выперли… за пьянку. И я продолжил исследования здесь.

Он показал глазами на верстак с инструментами. Меня разобрал смех. Какие исследования? Плотницкие? На гвоздях и деревяшках?

– А что ты хотел в дефибрилляторе доработать? Это же такая штука, которая током бьёт, да?

– Да. Ты вряд ли поймёшь, если я начну объяснять… Просто он барахлил, старенький был. Разряд через раз бил, а то и через два. А счёт иногда на секунды идёт, понимаешь? Вот я его и взял домой, покрутить, подразобрать, отремонтировать…

С ума сойти! Чувак стащил со скорой серьёзный медицинский аппарат, чтобы подразобрать! Как такое возможно?! Кто ему позволил?

Я почувствовала, что снова вспылила и заставила себя остановиться и подышать.

– Так, и что сделал в итоге? – гневно спросила я.

– Ну, я подкрутил болтики, кое-что добавил от себя, чтобы чуть мощность увеличить… и вот.

Он развёл руками, как ребёнок, который оправдывается перед всем классом, и замолчал.

– Что вот? Ну говори, почему я из тебя клещами тащу слова? Выкладывай всё! – я начинала закипать.

– Ну что выкладывать? Вызвали в школу, там училке плохо стало. Давление померили – зашкаливает, повезли на госпитализцию. В пути она потеряла сознание, потом перестала дышать. Я завёл дефбриллятор, бамкнул… ну, и… ты совсем отлетела. Я уж хотел фиксировать смерть, но в приёмном не дали. Положили под аппараты и сказали, что впала в кому…

– Так. А двое других? – грозно надвинулась я.

– А что двое… Перед тобой был священник, а перед ним пацанчик, навернувшийся с самоката…

– Давай уже по-порядку, а! Во сколько это было?

– Кто был? Пацанчик?

– Да! – рявкнула я.

– Ну, он был в обед, часов в четырнадцать… Батюшка через час… А ты в шестнадцать ноль-ноль.

– Ага, – одна мысль пришла мне в голову, но я пока не стала её озвучивать.

– И всех по одному сценарию ты бахал дефибриллятором?

– Ну да… Остальные лёгкие были. То ребёнок с температурой, то старушка с приступом хитрости…

– Да уж, повезло им, – хмыкнула я. – А потом что было? Кто-нибудь вообще сообразил, что происходит, отобрал у тебя дефибриллятор?!

– Да, меня сняли с дежурства и дефибриллятор забрали на экспертизу.

Так-с. Час от часу не легче.

– Расследование провели, отстранили от работы, комиссию собирали. А я и сам себе наказание! Как подумаю, что трёх человек угрохал, так сразу рука к бутылке тянется.

– Это ты себе больно приятное наказание придумал! Бутылка! Да тебя кастрировать надо, изобретатель хренов! Что за фигню ты прикрутил к аппарату?

– Ты всё равно не поймёшь!

– А дефибриллятор достать можешь?

– Да как? Откуда?

– Я не знаю откуда, но ты мне его достанешь! Иначе я сама тебе яйца отрежу!

– Да хорош мне угрожать уже! Лучше сама давай расскажи, чего тебе в кому захотелось.

Я хмыкнула, а потом расхохоталась.

– Хочешь услышать правду? Так слушай. Только за стул крепче держись, чтоб не грохнуться. Ты, паскуда такая, нас троих в прошлое отправил! На четыреста лет назад. Как в фильмах, понимаешь? Открываю я глазки, а у меня тело другое, страна другая, время другое! – я скатилась на визгливую истерику, но нервы уже отказывали. – Вокруг бояре, крестьяне, стрельцы и Бог знает кто ещё! Бегают, топорами кидаются, в Сибирь ссылают. Без айфонов и телевизора!

Ёся смотрел на меня во все глаза и не шевелился. Только шире и шире распахивал ресницы, и внутри его радужки разгорался огонёк интереса. Именно такие есть у всех безумных учёных.

– Четыреста лет назад? Погоди… Это 1625 что ли?

– Нет! – взвизгнула я и подпрыгнула. – 1616! А священника – в 1615! А мальчика Илью – в 1614 год. И болтались они там, выживали, пока я их не встретила. Надо же, трёх человек в прошлое отправил, и сидит тут бухает!

Я поняла, что по щекам текут слёзы, а всё тело бьётся в конвульсиях. Упав на продавленный диван, я зарыдала.

Ёся тихо сидел в уголке и пил минералку, трезвея на глазах.

– Тогда как ты вернулась? – тихо спросил он. – А эти двое… тоже ожили?

– Нет! – я села и стала вытирать слёзы кулаком. – Они всё ещё в коме. И всё ещё там, в семнадцатом веке! А я – здесь! А у меня там – муж и ребёнок!

И я зарыдала пуще прежнего. Мамочки, что мне делать?

А Ёся присвистнул.

– Так ты там успела уже… того? Ребёнка заделать? – удивлённо спросил он, а мне захотелось стукнуть его со всей дури специально принесённой скалкой.

– Это не твоё дело! Я хочу назад! – рыдала я.

– Так…, а как ты оттуда вернулась-то, а? – Ёся присел ко мне поближе и стал осторожно гладить по спине, готовый отпрыгнуть в случае чего.

– Меня там мо-о-о-олния уда-а-а-а-арила, – пробормотала я, всхлипывая, и уткнулась лицом в чистую Ёсину рубашку. – И я, наве-е-е-ерное, уме-е-е-ерла та-а-ам.

Он гладил меня по голове, но молчал. Да и что тут скажешь?

– Ты понимаешь, что это такое? Я подобрал такой разряд, который выбивает душу из тела и отправляет её в прошлое! А по какому принципу она попадает в тело? Нужно, чтобы обладатель тела тоже умер? Или… или его душа меняется местами с нашей? Да нет, дичь какая-то, наши-то тут, в коме лежат…

Ёся бормотал, а я снова медленно закипала. Учёный, блин! Хрен мочёный! У него тут научный интерес, а у меня вся жизнь там осталась!

Я вытащила телефон из задних карманов джинс, зашла на «Авито» и набрала в поисковой строке «Дефибриллятор». Вылезло кучу объявлений с надписью «Цена не указана», а в описании просили оставить контактные данные, чтобы выслать коммерческое предложение. Да уж, очевидно, что без медицинской лицензии никто мне не продаст оранжевый чемоданчик.

Я немного полистала объявления в надежде, что хоть кто-то продаёт сильно б/у аппарат по дешёвке, но ничего такого не нашла.

– Так, Ёся, как нам достать дефибриллятор?

– Никак, – последовал ответ.

– Да не может такого быть, мы же в России! Ну давай, вспоминай, списанные модели, пьющие сторожа, давние кореша…

– Ну достанем мы, допустим, устаревший аппарат. А дальше что?

– А дальше ты прикрутишь на него ту самую фигню, которая вышибает из людей дух, и снова отправишь меня в прошлое.

– А ты не боишься попасть в другое время?

– Нет! Если мы всё сделаем правильно… Нас всех откинуло назад на четыреста лет, верно?

– Да…

– Только Илью, которого ты реанимировал в 14 часов, закинуло в 1614-й. Фёдора, которого долбанул током в 15 часов, выкинуло в 1615-й. А меня, забрав со школы, отправил в 16 часов ровно в 1616 год. Сечёшь? Мы с тобой выберем время дня, и в 17 часов ты ударишь меня током. И я снова попаду в прошлое! Только в 1617, куда и хочу.

– А если ты где-то ошиблась? Может быть, там звёзды как-то не так легли, и тебя закинет на пятьсот лет назад! Или на триста? А может быть, вообще вперёд!

– Ты мне, давай, поговори ещё! Хватит болтать, давай ищи аппарат!

Я, как гончая, взявшая след, решила не слезать с Ёсика.

– Вставай, поедешь со мной. Глаз с тебя не спущу! Будешь, как привязанный, пока в прошлое не отправишь.

– Слушай, ну ты нормальная? Что мне мешает долбануть тебя током, чтобы ты копыта откинула, и делов-то?

– Скалку видел? Я тебе раньше яйца раскатаю и сосиску в тесто превращу! Поговори мне тут! Собирай давай трусишки, паспорт, телефон и поехали!

Я вызвала такси прямо к дому и затолкала туда Ёсю с большой спортивной сумкой впридачу. Выгрузившись у своего дома, затолкав в подъезд алкаша и закрыв за ним входную дверь на замок, я наконец-то выдохнула. Ключ повесила себе на шею и спрятала под майку. Теперь-то горе-изобретатель не сбежит!

Ёся с деловым видом расположился на моей кухне и открыл ноутбук. Я заглянула через плечо – какой-то документ с формулами, расчётами и таблицами. Он что-то быстро печатал, и имел очень занятой вид.

Я же снова проголодалась и решила заказать продукты из соседней «Пятёрочки». Так необычно было снова думать о том, что приготовить, как это есть. Однозначно – картошка! Чего мне не хватало в прошлом – так это её!

Потыкав в телефон и набрав полный набор продуктов, я с волнением проверила баланс на карте. Туда накапало прилично денег за моё отсутствие, видимо, с больничного листа. Главное, чтобы их хватило до момента, когда я снова вернусь к мужу и сыну. Потому что устраиваться снова на работу я не планировала.

Через два часа мы с Ёсей ужинали жареной картошкой с шампиньонами, уминали салат с огурцами, помидорами и сметаной, и запивали всё это какао с маршмеллоу. Ммм, вот по этому я тоже скучала!

Ёся попросил телефон и долго уламывал какого-то Михалыча продать нам дефибриллятор. Я была права – у него был друг-алкаш, который охранял никому не нужный склад какого-то секретного хлама. Зачем и почему там хранилось списанное медоборудование – непонятно.

Но за четыре бутылки водки и тысячу рублей он согласился отдать один дефибриллятор «напрокат». С обязательным возвратом. Угу.

Мы с Ёсей снова вызвали такси и смотались на окраину города, в промзону. Глядя в счастливые глаза горе-изобретателя, я поверила, что он не сбежит. Видимо, впервые в жизни у него что-то получилось, и он готов меня отправить на тот свет хоть десять раз, лишь бы подтвердить свою теорию. Или гипотезу. Или что ещё у него там.

Он долго торговался с Михалычем, которого я не видела в приоткрытую дверь. Потом они вместе зашли на склад, и через десять минут Ёся вышел с оранжевым аппаратом. Да! Не зря я в волнении ёрзала на заднем сиденье такси. Прибор у нас, а с ним – мой пропуск в счастливую жизнь.

Приехав домой, Ёся расстелил прямо в зале выданную загодя клеёнку, разложил инструменты из своей массивной сумки и уселся над аппаратом. Я же, открыв ноутбук, начала изучать всё, что смогла найти в Интернете про семнадцатый век.

Что могло мне понадобиться там? Какие знания? Немного растерявшись, я начала выписывать в тетрадь список войн, бунтов и эпидемий. Надо было запомнить места, от которых следует держаться подальше. И даты. А ещё изучить родовое древо Салтыковых, примерные даты жизни и причины, по которым люди, которых я знала, умерли. Вдруг я могу что-то сделать? А ещё бы подучить медицину и знания о травах.

Я тяжело вздохнула. Тут и жизни не хватит, чтобы всё предусмотреть. Сейчас главное было – верить, что у меня всё получится. Я попаду туда, куда надо, в нужное время и в своё тело, которое я успела полюбить.

Углубившись в конспект, я уже записывала третью страницу, когда услышала невнятное бормотание: «Так, измерить силу тока, рассчитать разряд. Одна штука или две?» Ёся увлечённо что-то откручивал, смазывал, привинчивал, измерял, заносил данные в компьютер. Получится ли у него?

В любом случае, даже если он промахнётся и отправит меня на тот свет, это будет лучше, чем прозябать здесь и понимать, что ничего не можешь сделать для того, чтобы вернуться. Это тебе не камни, через которые путешествовала Чужестранка. Захотел, приехал, захотел – уехал. Тут всё зависит от вот этой железной коробки и рук вот этого смешного человечка.

– Маша, кажется, готово, – вдруг раздался его звонкий голос. Он звенел от еле скрываемой радости и напряжения.

А я вдруг похолодела.

Глава 2

– Как готов? Совсем готов? – растерялась я.

– Ну вроде, – замялся Ёся и как-то неуверенно посмотрел на меня. – Когда будем пробовать?

Я помолчала. Мой мозг был погружён в поиск информации, и прямо сейчас нырять в прошлое я была не готова. Изобретатель расценил моё молчание по-своему.

– Ну… может быть, какую-нибудь мышку поймаем и жахнем?

– С ума сошёл? Где я тебе мышь найду? И потом… я что, похожа на мышь?!

– Н-н-нет, ты слегка побольше…

Мне захотелось подойти и врезать ему как следует, но я удержалась. «Крепостных будешь лупить, когда до имения доберёшься, ” – пробурчал внутри тоненький голосок. Я усмехнулась, но поспешила вернуться в реальность.

– Ёся, надо придумать, что делать с моим телом после того, как ты меня… отправишь в прошлое!

– Я за твоё убийство садиться не собираюсь! – категорично заявил он и начал собирать инструменты.

– Так вот и я об этом… Надо как-то подкинуть… э-э-э … меня назад к больнице. Чтобы снова к капельницам подключили, да к аппаратам жизнеобеспечения.

– А ты что, собираешься возвращаться? – вытаращился на меня народный умелец, заставив задуматься.

А и правда… Нужно ли мне держать своё тело в пригодном для жизни состоянии? Вдруг, что-то пойдёт не так? Если я очень захочу вернуться, а будет некуда…

А с другой стороны – кто меня оттуда отправит обратно? Бегать по полям за молниями? Боже, ну что за бред…

Но одна здравая мысль всё же пришла мне в голову.

– Ёся, ты пока сиди тут и продумай всё, что может пойти не так. Проверь по десять раз всю цепь, точно ли работает, как надо? А я пока съезжу к нотариусу, напишу завещание, разберу свои бумаги… Уходить, так по-правильному!

Ёся кивнул, проводив меня диким взглядом. А я порылась в комоде, нашла документы на квартиру, взяла свои сбережения и ушла из квартиры, хлопнув дверью.

Дааа, готовиться к уходу в мир иной оказалось не очень весело. Оказалось так удобно, что по возвращении здесь меня ждала моя квартира, одежда, личные вещи. Выписавшись из больницы, где мою тушку изрядно подлатали, я просто вернулась к себе домой. А теперь мне предстояло порвать все связи с этим домом и надеяться, что в другом меня примут. И всё сложится также хорошо…

Но я решила, что не буду думать над этим. Лучше буду вспоминать о Мише и Петеньке, потому что тогда сила моей мысли точно приведёт меня туда, куда надо.

Пока ехала в маршрутке, открыла Интернет, продолжая поиски информации обо всём, что происходило в семнадцатом веке. Вряд ли там я доживу до восемнадцатого, поэтому временной промежуток посильный.

Заодно вспомнились университетские конспекты, куда мы переписывали информацию из источников в тетрадь, часами просиживая в пыльных библиотеках, и зубрили, зубрили, зубрили даты, фамилии, города, события и прочие, казавшиеся ненужными детали.

К моменту, когда я добралась до нотариуса, в голове образовалась каша, и я бросила эту затею. То, что я уже знаю – должно быть достаточно для того, чтобы ориентироваться в пространстве. После Смуты Россия долго восстанавливалась, и в эти годы не происходило ничего такого, что бы потрясло умы современников. Людям надоело убивать, воевать, а хотелось мирно растить своих детей, накапливать добро, просто жить.

Из напастей в те годы процветало только воровство да разбой. Я усмехнулась, вспомнив Илью. Надо же – по виду в реанимации на койке лежал типичный ботаник, а вот в новой жизни стал разбойником. Вот он, тихий омут и главный чёрт в нём. Выходит, Илья верно рассчитал – на разбое можно было неплохо подняться…

***

Закончив дела с последними приготовлениями, я возвращалась домой с лёгкой душой. Казалось, что каждый шаг приближает к моему настоящему дому – просторному деревянному терему с пушистым персидским ковром, резными ставнями и тёплым молочным запахом Петеньки… На глазах появились слёзы, которые я смахнула нетерпеливой рукой. Как наяву я почувствовала на себе руки Миши, его тёплые жадные губы, темноволосую голову у себя на груди. Жди меня, родной, я уже лечу к тебе!

Открывая дверь квартиры, я уже знала, как мы приведём в действие мой план. Необходимо было всё сделать так, чтобы никто не пострадал. Чтобы к Ёсе не было никаких вопросов, ну и меня могли хоть какое-то время подержать на аппаратах, чтобы была хоть какая-то страховка.

Ёся собрался быстро. Пока меня не было, он принял душ, расчесался, надел чистую, выстиранную накануне одежду, и стал выглядеть как обычный тридцатилетний мужчина. На его лице не осталось и следа давней пьянки – вот что значит, молодой организм! Я не ошиблась, предположив, что он молод – ему был всего тридцать один год.

Я сложила в сумку свой паспорт, полис, телефон, деньги и визитку своего нотариуса. Ёся убрал в объемную спортивную сумку свой модифицированный дефибриллятор. Цветы мои сдохли ещё тогда, когда я лежала в больнице. Кота у меня не было. И слава Богу…

Доехав на такси до больницы, из которой я выписалась пару дней назад (а по ощущению, прошла целая вечность), мы поспешили ко входу в приемное отделение. Небо был пасмурным, и из него вот-вот был готов пролиться дождь. В воздухе пахло сыростью, в уши задувал холодный ветер.

– Маша, ты хорошо подумала? Я до сих пор не уверен, что у меня получится… – прошептал Ёся, сверкая глазами за стёклышками очков.

– Ёся, ты трижды отправил в прошлое людей, совершая одинаковые действия. Если ты уверен, что шайтан-машина готова, то останется сделать всё то же самое, что и в тот раз. Надо только дождаться семнадцати часов и всё…

– И тебе ни капельки не страшно? – хриплым шёпотом пробормотал он. – Чего тебе у нас не сидится? Тут изобилие, прививки, медицина, Интернет, самостоятельность. Ты же идёшь туда, где Домострой, эпидемии, разбойники, беззаконие и жизнь женщины ничего не значит…

– Ёся, я сорок лет жила тут, не зная, что такое счастье. А там я за несколько месяцев обрела такую любовь и такой смысл жить дальше, какой я и представить себе не могла. К чёрту такую цивилизацию, где я могу умереть в одиночестве, так и не встретив свою любовь.

– Ты на самом деле так веришь в любовь? – скептически спросил он.

– Я не знаю… верю ли я в любовь. Раньше я считала, что это сказки для взрослых, которыми они тешат себя для того, чтобы продолжать жить. Чтобы плакать при виде чужой любви от зависти и тоски. Но то, что я почувствовала там, к одному конкретному мужчине, нельзя забыть просто так. Это не стереть, не обесценить. Это было, понимаешь! И я больше не хочу жить дальше, если в моей жизни не будет этого чувства. К тому же, у меня там растёт сын… один. Без меня.

Кого я уговаривала – его или себя, я не знала. Но, сказав то, что давно вертелось на языке, я будто бы снова утвердилась в мысли, что всё делаю правильно. Поглядев на часы, я прошептала:

– Пора!

Я нырнула в палисадник, под самые окна больницы, где мы собирались провернуть наше дело. Легла на траву, дрожа всем телом от холода и страха.

«Маша, ты такая дура! Что ты делаешь?!» – услышала тоненький внутренний голосок, но отмахнулась.

Потом я увидела над собой бледное лицо Ёси. Он вытер со лба пот, потом изменившимся голосом спросил:

– Ты готова?

Я кивнула. Облизнула пересохшими губами:

– Давай! Время уходит!

И задрала свитер, в котором лежала. Важно было, чтобы электроды контактировали с голым телом. И зажмурилась.

Сначала я почувствовала, как кожи коснулось что-то холодное, а потом грудь пронзила сильная боль. Меня тряхнуло так, что я увидела синие искры, которые пролетели где-то в глубине глаз. И тишина.

Я боялась открыть глаза и понять, что всё провалилось. Вызвала в памяти образ новорожденного сына, которого мне дали в руки. Счастливые глаза Миши, который нарекал его Петром Михайловичем. Требовательный ротик, впившийся в сосок, и огромные руки мужа, который, приобняв, любовался зрелищем матери, кормящей его сына при свете свечей. Я вспоминала, как выглядит наша опочивальня – с высокими арочными окнами, сводчатым потолком, пушистым ковром, в котором утопают ноги. Тёплая изразцовая печь, скрипучие деревянные ступеньки… Ну же, ну!

Наконец, устав зажмуривать глаза, я открыла их. Вокруг всё также была темнота и тишина, которую ничто не нарушало. Ледяной холод сковал тело, и я еле-еле разжала пальцы на руке и поднесла ладони к лицу, чтобы рассмотреть. Но я не видела ровным счётом ничего!

Что со мной? Где я? Холодная улица исчезла, а я попала… куда? Что это? Чистилище? Ад? Почему так ужасно, ужасно холодно?

Я в панике начала ощупывать лицо, шею, руки. Всё моё, родное. Волосы на голове едва касаются плеч. Я застонала, готовая расплакаться. Что за чёрт? Если бы я попала туда, куда стремилась, то у меня бы точно была длинная коса. Не было остриженных женщин там, куда я так стремилась.

Начав ощупывать место, на котором лежу, я поняла, что подо мной – грубо ошкуренные доски, и я рискую занозить пальцы, если и дальше буду их ощупывать. Ноги голые – ни обуви, ни ни носков. Так, уже лучше – я покидала свой мир в добротных кожаных кроссовках. Потрогав одежду, я поняла, что на теле – тонкая рубашка или сорочка из тонкого полотна.

Что за изверг одел меня в тонкую материю на таком жутком холоде?

Я попыталась сесть и поняла, что ужасно кружится голову. В кромешной тьме это было ещё страшнее, чем обычно. Когда нет ощущения ни верха, ни низа, ни пола, ни потолка. Затылок саднило, и я поднесла туда руку. Что-то мокрое коснулось пальцев, и я поднесла их к носу, чтобы понюхать. Так и есть – пахнет кровью.

Ногами начала искать край ложа, на котором лежала. Сбоку от меня обнаружилась пустота и я коснулась ногами пола. Ледяного, каменного пола. Да где я?!

Привстав, почувствовала, что тело сковано и болит. Мышцы были деревянными и плохо слушались. Я вытянула руки вперёд и пошла наугад. Уже через четыре шага внезапно наткнулась на шершавую каменную стену. Потрогав её ледяными пальцами, я убедилась, что это крупные булыжники. Остальное было делом техники. Решила обойти всю стену в поисках двери, по периметру.

Помещение оказалось большим. Я то и дело натыкалась на бочонки, на сундуки, на какие-то непонятные мне предметы. Пару раз больно ударилась мизинцем. От холода я уже почти не чувствовала ни рук, ни ног, когда наконец-то вместо холодного камня под ладонями оказалось гладкое дерево.

Ощупав дверь снизу доверху, я нашла массивное металлическое кольцо, служившее ручкой. И начала остервенело им стучать. Хотелось кричать навзрыд, но я боялась потерять драгоценные силы. Умереть тут от холода и голода – оригинальная насмешка судьбы…

Внезапно дверь отворилась внутрь и ударила меня по лбу. Я хлопнулась на пол, но тут же вскочила на четвереньки.

– АААААААААААААААААААААААА, – до ушей донёсся сперва звук, а потом глаза резанул свет. Свеча, которую держал пришедший, упала на пол и потухла.

Я, не обращая внимания на боль, проворно выползла на четвереньках из каморки и попала в коридор, устланный домоткаными половиками. Пол показался мне тёплым и родным, и я припала к нему всем телом, впитывая тепло. Потом рукой нащупала свечу и поползла туда, где на стене за поворотом неясно мерцал отблеск света.

Оглянувшись назад, я заметила в кромешной тьме открытую настежь низкую деревянную дверцу, которая вела в непролазную темень. Да уж, ни за что больше я не хотела бы там очутиться…

За поворотом было светлее – на стенах горели два факела. Ага! Поднявшись, я потянулась наверх, к теплу и свету, и зажгла крепко зажатую в кулаке свечу.

Погрев руки по очереди у пламени факела, я вдруг ощутила, как закололо пальцы на ладонях и ступнях .Начали отогреваться? Не отморозила ли я их, часом?

Осторожно ступая босыми ногами, я поднималась наверх по винтовой лестнице. Она была прорублена между двумя каменными стенами, и я избегала к ним прикасаться – они были ледяными. Ширина ступенек как раз позволяла свободно пройти одному человеку.

Наверху послышался топот ног и крики. Потом приглушённый шёпот: «Да ведьма, ведьма, говорю же! Не показалось, нет! Вот те крест!»

Я пошла быстрее, торопясь выйти в дом из подвала, чтобы меня не успели спихнуть обратно, в холодное подземелье. Когда последняя ступенька была преодолена и я взошла на устланный ковром пол, у прохода уже столпились люди.

Бабы были одеты в полосатые сарафаны, головы – в платках, мужики – в просторные штаны и рубахи, вышитые по вороту.

– Слава тебе, Господи! – пробормотала я и размашисто перекрестилась. Я в прошлом!

Толпа дружно отпрянула, а кто-то истошно завопил:

– Серебро, серебро неси! Да поживее!

Я стояла и смотрела на них, не двигаясь. Безусловно, являла собой жуткое зрелище. Наверняка вся синяя от холода, в светлой рубашке, босая, с распущенными короткими волосами и со свечой в руке. Ну чисто ведьма из Вия!

Тем временем кто-то притащил огромный серебряный поднос и, заслоняясь им, как щитом, начал наступать на меня, крича:

– Изыди, ведьма!

Я же во все глаза смотрела на себя в отражении подноса. Светлые русые волосы криво обкромсаны, бледное лицо с огромными синяками под глазами, искусанные в кровь губы. Глаза – огромные и синие. Хороша, Маша. Да не Маша!!!!!!!!!!

Я вцепилась двумя руками в поднос, выронив свечу. Разглядывала себя: не то! Не то лицо, не те глаза, не та женщина. Не Марья! Тело другое!

Я вдруг выронила поднос, который с громким стуком упал на пол, согнулась пополам и начала хохотать. Боже мой, я вернулась. Вернулась, мать твою!!! Но куда? И кем?!

Вцепившись в свои волосы, я начала их выдирать. Где Маша! Хочу Машу! Ну почему, Господи?

Внезапно чьи-то мягкие и тёплые руки подняли меня с пола и я увидела перед собой низенькую сухонькую старушку. Её глаза были широко распахнутыми и очень похожими на те, что я увидела в своём отражении.

– Внученька? – вопросительно спросила она и по дрожащему голосу я уловила неподдельное горе и внезапно проснувшуюся надежду.

– Бабушка, – прошептала я и почувствовала вдруг, как дрожу всем телом.

Старушка сняла с головы платок, обнажив седую голову, и накинула мне на плечи.

– Чаво уставились? А ну быстро, несите платье, тёплые носки, печь топите! Не видите – Аринка моя ожила!

Толпа итак уже успела поредеть, и кто-то и правда припустился бежать. Старушка же приобняла меня за талию и осторожно повела по длинному коридору куда-то вперёд и вправо.

По запаху тепла и поднимающейся опары я почувствовала, что мы идём в кухню. Живот подвело от голода, а всё тело начало сильно болеть. Я почувствовала, как с затылка потекла капелька крови.

Старушка тоже ощутила тяжёлую каплю, упавшую ей на рукав, и засуетилась.

– Ой, да что ж это такое творится-то, люди добрые… Угробили мне внучку-то, а! – запричитала она. – Воды грейте, да марш все из кухни! Лечить кровинушку буду!

И, усадив меня перед огнём, она накрыла меня стёганым одеялом и принялась колдовать за моей спиной над затылком, велев опустить подбородок на грудь.

Я же, ошеломлённая произошедшим, пыталась собраться с мыслями. Говор старушки, обстановка – всё походило на то, что время мы с Ёсей рассчитали верно. Но вот то, что я могу попасть в чужое тело, я не предусмотрела. Хотя… понимала же, что после молнии Марьино тело вряд ли выживёт… И всё же, уголёк надежды теплился. Как и вера в божественное Провидение.

Тем временем старушка копошилась в волосах, то больно надавливая и выпуская свежую кровь, чтобы не было нагноений, то промокая её чистой тканью, то осторожно промывая. Я сидела, терпеливо ожидая, и только прикусывала сухую губу, чтобы не вскрикнуть.

Рождение никогда не бывает без боли. Вот и ты, Маша, родилась. Только ты теперь какая-то Арина, и где ты очутилась на сей раз – одному Богу ведомо.

Глава 3

– Ну вот и всё, моя хорошая, – пробормотала старушка и поцеловала меня в макушку. Я всхлипнула. Нервы не выдержали. Мой фирменный неуместный хохот превратился в плач. Я ожидала всего, чего угодно – но не того, что я буду не я.

Какая к чёрту Арина? Какая бабушка? Я что – крестьянка? Меня угораздило вернуться в тело крепостной после того, как я была невестой самого царя? Вот уж, действительно, насмешка судьбы…

– Бабушка, – разлепила я спекшиеся губы. – А что со мной случилось?

– Ты погоди, погоди-ка. Давай-ка я тебе тёплого питья дам и одену, а опосля уж и разговоры будем разговаривать, – засуетилась бабушка и впихнула мне в губы выдолбленный деревянный кубок, в котором была какая-то янтарная горячая жидкость.

– Я немного медовухи боярской тебе погрела, чтоб силы влить. Ты пей, пей, родная, – кудахтала она, а я втянула носом воздух над кружкой. И правда – мёд. Жидкий, сладкий, животворящий. Пила мелкими глотками, стараясь не обращать внимание на тех, кто глазел на меня, то и дело пробираясь на кухню.

Бабка моя, видимо, обладала тут какой-то властью, потому что грозилась пришедшим и выгоняла их вон. За окнами стояла тьма – была непроглядная ночь, и я поняла, что всем в доме уже полагалось спать.

У печи возился молодой парень – стараясь не глядеть на мои босые ноги и голые руки, он подбрасывал в ненасытное нутро печи дрова и жарче разгонял огонь. Я же согревалась и оттого чувствовала боль во всём теле острее, чем раньше. Свернувшись в калачик, я подняла ноги на лавку и пыталась руками согреть ледяные пальцы на ногах. Только бы не отморозила…

Потихоньку оглядывала кухню. По стенам были развешаны пучки трав – я угадала зверобой, душицу, донник, полынь, чертополох и ещё какие-то странные пучки. Тут же связками висели луковицы. На верхней полке лежали рыжие продолговатые тыквы. Деревянная и медная посуда лежали на разных полках, а вот серебряная – в отдельном шкафу, куда проворная бабка убрала серебряный поднос и закрыла его на ключ.

У печки лежали дрова и в навесном шкафу красовались чугунки, ухваты, ещё какие-то незнакомые мне посудины. По бокам у стен стояли плетёные корзины. В одной лежали жёлтые репы, в другой – бурые бока свеклы. Странно, разве не в подвале хранят корнеплоды? Они же быстро прорастут на жаркой кухне?

Бочонки, бочонки – целый ряд. Пузатые стеклянные бутыли. Пол устлан половиками, сшитыми из ярких разноцветных лоскутов. Вдоль другой стены – длинная широкая лавка, а вдоль неё – такой же длинный стол. Я сидела на точно такой же лавке, поставленной с другой стороны этого чисто выскобленного стола.

– На-ка, одень, – оторвала меня от мыслей бабушка, протянув сарафан, душегрею и платок. – А ну, пошли вон, ироды!

Похоже, весть о моём чудесном воскрешении облетела весь дом, потому что у двери в кухню толпились люди. Кто-то уходил, кто-то приходил, и я сделала вывод, что терем большой и богатый, раз в нём обретается так много народу.

Бабка захлопнула дверь перед любопытными, и я начала одеваться. А ещё про себя решила помалкивать, да больше слушать, чтобы ненароком не ухудшить своё положение. Мне очень не понравились возгласы о том, что я ведьма, которые услышала во время своего эпичного появления.

Накинув сарафан, продев руки в домашнюю душегрею из парчи, сунув ноги в мягкие домашние туфли наподобие бабуш, я подивилась. Если я крепостная – то откуда такие наряды? Парча, вышитые туфли, яркий цветастый сарафан, по груди которого пришиты мелкие жемчужинки – явно не одежда простой крестьянки. Кто же я?

Бабушка тем временем расчёсывала мои волосы деревянным гребнем и сокрушалась:

– Ох ведь ироды-то, а. Кто успел уже косу твою знатную-то отрезать? Ах, какое богатство было – хвост густющий, толщиной в руку, да на вид – чистый лён! Узнаю, кто тебя обкарнал – прокляну!

Так вот оно что! Это пока я в подвале валялась, кто-то умудрился своровать мою косу? Кому такое в голову-то пришло?

– Да кому моя коса нужна, бабушка? – сказала я и удивилась низкому голосу. Надо же! Такой грудной, с хрипотцой. Хороша, видать, была Арина. Льняные волосы, коса толщиной в руку, синие бездонные глаза, высока ростом – бабка вон мне еле до плеча доходит. Да голос низкий, чарующий. Хотя, почему была? И теперь есть…

– Да мало ль кому! Продать басурманам, или колдовать вон… Ну, ироды, узнаю, прибью! – сверкнула синющими глазами бабка. С характером!

– Это ничего, бабушка. Давай сделаем пучок да под косынку уберём! – прервала я её стенания.

– А и то, правда! – и бабка вытащила из-за пазухи ленту и вплела её в косу. Волосы до плеч – эка невидаль, да с ними ещё легче управляться, чем с длинными!

Я взяла косу, замотала в низкий пучок и потянулась за косынкой. Повязала её назад, по-крестьянски, а бабка подала венец – головной убор, очень похожий на кокошник. Только пониже в середине и концы его более высокие, не сужаются до ширины ленты.

Повязала, да поохала:

– Ну вот ты и снова на себя похожа! Красавица моя! Щёчки жизнью налились, да порозовели. Ты токмо побереги себя, как рана на голове заживёт, в баньку тебя свожу. А пока не стоит. А опосля-то я тебя сама попарю, с травками заветными, да с притираниями, пуще прежнего будешь! – и бабушка ласково прижала меня к своей груди.

– Ты поешь, поешь, милая, – она пододвинула ко мне белёсый овсяной кисель, краюху ароматного хлеба и налила ещё горячей медовухи. Я быстро съела всё подчистую.

– Машка! – я вздрогнула, а на зов бабки прибежала молодая девица с заспанными глазами. – А ну прибери тут да за печкой пригляди, а я пойду внучку в покои её отведу, пусть отдыхает. Дождись меня, как приду, так отпущу. Да только не засни мне! А то получишь так, что сидеть потом не сможешь!

Покои? Становится всё интересней и интересней. Бабка крепко взяла меня за руку и повела на второй этаж по величественной деревянной лестнице, устланной ковровой дорожкой. Как и в поместье Салтыковых, тут подклеть – подвал – был каменным, а вот первый и второй этаж сложен из брёвен. Здесь было теплее и дышалось легче, чем в холодном подземелье.

На втором этаже из небольшого коридорчика двери вели сразу в четыре разные комнаты. Но мы прошли мимо них и вышли на галерею – крытый переход в следующее здание, с окнами по обеим сторонам. Тут было прохладно. Выйдя на такой же лестничной площадке, я заметила четыре двери в комнаты. Получается, планировка была зеркальной. Старушка же, не тратя время зря, толкнула самую крайнюю дверь и, схватив факел со стены, внесла его в комнату.

Я вошла и сразу же отшатнулась – здесь окна и шкаф были завешаны чёрной тканью, которую бабушка тут же сорвала. На столике у кровати и у окон стояли заплывшие свечи, которые она стала поспешно зажигать.

Воздух был тёплый – я подошла к светлой печи, покрытой узорчатыми изразцами, и прислонилась к ней всем телом. Хотелось вобрать в себя тепло до последней клеточки, согреться, почувствовать себя в безопасности.

Бабушка подошла, погладила по руке.

– Никак не согреешься, ясная моя? – смотрела пытливо в глаза. Я кивнула.

– Ну, ну, не бойся. Всё теперь хорошо! Рана твоя заживёт, и ты снова запоёшь, расцветёшь, ярочка моя!

Она гладила меня по руке, а мне хотелось заплакать.

– Бабушка, расскажи, что со мной случилось? Я ничего не помню!

– Охо-хо, горюшко ты моё, – прошептала она. – Да коли б кто знал, что приключилось-то с тобой. Ночью, говорят, ты ходила с закрытыми глазами, да вот с лестницы-то и сверзилась! Ещё день назад скакала да прыгала, как козочка, а вчера ночью услышали мы грохот, да прибежали, а ты уж бездыханная лежишь…

Бабушка заплакала, вытирая глаза кончиком передника. Мне стало её жаль, и я притянула её к груди. Она отстранилась, посмотрев на меня снизу вверх:

– Ужо как я тебя выхаживала.И чуяла ведь – дышишь. Незаметно, как летний ветерок, но есть дыхание… Но к вечеру ты побледнела, похолодела… Вот боярин и велел в подвал снести, чтобы завтра похоронить… А нет, права я была! Живая ты! Только вот чья-то подлая душонка пробралась-таки, косу тебе отрезала. Ух, узнаю, не сносить тому головы!

Бабка взяла себя в руки и прошептала:

– Ты ложись, отдыхай. А дверку-то я запру, чтобы ты по ночам больше не ходила! Или ты сама запри изнутри, вот ключ-то я тебе и оставлю.

Она вышла, подождала, пока я запрусь изнутри, и пошаркала обратно в кухню. И я, наконец-то, осталась одна. Ключ в моей руке приятно холодил кожу. Запершись в комнате, я почувствовала себя значительно лучше. Вдох-выдох, Маша. Кажется, шалость удалась, хоть и с поправками. Настала пора действовать.

Первым делом надо было обыскать комнату, чтобы понять, кто я такая и какое положение занимаю в доме. В шкафу лежали важные девичьи вещи.

“Надо же, не растащили, ироды”, – подумала я. – “Косу отрезали, а имущество не спёрли!”

Осторожно перебирая гребни из дерева и кости, расшитые налобные повязки, ожерелки, покрытые неровным речным жемчугом и гранёными бусинами, я удивлялась.

“Кто ты, Арина? Бабка у тебя на кухне служит, но упакована ты знатно. Не может быть у крестьянки стеклянного флакона с деревянной пробкой, внутри которого – дай угадаю – розовое масло? Да оно целое состояние стоит!”

В маленькой деревянной коробочке с крышкой я нашла тоненькие полоски серебряных колечек с камушками и без. На двух моих пальцах красовались золотые ободки – два колечка на левой и правой руке. На груди, на простом шнурочке из плетёных хлопковых нитей, красовался маленький золотой крестик. В другой коробочке лежали длинные серьги и подвесы. Височные и налобные украшения, нитки из бисера и россыпь из бусин, очевидно, для вышивания.

В нижнем ящике шкафа были ровными стопочками сложены тонкие рубашки из белёного полотна. Моток разноцветных шёлковых лент. Высокие стопки с сарафанами.

Сундук в углу был полон вещами из приданого – тут были полотенца, медная посуда, простыни из мягкого льна, верхняя одежда, меховая муфта на руки. Я всё больше мучилась загадкой – кто я? Богатое приданое, собственная комната в высоком тереме, на одном этаже с хозяевами. Дорогие украшения, одежда, притирания.

Просторная комната – деревянная кровать с пологом, лавка, стол и – о Боже – зеркало!

Это действительно было зеркало! Я потрогала его руками и присвистнула – не зеркало, а тщательно отполированное серебро, но видно себя прекрасно!

Огромные синие глаза, обрамлённые чёрными ресницами. Тёмные брови – не какие-нибудь там светлые или русые, которые размывали лицо. Нет, выразительные и яркие брови и при этом светлые волосы. Разве такое бывает? Черные ресницы, как стрелы, обрисовывали глаза и делали взгляд выразительнее, а синий цвет глаз – ещё ярче. Густые волосы сейчас скрывала косынка, и я сняла её, разглядывая себя. Волосы цвета вычесанного льна, которое я как-то раз, в имении Салтыковых, держала в руках. Тогда льняной хвост отливал тусклым платиновым оттенком – вот и сейчас мои волосы, вновь расплетённые и собранные моей рукой – отливали таким же тусклым цветом, как изабелловая окраска у лошади. Боже мой, да я настоящая красавица!

Полные розовые губы, сейчас покрытые трещинами и язвочками. Точёный подбородок, идеальный угол молодости. Маленькие ушки с дырочками для серёжек.

Я поспешно скинула и сарафан, и сорочку, оставшись нагишом на тёплом красном ковре. Осмотрела себя: полная упругая грудь, тёмно-розовые соски, впалый живот… Чудо как хороша! Длинные ноги, тонкая талия… Крепкая попа, изящный изгиб бёдер. Мне снова повезло!

Вспомнив Феофила, я невольно провела руками по бледному телу – а могла ведь и в ту бабку попасть, которая меня внучкой зовёт…

Довольно хмыкнув, я решила, что мне всё-таки повезло. Я в тепле, ко мне хорошо относятся, у меня дорогие украшения и одежда. Для первого дня этого достаточно. Завтра будет утро, и я потихоньку разузнаю здесь всё. Кто я? Какой сейчас год? Где мы находимся? И самое главное – что с моим мужем и сыном?

Я накинула чистую, благоухающую травами сорочку из шкафа – не хотелось больше находится в той, пропахшей холодным подвалом и смертью, и залезла под пуховое одеяло. Дунула на свечу, погасив её, и погрузилась в кромешную темноту.

***

Кто-то скрёбся в дверь и тихонько постукивал по ней, требуя впустить. Я замерла и прислушалась. Но человек не уходил. Он тёрся об дверь, как огромный кот, и требовал впустить. Я похолодела. Осторожно спустила ноги на пол и на цыпочках, не дыша, прошла к двери. Прислонила ухо к тёплому дереву.

Человек прижался к ней всем телом и что-то бормотал, продолжая скрестись в дверь. Наконец, любопытство пересилила и я пошла за ключом, намереваясь отпереть и узнать о себе немного больше.

Вставив ключ в замочную скважину, я почувствовала, что создание по ту сторону деревянного полотна замерло. Я провернула ключ и на секунду помедлила – уж больно странным казалось мне ночное посещение.

А, к чёрту! Где наша не пропадала? Марья я или нет?

Приоткрыв дверь, я отошла на пару шагов и напряжённо вгляделась в темноту. Высокая тень скользнула в комнату и закрыла за собой дверь, снова провернув ключ в скважине.

Через секунду сильные руки обхватили моё тело и прижали к себе. Терпкий мужской запах ударил в нос, колючая щека потёрлась об мою шею, горячечное тепло обволокло вместе с его объятиями.

Всё тело, прикрытое только тонкой тканью, ощутило желание человека, облапившего меня. Темноволосая голова блуждала меж моих рук, губами впиваясь в кожу и шепча еле различимые слова:

– Моя… вернулась… Живая!

Руки лихорадочно гладили спину, задирали рубашку, неверяще гладили тело. Я ощутила, как горячая волна возбуждения поднялась с самого низа, захотелось прижать к себе эту тёмную голову, вдохнуть в себя запах волос и запустить в них пальцы.

Меж тем мужчина гладил меня по льняным распущенным прядям, нырял в них лицом, потом принимался изучать моё тело своими огромными ладонями. Я по-прежнему не видела его лица, но уже был готова ответить. Я внезапно поверила, что это – Михаил. Слишком уж знакомыми были волосы, руки, его силуэт и даже запах.

Запрокинув голову назад, наслаждалась поцелуями, подставляя шею, я не хотела лишаться иллюзий. Ведь моё тело – не Машино. Я теперь – какая-то Арина. Красавица, ни в чём не нуждавшаяся в этом доме.

И если сейчас окажется, что этот страстный мужчина – Марьин муж Михаил, то это будет означать, что он уже нашёл мне замену. Так быстро и так больно…

Закрывая глаза, я позволяла себе верить, что держу в объятиях Михаила. В конце концов, какая разница, кто я, если он – это он? Ведь Маши нет, она мертва. А я – живая, я здесь. Прикрыв глаза, я неожиданно для себя утробно застонала…

Набравшись храбрости, наконец, отстранилась от мужчины и подняла его лицо, силясь разглядеть его черты. Но в комнате было очень темно. С улицы, сквозь закрытые ставни, не проникал даже лунный свет.

– Это и правда ты! Я не поверил… Чудо!

Мужчина бормотал, окончательно сняв с меня рубашку и оставив полностью обнажённой. Я дёрнулась, отталкивая его от себя, и отбежала к кровати.

– Нет! – прошептала в темноту, боясь, что нас кто-то услышит.

– Почему? – услышала шёпот прямо над ухом и покрылась гусиной кожей. – Ты нездорова?

– Да! – я выставила ладони, как щит, прижав их к его груди. – Не сегодня! Принеси свет!

– Зачем?

– Хочу посмотреть на тебя.

Я скорее угадала, чем увидела, как он расплылся в ухмылке.

– А себя покажешь?

– Да, – я была готова пообещать ему хоть чёрта лысого, чтобы он поскорее принёс свет. Больше не буду так опрометчиво задувать свечу! Пусть лучше всю ночь горит, чем так, в полной темноте, угадывать, что за мужчину занесло в мою спальню.

– Я быстро, – прошептал он и метнулся к двери. Послышался звук ключа, поворачивающегося в замочной скважине.

Я, не теряя ни минуты, нащупала на полу сорочку и быстро надела её, пытаясь оставить между нами хоть какую-то преграду.

Дверь скрипнула, и я увидела отблеск света, скользнувший в комнату. Дверь закрылась, ключ снова провернулся.

Мужчина шагнул ко мне, держа свечу у лица, и сердце дрогнуло. Знакомые черты лица, сердце неровно стучит… Зачем он сбрил бороду? И тут мужчина улыбнулся и сердце ухнуло вниз, забившись где-то в пятках.

– Борис? – это был родной брат моего мужа, наглый интриган Борис Салтыков. Циничный царедворец, который интриговал против меня, и который проворачивал свои делишки вместе с матушкой Государя.

– А ты ожидала кого-то другого? – ухмыльнулся он и протянул руки ко мне. – Иди сюда, я тебя согрею!

Внезапно всё встало на свои места. Тёмные волосы, похожий силуэт, руки, даже запах… У Бориса не было жены, он принципиально не хотел женится. Значит, кто я? Любовница?

Я закрыла руками лицо и застонала. Ну и насмешки у тебя, Господи! Вот это я точно – попала!

Глава 4

С утробным смешком Михаил… нет, нет же! Борис притянул меня к себе и погладил по голове.

– Сильно приложилась-то? – поинтересовалась он, осторожно ощупывая мою голову.

Я, прижатая к его плечу, молча кивнула. Он приобнял сильнее, принимая мою нервную дрожь за холод.

– Пойдём в постель, погреешься, – сделал движение к ложу, где мягко белела пышная перина.

Я вырвалась, глядя на него дикими глазами. Помотала головой, а потом обхватила себя руками и отступила от него на шаг. Да как он может! Совокупляться со вчерашним трупом!?

– Да пошли, пошли, я тебя хорошенько укутаю и посижу с тобой. Не трону!

Не сводя с него глаз, я опасливо перебежала босыми ногами по ковру к кровати и забралась на неё, до горла натянув одеяло. Дикая дрожь, что сотрясала тело, мешала говорить. Я боялась ненароком выдать себя, и тело само проявляло еле сдерживаемое напряжение.

– Как же ты дрожишь… прислать кого с грелкой в ноги? – Борис наклонился, близко-близко разглядывая моё лицо. Будто бы силился рассмотреть, и не узнавал.

Я помотала головой второй раз, отказываясь от грелки. Как его выпроводить отсюда? Мне нужно остаться одной и всё обдумать, но пока здесь был этот полуодетый мужчина, мысли отказывались повиноваться. Тело не слушалось – оно жило своей жизнью. Нервная дрожь, ледяные руки и ноги, горло сковал спазм. В комнате ощутимо потеплело, от печи шли волны тепла. Но внутрь тела не попадали…

Борис, не отрывая взгляда от моего лица, сдвинул тёмные брови и наклонил голов:.

– Арина? – вопросительно проговорил он, но я не уловила смысла его тона.

– Да?

Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но промолчал. Потом отодвинулся от меня:

– Я очень рад, что ты пришла в себя. Было бы расточительством потерять тебя. Пусть Авдотья сообщит, когда твоя рана на голове закроется, и ты снова будешь здорова.

Он снова помолчал. Я не дышала, боясь спугнуть его дальнейшие слова.

– И… чтобы впредь ты не позволяла себе того, что было вчера. Ты поняла?

Он схватил меня двумя пальцами за подбородок, приподнял и повернул лицо к свечному пламени. Пару секунд пристально смотрел в глаза, потом наклонился и властно поцеловал в губы. Я заставила себя замереть и не отшатнуться.

Удовлетворённый, он кивнул.

– Покойной ночи… красавица, – и он вышел за дверь, тихонько притворив её. Со скоростью лани выпрыгнув из кровати, я долетела до замка, с силой повернула ключ и сползла по стене. Вот так приехали, Маша…

Перед мысленным взором мелькали сцены. Вот Михаил с Борисом выносят вещи из царских покоев, чтобы запихнуть меня в возок и отправить в Сибирь. Вот Михаил встречает меня в трактире и заговаривает зубы, удивляясь, что я его не узнаю… А вот наша свадьба, и скучающий Борис, прислонившийся к выходу из церкви… Подбородок нервно задран, веки полуопущены. Вся поза выражает презрение и недовольство происходящим.

А вот Борис и матушка его – Анастасия Ивановна, на крещении Петеньки. Тогда моё внимание было приковано к ребёнку на руках у крёстных родителей – не заплачет ли, не пора ли броситься и утешить младенчика?

Борис был где-то на заднем фоне. Холодный, высокомерный, не соизволивший даже парой слов со мной перекинуться…

И тут – страстный мужчина, содержащий в своём доме любовницу. Теперь понятно, откуда у Арины все эти дорогие вещи. Украшения, одежда, комната на барском этаже. Высоко вознеслась, красавица?

Я осознала, что сижу, сгорбившись, с прижатой ко рту ладонью.

– Этого не может быть… Я не верю, что это происходит со мной.

Из груди помимо моей воли вырвался смешок. Борис Салтыков – царедворец, который несколько лет был воеводой в моей родной Самаре. Он запомнился современникам тем, что привёз на земли Дикого Поля, как тогда называли Поволжье, первую печатную книгу. И при нём началось строительство первых каменных зданий в Самарском городке.

У нас в крепости, на Волге, на своих вотчинных землях, он пересиживал царскую опалу, наложенную Филаретом. Кстати, за то, что опорочил Марью Хлопову, несостоявшуюся царскую невесту…

Я всхлипнула. По щекам катились слёзы. Как мне добраться до Михаила? Как вернуть свою собственную жизнь, если моя теперь связана с Борисом – родным братом мужа? Что за дебильная загадка Вселенной? Кто там наверху так смеется, ставя между мной и любимым всё больше преград?!

Вот бы посмеялся Ёся, если бы узнал, куда он меня снова забросил…

Свеча неровно горела, отбрасывая на стены блики. Деревянная комната была очень уютна, отличаясь от прежней моей опочивальни только размером да количеством предметов. Здесь их было поменьше, но оно и понятно. К моей комнате прилагались договорённости о постельных утехах, и как только я откажусь их выполнять, тут же вылечу. Такой циничный интриган, как Борис, не станет долго морочиться со мной. Тут же найдёт замену, вытурив меня на улицу.

Думай, Маша, думай. Из всех ситуаций на свете есть выход. И ты найдёшь!

Я подошла к окну, глядя в морозную ночь. По углам толстых мутных стёкол уже начали собираться морозные узоры. Зима? Почему я попала из сентября в зиму? Так много вопросов, и ни одного ответа…

Когда я ощутила, что ноги снова озябли, а пальцы заледенели, я отправилась в кровать. Нужно отдохнуть и набраться сил, и завтра снова будет новый день.

***

Открыв глаза от яркого света, я огляделась. События прошлой ночи нахлынули моментально, и сакраментального “я не поняла, где очутилась” не произошло.

Организм настойчиво напоминал о себе острой болью на затылке, позывами в туалет и голодно бурчащим желудком. Пришлось встать. Заметив на подушке бурое пятно засохшей крови, поднесла руку к ране. Кровит… Ох, не занести бы какую заразу, а то тут недолго и кони двинуть.

Встав, я собрала по комнате кое-как брошенные вещи и оделась. Боже, как всё-таки хороши русские наряды. Никаких тебе корсетов, кучи пуговиц и завязок. Чистая рубашка из шкафа, просторный сарафан с плетёным хитрым узором шнурком, серёжки, лёгкие тапочки…

Наскоро причесавшись у зеркала, промокнула рану да разделила волосы в пробор. Заплетаться было больно, но я смогла соорудить две косы по бокам, а потом скрутила их в два пучка наподобие рожек. Ведьма же я, в конце концов, или нет?

Саму голову не стала закутывать в ткань – просто надела венец, и, немного покрутившись перед зеркалом, украсила себя подвесами из ларца. Очень уж я себе нравилась! Настоящая северная красавица!

Повернув ключ в замке, удивилась, что меня до такого позднего времени не побеспокоили. В доме слышались голоса, снизу тянуло свежей выпечкой и чем-то пряным. Вздохнула, вспомнив, что я здесь я лишена такой роскоши, как часы, и возможности следить за точным временем.

Осторожно спустилась с лестницы, крепко держась за перила. Ещё надо бы выяснить, с чего это Арина упала отсюда и расшибла голову. Но, покамест отбросив все мысли, поспешила на кухню.

– Аришенька, доченька, крепко ли спала? – кинулась ко мне на порог вчерашняя добрая бабка. Я кивнула. – Вот и хорошо, сейчас кашки поешь и я рану твою посмотрю…

– Бабушка, мне бы… облегчиться, – шёпотом произнесла я. Не найдя в своей комнате ночного горшка, рассудила, что искать помещение надо где-то внизу.

– Так ступай, милая, – ласково кивнула она. – Валенки твои вон, я ещё не убирала, и шубка висит.

Посреди стёганых телогреек, зипунов и прочей зимней одежды моя каракулевая светлая шубка, на которую указала бабка, сильно выделялась. Накинув её на плечи, всунула ноги в светлые валенки. Распахнула дверь и обомлела. Передо мной расстилалось огромное белое пространство до самого забора, чёрно-рыжей полосой выделявшегося посреди этого белого царства. Сугробы по углам, тропинка… Да здесь настоящая русская зима!

Задержавшись на пороге, уловила бабкино “Платок накинь, рану застудишь!”. Обернувшись, взяла из её рук рыжеватый пуховый платок, накинула на голову и пошла вперёд, соображая, где искать туалет. Но долго искать не пришлось – до боли знакомая деревянная будочка с односкатной крышей и ледяными деревянными брёвнами красноречиво говорила, что ничего за последние четыреста лет в русских деревнях не поменялось…

Через полчаса я сидела на тёплой кухне, где трудились две кухарки. А моя бабка, поставив передо мной миску ароматной гречневой каши с куском нежно-жёлтого сливочного масла, покрикивала на них да раздавала указания. Жизнь бурлила, пока я завтракала. Проглотив кашу, скушав вареное яичко и бутерброд с мёдом, я довольно запила всё это горячим компотом из сушёных яблок и приготовилась к медицинским процедурам. Мне бы такую бабку в Кремлёвском дворце, мы бы там всех победили!

Сидя с распущенными волосами и глядя, как бабушка вылавливает заскорузлыми пальцами пиявок из чистой воды, я гадала, где она их взяла? Пруды уже все замёрзли, пиявки точно отправились в мир иной. А нет же – вон они, ребристые, чёрные, извиваются. Бабка схватила одну и ловко примостила мне на затылок. Я вздрогнула.

– Не переживай, девонька. Пиявочки мигом кровушку твою почистят, а там и заживёт скорее, – пробормотала она.

– Авдотья, тебя барин зовёт! – донеслось из коридора, в проём протиснулась вихрастая русая голова безусого паренька.

– Ах ты ж, ещё не уехал, – всплеснула руками бабка и убежала.

Я сидела, опустив голову, и трогала пальцами свои неровно обрезанные пряди. Гадала, чем их так? Ножом?

– Думаешь, барин её не выгонит? – услышала я шёпоток. – Надысь слышала, как они ругались перед тем, как он её с лестницы спустил.

Я встрепенулась, но потом заставила себя замереть. Кто это там такой осведомлённый? Я осторожно отвела волосы от лица, и увидела злобную ухмылку давешней Машки, которая откровенно пялилась на меня, наслаждаясь зрелищем.

Она была хороша: тёмные волосы, гладкие, как шёлк, заплетены в длиннющую косу, опрятный голубой сарафан, закатанные по локти рукава и руки, погружённые в тесто, и оттого в муке по самые запястья.

– Да спустил же, не сама же ты упала, – усмехнувшись, проговорила она прямо мне в лицо и отёрла рукавом пот со лба. – Мы все слышали, правда, Алтын?

Я перевела взгляд на симпатичную татарку. На вид лет сорока, она была в меру упитана, гладкая да холёная. Ишь, при кухне-то как хорошо устроились! Смуглое круглое лицо, умные карие глаза. Волосы убраны под платок, в ушах – серьги-лунницы. Одета вполне по-славянски, в длинную юбку и льняную блузу. Но вышивка на блузке – другая, восточная. Надо же! Откуда она здесь?

– Нехорошо это, Машка, – покачала головой татарка. – Не трогай ты её, не видишь, её шайтан оживил? Не связывайся.

– Да что-то больно тихая она, – пробормотала Машка с вызовом. – То ходит, орёт, барыню из себя строит. А тут всё молчит, да глазом косит. Может, тебе с косой ещё и язык отрезали?

Ах, я ору значит? Веду себя, как хочу? Ну, спасибо за подсказку, гадина! Давай, Маша, твой выход!

– Ах ты, паскуда глистная! – взревела я, схватив тоненькую Машку за предплечье. Второй рукой вцепилась ей в косу и зашипела, как гусыня: – Уж не ты ли косу мне обрезала, курва?

Глядя на неё и медленно закипая, я осознала, что возвышаюсь над ней почти на полголовы. Машка походила на ребёнка – худенькая, с остренькими плечиками и носиком, она выглядела как взрослая женщина, но очень мелкая. Сравнение с глистой пришло на ум не просто так.

– Да нужна мне твоя коса! У меня своя не хуже, – покосилась Машка на косу, которую я крепко зажала в кулаке и наклоняя свою аккуратную головку в ту сторону, куда я тянула её волосы.

– А ну колдовать вздумала? Или ещё что похуже? Ты совсем страх потеряла, меня при мне же обсуждаешь?

Машка изловчилась и больно пнула меня пониже коленки, заставив от неожиданности выпустить косу. Она тут же метнулась к печке, схватила мучными руками кочергу и приготовилась обороняться.

– Да на кой ты мне сдалась? Что мне от барской потаскухи может понадобиться? Итак тебя уже, почитай, выгнали. Колдовать, надо же!

Я угрожающе двинулась на неё, и мой низкий голос прозвучал очень убедительно:

– Говори, что знаешь! Кто косу отрезал? Кто с лестницы спустил? Смотри у меня, заснёшь вечером, а проснёшься в подклети бездыханной…

Машка метнулась, огибая меня, к выходу и в дверях столкнулась с бабкой Авдотьей:

– Авдотья, она сама на меня набросилась! Приструни эту свою… совсем совесть потеряла! Я барину на неё пожалуюсь! – и она шмыгнула в коридор, свернув куда-то за угол.

Я вздохнула и вернулась на своё место. Алтын ловко резала половину туши на мясо, с хирургической точностью орудуя кривым острым ножом. Сухожилия – хрясь! Мясо с кости – хрясь! Хрящики на суставах – хрясь!

– Внученька, ты бы поберегла силы… зачем на всяких внимание обращаешь? – укорила меня бабка, с чпоканьем отдирая от меня насосавшуюся пиявку. – Тебе надобно было спокойно сидеть, чтоб пиявочка поработала. А ты? Раскричалась, я со второго этажа услышала!

– Она меня потаскухой назвала! – пробасила я, всё ещё удиаляясь низким ноткам в голосе.

– Пусть зовёт, как хочет! А в шелках да в мехах ты ходишь! А она просто завидует, – тут мне захотелось воззриться на бабку. Одобряет моё положение наложницы в доме? Здесь так принято, что ли?

Бабка закончила обрабатывать рану. Нанесла какую-то мазь, да замотала мне полголовы чистой тканью.

– Ничего, платочком прикроем, и не будет видно, что у тебя тут повязка, – пробормотала Авдотья и ловко переплела мне косы, закрутила в белоснежный платок и водрузила сверху венец.

Помолчала. Убрала свои мази да припарки. Тяжело вздохнула.

– Барин будет к вечерней трапезе, – зачем-то пробормотала она. – А пока отдыхай, да на болтунов внимания не обращай. А уж я их укорочу, девонька.

Алтын тем временем вышла из кухни, оттаскивая нарезанное мясо куда-то на улицу. В ледник?

– Бабушка, – робко прикоснулась я к её руке и шёпотом добавила. – Я что-то плохо помню, что было до моего падения. Расскажи мне всё, что случилось…

– Всё расскажу… да ты спрашивай, коли чего не ведаешь! – подбодрила она меня.

– А мы с барином… – я подбирала слова, не решаясь произнести вслух то, что страсть как хотела знать. – Мы же не муж и жена с ним, да?

Авдотья всплеснула руками, да села рядом, заглядывая мне в лицо.

– Ох, что же это, – пробормотала она. – Ты совсем ничегошеньки не помнишь?

Я помотала головой.

– Барин-то наш непростой… Он у самого царя на посылках ходит, государством управлять помогает. Больно властный и нетерпеливый. Ты думаешь, ему есть дело до таких, как мы? Да и жениться ему пристало только на боярской дочке, не меньше. Итак его братец в жёны взял худородную, дочь дворянскую, а не боярскую. Да и ту с позором.

Авдотья, опомнившись, прикрыла рот рукой. Потом огляделась, не вошёл ли кто на кухню.

– Так и ты сама барину на глаза примелькалась… Уж больно хотела возвыситься, из деревни уехать. Вот он нас с тобой и забрал, коль уж ты сама к нему в опочивальню-то пробралась. Ох, нехорошо это, Арина, – качала та головой.

Я же ничего не понимала.

– А ты почему меня не уберегла? – с вызовом спросила. – Бабка ведь родная! Не сводня какая!

– Да тебя разве переупрямишь? А барина разве ослушаешься? Оба вы, как… черти упрямые. Ему хочется, а ты и рада! Так молись теперь, чтобы не женился он. Жена придёт, выгонит тебя из дому, да меня с тобой вместе! – Авдотья перекрестилась. – Ну да ладно, я чем могу тебе, тем и помогаю. А ты тоже не глупи! О будущем думай! Чтоб не с пустыми руками уйти, когда барин погонит от себя…

Я закрыла руками лицо, соображая. Я тут, значит, наложница самого Салтыкова на птичьих правах, бабка мне во всём потакает, а сама я нраву горячего, и вон, девки кухонные меня боятся. Что ж, надо как-то соответствовать.

И придумать, что мне со всем этим делать. Если я буду продолжать ублажать Бориса – то не видать мне Михаила, как своих ушей. И к Петеньке меня ни на шаг не подпустят. Боже мой, что мне делать?

Глава 5

Но утро принесло ещё один сюрприз. И я никогда не была так рада женским дням, как сегодня! Господи, ты есть! У меня есть время, мозги и жизненный опыт. Значит, как-то прорвёмся, МарьИванна!

Удалившись в свою опочивальню, я мерила шагами комнату, разрабатывая план. Барин, значит, изволит явиться к вечеру? Для постельных утех? А мы его другим удивим!

Оставшееся время я посвятила подготовке. Заодно выяснила, что помимо барина, главными в доме остаёмся мы с бабкой. Она – главная экономка, кухарка, надсмотрщица за уборщицами. К ней на поклон ходят дворовые мужички – конюхи, работники, строители. Она отвечает за их стол, привечает на кухне, раздаёт указания. Так как Борис не женат, а мать его живёт в поместье с Михаилом, то главной женщины в доме нет. Вместо неё всем распоряжаюсь я.

И приструнить сластолюбца некому – со слов Авдотьи, отец покойный только и мог, но его нет уж несколько лет. А сейчас, когда государыня Марфа прочит его своей правой рукой, и подавно никто ему не указ. Держит при себе девку крестьянскую в качестве полюбовницы, развлекается, в меха её наряжает. И будет делать, что захочет, и дальше.

Помимо многочисленных слуг, в доме из родни – никого. И дом наш – не абы где, а в Китай-городе, комфортная усадьба за высокими деревянными стенами. Тут, помимо деревянного терема на каменной подклети, ещё много разных строений: конюшня, амбар, хлев, птичник, каретный сарай, отдельный терем для матери, когда та наведывается в Москву в редкие гости.

Кучеряво живёт Борис свет Михайлович, полностью в своё удовольствие. Ох, и зря ты, сердечный, выступил против царской невесты Марьи Хлоповой. Не ровен час, лишишься ты своей барской воли, сошлют тебя в Самарское захолустье, где будешь коровам хвосты крутить!

Но до того момента мне нужно извернуться и каким-то чудом, не иначе, попасть к своему законному мужу. Поэтому мне нужен план. И всё своё воображение, чтобы провернуть то, что вырисовывается.

В груди холодело от того, что предстояло воплотить в жизнь. Смогу ли? Хватит ли хитрости и смелости?

Но, поняв, что пустыми размышлениями дело не сдвинешь, я принялась воплощать свою задумку в жизнь.

***

За окном уже вечерело. Я, пока ещё совсем не стемнело, присела прихорашиваться. Распустила волосы, собранные в косы, и оставила их свободно струиться по плечам. Волнистые пряди красиво обрамляли лицо, и я добавила к венцу дополнительные височные подвесы, и на лоб тоже осторожно опустила цепочку с бисерными нитками. При каждом движении головой они колыхались, притягивая взгляд. За ушами, в ложбинке межде грудей, под ключицами и на запястья нанесла по капле розового масла.

Губы помазала кусочком сала, чтобы блестели, и усмехнулась. Синющие глаза были яркими, словно топазы, румянец так и играл на щеках. Надевая свежую рубашку нежно-розового цвета и приготовив разноцветные платки, почувствовала себя уверенней.

Во-первых – и это важно! Я не беременна.

Во-вторых – сегодня могу не бояться поползновений со стороны пресветлого боярина.

В-третьих – я приготовила ему такую программу, что сама уже вся обзавидовалась. Повезёт же сластолюбцу!

Ближе к вечеру, в покоях барина начала приготовления. Ещё раз повторила свои указания бабке Авдотье, притащила с помощью немногословной Алтын всё необходимое наверх. Ну, с Богом!

Открыв дверь, Борис застыл на пороге в немом изумлении. Я довольно улыбнулась и грациозно поднялась с пола, направившись к нему.

Вдоль стен всей опочивальни стояли небольшие кадки с водой, в которых стояли свечи. Как я их прикрепляла ко дну, а потом заливала водой, чтобы не всплыли – отдельная история. Но эффект того стоил: пламя свечей мягко отражалось в воде и мерцало, подчиняясь любому дуновению ветерка. Создавалось ощущение, что в комнате светлее в два раза. Физика!

На окне стояла самодельная аромалампа: в расплавленный воск толстой горящей свечи (самой широкой из всех, какие я нашла) я капнула немного розового масла, и теперь всё вокруг благоухало.

В центре комнаты, прямо на пушистом персидском ковре с замысловатым узором, я накрыла дастархан. Пустой стол для этого был убран к стене и накрыт чистой тканью, стулья вообще унесены из комнаты.

Дастархан – это обеденный стол на полу. В моём времени на пол стелется скатерть или клеёнка, вокруг – мягкие пледы или матрасы, маленькие подушечки. И гости садятся вокруг, кушая по-восточному на полу. В Казахстане, откуда я родом, это вполне обычное дело, особенно на традиционных застольях.

В центре стола высился серебряный кувшин с вишнёвой наливкой. Хозяйское вино Авдотья не разрешила брать, оно было под замком и только с разрешения хозяина. А вот наливки – сладкой да тягучей – было вдоволь. Рядом с наливкой – большое, но пустое серебряное блюдо. Тут же – мисочка со свежей сметаной, две солонки: в одной соль, в другой – свежесмолотый перец. Тонко нарезанные бочковые огурцы, переложенные давленым чесноком – пряно и остро. А в четвертой миске – моя гордость. Взбитые противной Машкой постное масло, яйцо, горчица, уксус и соль. Майонез! В семнадцатом веке! Я внутренне смеялась, пока стояла над девкой и заставляла взбивать смесь активнее. А потому что не фиг меня потаскухой обзывать! Арина, может, и была потаскухой – но не я.

Грациозно поднявшись со своего места у дастархана, я позволила Борису оглядеть свой наряд. При виде него зрачки его расширились и ореховые глаза стали совсем тёмными. Поверх тонкой розовой рубашки без вышивки на талии был повязан платок большим треугольником. Он длинной бахромой спускался почти до колен, подчеркивая округлые бёдра, и очерчивал талию, по обычаю скрытую за бесформенным сарафаном.

Другой платок был повязан сверху, в виде топа, на груди. Его бахрома спускалась до талии и тоже игриво покачивалась в такт моим движениям.

Современные мне мужчины бы усмехнулись, увидев, в чём я собралась развлекать боярина. Но по меркам семнадцатого века я был одета вызывающе.

Сама же я чувствовала себя вполне защищённой от нескромных глаз, да ещё и затянутой, как в броню, в экзотические цветастые платки. Волосы вились и спадали на плечи, и выглядела я очень необычно для того времени.

Борис, помедлив, вошёл в комнату, а сзади него уже юркнула сухонькая Авдотья. По моей просьбе она принесла закрытый чугунок с едой и поставила рядом с пустым блюдом на дастархане.

Потом, поклонившись барину, тихонько закрыла дверь и мы остались одни.

Меня вновь охватила дрожь, и я обхватила себя руками за плечи, чтобы успокоить. Пока я весь день развлекалась, придумывая, чем бы удивить пресыщенного боярина, как-то не особо задумывалась над тем, что останусь этим вечером с ним наедине.

Но когда в большой комнате стало тесно от присутствия в нём мужчины, так похожего на Михаила, я оробела.

Внезапно он улыбнулся, оглядев свою изменившуюся опочивальню. Подошёл к кадке с водой и потрогал её, подивившись на свечи. Потянул носом воздух. Потом в два шага преодолел расстояние между нами, и, протянув руку, потрогал мои волосы.

– Это мне в тебе и нравится, Арина, – нарушив молчание, протянул он. – Никогда не сдаёшься! И всё обращаешь себе на пользу.

Я рассмеялась низким смехом и его звук вывел меня из транса. Опустившись на колени, я жестом пригласила Бориса сесть напротив.

– Разреши, боярин, угостить тебя по-татарски, – произнесла я и намеренно вскинула на него глаза, тут же спрятав взгляд за длинными ресницами.

Не дожидаясь ответа и стараясь перехватить инициативу, открыла чугунок и оттуда повалил пар. Горячо! И Авдотья не дала никакой длинной ложки, чёрт!

Улыбнувшись, я покрепче обхватила чугунок полотенцем и вывалила содержимое на серебряное блюдо. Большие ароматные куски теста с завёрнутым в него мясом вывалились на поднос, распространяя божественный аромат.

– Извольте откушать манты, милостивый государь, – чем больше я волновалась, тем ниже опускался мой голос.

– Так чем же я, по-твоему, буду их кушать? – насмешливо спросил Борис и я, подняв на него глаза, увидела, что он улыбается. Доволен.

– Их руками едят, – улыбнулась я в ответ и осторожно схватила первый, огненный ещё, мант. Окунула в мисочку со сметаной, откусила. По запястью тут же потёк горячий сок. Слизнув его, я откусила ещё кусочек и закинула в рот тонкое колечко острого огурца. Прикрыла глаза, пока жевала, и с удовольствием облизнулась.

– Это очень вкусно!

Борис, не отрывая от меня глаз, схватил большой мант и, чертыхаясь, практически утопил его в сметане, уронив в мисочку. Потом ловкими пальцами достал, надкусил, прожевал. Прикрыл глаза, демонстрируя удовольствие.

– Какая ты необычная сегодня, – сделал он мне комплимент.

Чёрт, он начинал мне нравится! Не тушуется в незнакомой обстановке, умеет вести себя с дамами, делает, что хочет. Какой контраст с братом, который остро чувствует свой долг и повинуется ему!

– Я хотела сделать этот вечер незабываемым, – промурылкала я, откусывая следующий мант. А про себя добавила: и накормить тебя сытной едой так, чтоб ты и не помышлял об утехах, чёрт похотливый!

– Сегодня у нас всё по-восточному. После трапезы я приготовила ещё один сюрприз, – улыбнулась я. – А пока – отведайте битых огурцов. Вы ещё никогда таких не едали, мой господин!

Налив в серебряные кубки наливки, я пригубила из своего бокала и протянула ему второй. Он кивком поблагодарил и сделал внушительный глоток.

– Как прошёл сегодня ваш день? – приступила я ко второму этапу своей спецоперации.

– Ну ладно, не выкай, никого же нет, – благодушно разрешил боярин и вытер короткие усики над верхней губой. – А чего это тебя мои дела так волнуют?

– Я просто поддержать беседу, Борис, – улыбнулась я и сменила тему. – Мне уже намного получше, рана на голове затягивается. И весь день мы вместе с Алтын готовили это угощение. Скучно на кухне, вот и решила спросить, что есть нового за стенами терема.

– Ой, лиса, – протянул он и вдруг сгрёб меня в охапку, сочно поцеловав вишнёвыми губами. Я замерла, стараясь побороть реакцию немедленно его оттолкнуть и высвободиться из объятий. Не время.

– Ну расскажите мне хоть что-нибудь, – схватилась я за кубок, чтобы и он последовал моему примеру и выпил побольше. Отпила, захлопала ресницами. – Как дела у ваших родственников? Как поживает государыня Марфа Ивановна? Есть ли новости от Михаила Михайловича и его семьи?

Я раскраснелась и чувствовала, как горят щёки. Борис, сытый и уставший на службе, уже заметно подобрел. Ох, забориста наливка у Авдотьи, слава Богу! Он разглядывал меня, не выпуская из рук, и откровенно любовался. Проводил пальцем по кромке платка, затянувшего полную грудь. Целовал шею, тыкался носом в ямку между ключицами. По глазам поняла, что он готов переходить дальше, углубляя свой интерес к моему телу.

Я проворно встала, потянув его за собой.

– Это ещё не всё, Боренька, – чёрт, я так переигрывала! Сама слегка опьянела. Надо бы перестать пить эту наливку!

Но Борис не заметил в моём голосе подвоха и послушно поднялся вслед за мной. Я зашла ему за спину, снимая с плеч расшитый длиннополый кафтан и оставляя его в одной рубахе. Потом усадила на кровать и сняла сапоги. Он счастливо улыбался и гладил меня по щеке.

Потом, подняв с кровати и спуская с него штаны, я не удержалась и замерла, чтобы восстановить дыхание. Сердце колотилось как сумасшедшее, кровь пульсировала в голове. Тонкий момент, важно не сорваться!

– Иди ко мне, – полуприкрыв глаза, потянул он мою руку.

– Нет, это позже. Сначала – подарок! – чарующе улыбаясь, я подвела его к столу, сняла последнюю деталь одежды – рубашку и указала Борису на стол:

– На живот, пожалуйста, – он непонимающе хлопал глазами, а я поскорее пояснила: – я сделаю тебе приятно!

Борис, кряхтя, взобрался на стол, лёг ни живот и замер.

Я же достала баночку с топлёным сливочным маслом, отковыряла солидный кусок и погрела его в руках. Потом аккуратно взобралась сверху на стол и села на Бориса верхом, чуть ниже поясницы, на крепкие ягодицы. Опустила руки на плечи и начала нежно массировать. Он застонал.

– Тяжело вам, боярин, целый день в холодном дворце обретаться, – промурлыкала я, разминая нежными пальчиками напряженные мышцы шеи. – Совсем себя не жалеете. Вон как устали, плеч своих не чувствуете.

Перешла масляными руками на напряжённые бицепсы, разминая их и усердно массируя. Наваждение, вызванное его обнажённым телом, потихоньку походило. Теперь он пах как огромный сливочный бутерброд и я даже усмехнулась про себя этому сравнению.

Перейдя на спину и разминая её так, как помнила по собственным сеансам массажа, я приговаривала:

– Всё заботы, заботы… Нет им числа. А отдыхать когда будете? Нет бы в деревню поехать, подышать чистым воздухом, отоспаться…

– Какая деревня зимой? Что там делать? – сонно пробормотал Борис, протяжно простонав от очередного мышечного зажима. Я довольно усмехнулась.

– А ничего не делать! От новостей уехать и забот. На охоту съездить… или на рыбалку… в баньке как следует попариться, в прорубь понырять.

Я шептала низким шёпотом и заговаривала, заговаривала, заговаривала ему зубы. Ну, давай же, иди за моей мыслью!

– Ну это тебе, может, и можно ничего не делать. А тут без меня никак, – пробормотал Борис, внезапно переворачиваясь и перехватывая инициативу. Положил руки на талию, притянул к себе, чтобы поцеловать. Но я упёрлась руками ему в грудь и прошептала в самые губы:

– А что такого случиться может? И царям надо отдыхать, и государевым людям, – вцепилась ладонями в его грудные мышцы и тоже начала активно разминать. Борис обмяк, застонал, прикрыл глаза.

– Ну только если на именины к Мишиному сыну съездить, – чуть слышно пробомотал он, а я чуть сильнее сжала кожу, чем хотела. – Матушка звала, да я не собирался…

Вот оно! Момент настал! Я прильнула к нему всей грудью, уткнулась носом в место между ухом и шеей, легонько подула.

– Мммм, было бы чудесно, Боренька. Если бы ты и меня взял с собой, то отдохнул бы намного лучше! – потёрлась об него всем телом, легонько провела ногтями по щеке так, что он вздрогнул.

– Зачем тебя? – он приоткрыл глаза и сонно посмотрел на меня.

– Страсть как надоело в четырёх стенах сидеть, – пожаловалась я и почти картинно надула губки. – А так… должен же кто-то тебе прислуживать? За одеждой присмотреть, постель согревать?

– Матушка выгонит, – прошептал он, но глаза уже загорелись! Ага!

– Не выгонит, никто не узнает, – соблазняла я. Провела коготками по груди, по плоскому животу, любуясь статной фигурой. Кокетливо похлопала ресницами.

– Ведьма ты… и есть, – пробормотал он.

– А ты не думай ни о чём! Пусть тебе будет хорошо, – промурлыкала я и начала его легонько почёсывать по всему телу. Бока, рёбра, грудь, живот…. Молилась про себя, чтобы он принял правильное решение!

Начала мурлыкать песенку, нежно гладя его самыми кончиками пальцев. Он стонал, вздрагивал, переворачивался, как кот, подставляя бока. И в тот момент, когда я уже устала и была готова прекратить, я услышала мерное сопение.

Уснул?

Уснул!

Господи, спасибо! – вознесла я страстную молитву и быстро метнулась к дастархану. Схватила чистую тряпочку, стёрла излишки масла с его кожи. Потом принесла подушку и подоткнула под голову. Накрыла его одеялом.

Проснётся утром на столе – не поверит, – мысленно прыснула я и двинулась к выходу из покоев. На пороге обернулась – свечки в кадках с догорели до уровня воды и с медленным шипением гасли. Мой план удался. Всё прошло идеально! Тот случай, когда и волки сыты, и овцы целы.

Вздохнув, я быстро пробежала по стылой галерее в свою половину, юркнула в свою комнату и закрыла дверь на ключ. Протяжно выдохнула.

Долго я так не смогу. Надо побыстрее избавляться от внимания Бориса, потому что он не из тех, кто даст себя дурить. Именины у Петеньки! Какое сегодня число? Он родился 15 января, а это ведь ещё по старому стилю! Надо будет узнать, какое сегодня число и как долго ехать до усадьбы Михаила. Сердце забилось часто-часто. Хоть бы всё получилось!

Глава 6

Утром, проснувшись ни свет, ни заря, я пробралась в комнату Бориса. Мало кому понравится проснуться на жёстком столе. Ещё грохнется! Беды потом не оберусь. Надобно присутствовать при пробуждении!

Почистив зубы, умывшись и нарядившись, я осторожно пробралась в комнату боярина. Он храпел, растянувшись на столешнице, и в ус не дул. Я села на кровать и от нечего делать начала его разглядывать. Как же они похожи с братом, и одновременно не похожи!

Статью, лицом, цветом волос – будто бы едины, а вот характером, коварством и ценностями – совсем разные. И как мне выплыть меж двух этих огней?

Когда в опочивальню раздался лёгкий стук, я метнулась к двери и развернула назад слугу, который пришёл будить боярина. В руках у него было ведро с тёплой водой и полотенце.

– Иди вниз, я сама его разбужу и одену, – скомандовала я, и по тому, что парень ничуть не удивился, поняла, что дело это обычное. Девка незамужняя в боярских покоях? А чего такого, привычные мы…

Осторожно перелив воду в кувшин, стоящий рядом с тазом для умывания, я повесила полотенце на спинку деревянного стула и пошла будить Бориса:

– Просыпайтесь, милостивый государь, – пропела я, легонько трогая его за плечо. Борис лежал, не двигаясь. Такой тёплый, сонный…

– Пора вставать, – тормошила я его сильнее. Внезапно ореховые глаза распахнулись и он посмотрел прямо на меня. Потом вновь закрыл.

– Утро настало, пора подниматься, – я легонько провела пальцами по плечу и отдёрнула руку, когда он неожиданно схватил её и начал тянуть к себе.

– Боренька, ну неудобно же, – запротестовала я и отскочила. Он ошалело огляделся и поморгал глазами, вспоминая, почему спит на жёстком столе, а не на перине.

Остатки еды с дастархана я сгребла в один угол, потом велю Машке всё унести. Комната выглядела как обычно, и только кадки по углам да еле уловимый запах розового масла напоминал о том, что здесь вчера происходило.

Боярин встал, потянулся и двинулся ко мне, явно демонстрируя свои намерения. Утренние гормоны в мужском организме столь явно взыграли, что я упреждающе выставила руки:

– Не сейчас, мой господин. Я нечиста, – надеюсь, для него я достаточно ясно выразилась?

Но он, слава Богу, понял, и пробормотал:

– Так зачем пришла тогда?

Нагишом протопал к тазу, ничего не стесняясь. Вот откуда у него это бесстыдство?

– Разбудить, помочь умыться. Соскучилась, – только бы не переборщить, одёрнула я себя. Врать и подлизываться было противно, но следовало довести план до конца.

– Дел, что ли, нет? – недовольно спросил он, опустив голову в таз и поливая себя из кувшина. – Арина, подсоби!

Я перехватила кувшин поудобнее и поливала барина водой, пока он умывался и приводил себя в порядок. Улыбалась, стараясь, чтобы вышло искренне.

– Дел очень много! Пока вещи ваши соберу, пока свои. Путь-то неблизкий!

– Какой путь? – фыркнул он, отплёвываясь от воды.

– Так в поместье деревенское, к Михаилу Михайловичу на именины сына, – мягко промолвила я и отёрла рукой капли воды с затылка. – Вы вчера обещали устроить поездку, чтобы отдохнуть. Да и матушка ваша обрадуется.

Поставив пустой кувшин, взяла в руки полотенце и стала вытирать его шею и плечи.

– Вы только дела ваши государевы переберите, а я о санях побеспокоюсь, да вещи сложу. И подарочки, если позволите, помогу подобрать. Племяннику вашему, брату, матушке…

Борис тяжко вздохнул. По всему было видно, что он колеблется и ему претит исполнять вчерашнее обещание.

– Успеем ли? Сегодня десятое, а именины уже через несколько дней…

– Именины пятнадцатого! День на сборы, три на дорогу…

Он покосился на меня одним взглядом, жестом велел подавать одежду. Я вилась вокруг него, как хитрая змейка, нашёптывая аргументы:

– Всё равно я неделю буду нечиста, как раз в дороге и проведём их. Сани, ветер, простор! И никаких забот! – шептала я приглушённо, застёгивая старинные круглые пуговицы на длинном кафтане. Они выглядели как серебряные шарики на длинном хвостике, и с непривычки пальцы упускали, не справляясь с ними, соскальзывали.

Борис хмурился, но утреннее недовольство проходило, уступал, повиновался. Начал уже улыбаться.

– А в поместье придёшь ко мне ночью? Под носом у матушки?

– Приду, – застенчиво солгала я, даже не задумываясь.

Он просиял. Мысль о том, чтобы нарушить запреты в отчем доме, подняла ему настроение и он, немного подумав, кивнул.

– Хорошо. Собирай вещи, да вели Степану тоже помочь. Авдотью оставлю здесь за главную, ты и Степан будете прислуживать, и десять человек всадников возьму. Да возьми еды в дорогу, останавливаться будем только на ночь.

Я радостно подпрыгнула и в благодарность обвила его шею руками, звонко чмокнув в щёку.

– Спасибо! Я так рада! – и тут уже я была искренна. Пока что всё шло по плану.

– Будет, – довольно проговорил он. – Ступай дела делать, а я позавтракаю и во дворец. Завтра на рассвете выезжаем, надобно успеть. Да вели Авдотье сундуки раскрыть, подарок хороший из казны подберите. Племянник всё же, как-никак. Единственный наследник покамест.

Я выскочила из опочивальни, в дверях столкнувшись со Степаном, который нёс поднос, и услужливо придержала ему дверь. Настроение было превосходным! Хотелось скакать над полом, как лёгкая козочка, да танцевать от счастья. Всё же молодое тело – бурлят гормоны. Ощущения другие! Как легко почувствовать радость, когда ты юна и прекрасна.

Спустившись в кухню, с наслаждением принялась за завтрак. Все дворовые уже поели – вставали они не в пример раньше, ещё затемно. И уже скоро сядут обедать, не то, что я – вертихвостка. Примерно это я и прочитала в недовольном Машкином взгляде, брошенном на меня. Она формовала булочки с творогом на присыпанном мукой столе, опять по уши извозившись.

Бабка же моя следила за тем, как какой-то юноша, опрятно и чисто одетый, отделяет от огромного замороженного круглого куска аккуратный ломоть чего-то ярко-красного. Приглядевшись, я с удивлением поняла, что это – лососевая икра!

Авдотья сокрушалась, покрикивая на парня:

– Дурья твоя башка, кто ж в сенях-то на ночь икру оставляет? Замёрзла вся, попортилась! Теперь целый бочонок выкидывать! Вот доложу барину, он тебе всю спину располосует!

– Погоди, бабушка, – вступилась я. – Не испортится икра! Ты её поставь на окошко, где попрохладнее, и дождись, пока разморозится. Она же солёная?

– Солёная, – кивнула бабка. – Так она ж вся потечёт после льда-то!

– Не потечёт, вот увидишь! – я прикусила себе язык, готовая ляпнуть, что мы на Новый год всегда замораживали икру впрок. Подцепив замороженный кусочек льдисто-красного деликатеса, я положила его себе на язык и от удовольствия прикрыла глаза. Ммм, как вкусно!

– Ставь на окно и вон отсюда, бездельник! Если икра и правда растает, и не испортится, то только благодаря Арине твоя спина останется целой!

Юноша, не глядя ни на кого, поставил бочонок на массивный подоконник и пулей вылетел из кухни. Я же села завтракать вкусными пирогами с капустой, пшённой кашей со сливками и мёдом, густым овсяным киселём и медовой коврижкой. Ощутив приятную сытость, отодвинула от себя остатки завтрака – надо было думать и о фигуре.

– Бабушка, мне нужна твоя помощь, – шепнула я ей и, выведя с кухни в зал, где принимали гостей, рассказала о поездке.

– Ой, да что ж это такое. Где это видано, чтоб боярин так резко с места снимался? Надо же всё упаковать – перину, сундуки, посуду, снедь…

– Бабушка, надо собрать только самое необходимое и быстро! Выезжаем уже на рассвете… Но самое главное – нужно собрать подарки на именины и родственникам. Борис Михайлович велел открывать сундуки, не жалеть средств на подарки. Нельзя опозориться!

Авдотья покачала головой, схватила меня сухонькой рукой за ладонь и потащила в подвал:

– Тогда с подарков и начнём. А потом уже – всё остальное.

***

Ранним утром во дворе пресветлого боярина Бориса Салтыкова было шумно. Фыркали лошади, выпуская ноздрями горячий пар. Били копытом, предчувствуя дальнюю дорогу и свободный бег по мягкому, утоптанному санному пути, проложенному по руслу замёрзшей реки.

Дюжие парни в тёплых полушубках и с непокрытыми головами, от которых шёл пар, привязывали два сундука к роскошным крытым саням, в которых предстояло ехать мне с барином. Степан же, как и кавалькада вооружённых всадников, поедут верхом.

Для Бориса тоже была приготовлена лошадь, которая поскачет в поводу у Степана. Когда светлейший барин захочет, то сможет размять затёкшие члены резвой скачкой. Внутри саней, помимо удобного низкого диванчика, на котором можно удобно, полулёжа, развалиться, была огромная меховая полость. Авдотья положила в ноги нагретых кирпичей, и, перекрестив меня, подала в руки корзину с едой в дорогу. Вторую поставили на пол – там был паёк для верховых.

Звонко расцеловавшись с бабкой, я села в сани, и Борис, отдав приказания, привалился рядом. Тронулись, поехали. И слава Богу!

Миновав узкие московские улицы, проехав сквозь крепостную стену сперва Китай-города, потом Белого города, миновав Москву-реку, выехали на санный путь по руслу какой-то неширокой речушки.

Пока ехали, Борис дремал. Ранний подъем был не в его правилах, а я не мешала. Было, с одной стороны, неловко, что он спит, привалившись тяжёлой головой мне на плечо. С другой – я, как всякая женщина, не могла не чувствовать умиления от вида мирно спящего мужчины. Зная, что это – могущественный царедворец, решающий судьбы целого государства, я поражалась, насколько беззащитным он выглядит во сне.

Находясь настолько рядом, я уже не чувствовала неприятия от его присутствия. Только хотелось поскорее достичь цели своего путешествия и увидеть Михаила с сыном. Представляя в мечтах, как подрос мой мальчик, я улыбалась, вспоминая, что подарки ему выбрала самые лучшие!

В дар от дяди племяннику упакованы золотые тарелки, две ложки и крошечный кубок. Ещё в закромах Салтыковских сундуков я отыскала миниатюрный бубен с множеством медных колокольчиков, который отлично подойдет для крошечных мелких ручек. Сюда же – трещотка. Коварно усмехаясь, я представляла, какой шум Петенька устроит в своём доме. Подарки были дорогие, украшенные позолотой и драгоценными каменьями. От себя же мне хотелось подарить что-то, с любовью приготовленное моими руками. Вышитую рубашечку, связанную из мягких ниток шапочку, тёплую кофточку…

Но, к сожалению, я знатный рукожоп. Умея вязать крючком, немного спицами, я ни разу в своей жизни не довела дело до конца. Мне казалось это очень скучным – сидеть на одном месте, натирать спицами мозоли на пальцах, вывязывая то, что уже давно быстро изготавливают на специальных машинах. Пустая трата драгоценного времени.

Но одна мысль всё же пришла мне в голову, и в дорогу я взяла корзинку с рукоделием, которую набила найдёнными в подвалах дома материалами. Авось в дороге, когда Борис устанет сидеть в санях, у меня будет возможность немножко порукодельничать. Ну и там, в доме, может статься, что будет свободное время для подготовки подарка. Особенно после того, как я избавлюсь от Бориса и найду способ остаться в своём доме вместе с мужем и сыном. Возведя глаза к потолку санной повозки, я вознесла страстную молитву. Точно не зная, кто там есть наверху, я точно верила: это кто-то наблюдает за мной, помогает и делает всё, чтобы я, наконец, стала счастливой.

***

Подъезжали к усадьбе в послеполуденных сумерках. Зимний день кончается рано: уже после четырёх часов свет идёт на убыль, и на небе разгорается бледный закат. Пастельные холодные оттенки напомнили мне вечера в Санкт-Петербурге на акварелях известных художников. Но нетерпение, бурлившее в моей крови, не давало в полной мере восхититься красками уходящего дня.

Уловив запахи дыма из многочисленных печей, навоза из конюшни и сараев, услышав далёкий лай собак и звуки жизни, я внезапно закрыла глаза, ощутив подступающие слёзы. Каково оно всё будет?

Борис, возглавлявший санный поезд, прискакал ко мне и возвестил:

– Приехали, Аринушка! – радостно оскалив зубы, подмигнул и умчался снова вперёд.

Я же, невольно поднеся руку к сердцу, затаив дыхание, ожидала, когда сани остановятся и можно будет из них выйти. В этот раз я приехала сюда не в роли барыни, поэтому дверку мне никто не откроет, ручку не подаст. Почувствовав, что лошади встали, я открыла дверцу и ловко выскочила наружу.

Терем в морозном инее был прекрасен. Ещё лучше, чем я его помнила. Белоснежное каменное основание, деревянные брёвна, уходящие наверх. Тепло и приветливо светившиеся окна…

Пока мужчины уводили лошадей, а к саням подходили дюжие молодцы для того, чтобы отвязать багаж, я во все глаза разглядывала хозяев, вышедших поприветствовать гостя. Прямая спина Анастасии Ивановны, подставляющей щёку для сыновнего поцелуя. Раскрасневшееся лицо Софии, стоявшей перед мужем и разглядывающее Бориса, улыбающийся Глеб. Даже чернявая Соломея вышла, накинув дублёный полушубок с меховой оторочкой и сияя глазами. Но ни Михаила, ни тем более Петеньки не было.

Радостно гомонящая толпа встречающих пошла по лестнице в дом, я же, вспомнив, где моё место, пошла за мужиками, несущими два тяжеленных сундука. Следовало выяснить, где покои Бориса, и распаковать вещи, чтобы барин сразу почувствовал себя, как дома.

В узких коридорах пахло по-прежнему. Немного ароматной сосной, гораздо сильнее – варёным мясом и мёдом, чуть-чуть пылью. Я, стараясь не сильно пялиться по сторонам, изо всех сил напрягала слух и пыталась уловить хоть намёк на детское сюсюканье, на топоток лёгких ножек, тоненький лепет или даже плач. Но дом был полон голосов взрослых, а в остальном безмолвствовал.

Запомнив, где покои Бориса и распаковав его вещи, которые понадобятся при отходе ко сну и сразу утром, я вышла прямо из комнаты на террасу со сдвоенными теремными окнами. Они были не застеклены, поэтому тут царил такой же холод, как и на улице. Накинув платок и свою каракулевую шубку, я полной грудью вдохнула морозный воздух и огляделась. На горизонте, за забором, темнел лес. Покрытые снежными шапками ели, голые ветви берёз. Сквозь поле, где когда-то Мишенька собирал мне свадебный букет, вилась утоптанная тропинка к опушке.

На глаза навернулись слёзы. Я вспомнила вечер, когда в порыве благородной дурости бросилась спасать человека, которого никогда не знала. И в один миг лишилась всего, что стало мне так дорого…

Стук копыт привлёк моё внимание. Два всадника скакали из леса по той самой тропинке прямиком к терему. Сердце, до этого сладко сжимавшееся от тоски, вдруг резко понеслось вскачь. Ещё не успев глазами разглядеть того, кто так яростно нёсся к дому, я всем своим нутром почувствовала Михаила.

В сумерках уже было не разглядеть лица, но посадка, гордый наклон головы, руки, держащие поводья – всё было до боли знакомым. Впившись взглядом в этого всадника, я проводила его взглядом до самой калитки.

Раздались отрывистые приказы:

– В конюшню… обтереть… накрыть попоной… да, – далёкий голос произносил слова до боли знакомым тоном, отрывисто глотая гласные.

Наконец, калитка хлопнула, и друг за дружкой всадники вошли во двор. Размашистым шагом подбираясь к крыльцу, они споро шли в дом.

«Ну же… посмотри, посмотри наверх… я здесь», – шептала я, как заговорённая, впиваясь взглядом в того, в ком узнала мужа. – «Я вернулась к тебе…»

Сжимая пальцы в кулаки, я холодными губами заклинала его, а у самой сердце переместилось в горло и не давало дышать. Меня всю колотило от волнения, от любви, от исступления. Вот же я! Посмотри!

Михаил поднял голову и поймал мой взгляд. Сердце бухнулось в пятки.

Глава 7

Отсутствующим взглядом скользнув по моей фигуре, он отвернул в голову и, глядя под ноги, чтобы не упасть, исчез из моего поля зрения. Раздались шаги по лестнице, хлопнула массивная деревянная дверь. Вошёл в дом.

Ну а что ты хотела? Ты – Маша, да не наша. Как он может тебя узнать? Это только тебе, дуре, сердце может что-то подсказывать. А он – мужик. У него полно забот, и разглядывать служанок на галерее ему не пристало…

Ругая себя последними словами, старалась отвести от сердца обиду, оправдать любимого, сохранить душевное равновесие. Ничего, прорвёмся. У меня есть ещё несколько дней, чтобы что-нибудь придумать.

Вернувшись в комнату, я услышала, как внизу зовут на трапезу. Не зная, как себя вести, я всё ж решила спуститься вниз и попасться кому-то на глаза.

– Проходи, чего вылупилась? Барыня велела вам на кухне накрыть со Степаном, – накинулась на меня какая-то девка, которая тащила в обеденный зал серебряный поднос с огромной шипастой рыбиной. Осётр? Стерлядь? У рыбины изо рта торчало свежее яблоко, а вокруг были разложены кусочки морковки, кучки с гречневой кашей, сочившиеся жиром, и всё вместе умопомрачительно пахло.

Я отошла от двери пиршественной залы, в которой всего год назад беспечно трапезничала и наслаждалась семейными беседами. Повернувшись, побрела на кухню, внимательно глядя под ноги и карауля непрошёные солёные капли, готовые вот-вот сорваться вниз, на цветастые вытоптанные половики. Уже слышала, как на кухне о чём-то гомонят дворовые, как вдруг чья-то сильная рука меня развернула и я услышала знакомый голос:

– Куда собралась? Идём, не привык я в одиночестве трапезничать…

Хмыкнув про одиночество, я впервые в жизни обрадовалась присутствию Бориса. Вложив в его ладонь свою руку, пошла за ним в залу.

Столы, как я и помнила, стояли буквой «П». Домашние уже рассаживались. Во главе стола возвышалась внушительная фигура Анастасии Ивановны, моей свекрови, а справа от неё пустовало два места. Слева тоже было пусто одно место – туда и направился Борис, волоча меня за руку.

Церемонно поцеловал матушку, уселся по левую руку и жестом приказал мне занять место слева от него, за столом, который стоял под углом к его месту. Я, потупив глаза, скромно присела, перекинув концы платка за спину. Сегодня я была одета удобно и неброско: на голове платок со свисающей по бокам вуалью, на лбу – расшитая жемчугом повязка. Анастасия Ивановна, нахмурившись, наклонилась к старшему сыну:

– Ты бы, Боренька, прислужницу на кухню отправил, негоже ей с боярами трапезничать.

– А вы бы, матушка, пустили меня по правую руку сидеть, как и положено старшему сыну, – дерзко глянул её в глаза, ухмыльнулся.

Анастасия Ивановна потупила глаза, но тон её смиренным не был:

– Михаил поместьем управляет вместо тебя, залётного. Он тут хозяин, и по праву занимает своё место.

– Ну а я для нашего рода будущее обеспечиваю, бегая по государевым делам в Москве. Поэтому уж позволь мне трапезничать так, как я хочу. Арина останется, будет мне блюда подавать да вино наливать. А коли не нравится – так тут же назад вертаемся!

Тихий голос Бориса обманчиво обволакивал, но любой, кто слышал, отчётливо уловил угрожающие нотки. Да, не всё гладко в славном семействе…

Свекровь кивнула и больше к сыну не поворачивалась. Трапезная наполнялась людьми. Вот слева от меня мышкой проскользнула чернобровая Саломея: спина прямая, будто палка, подбородок задран. Пава. От неё пахло какими-то сложными духами. И где только взяла?

Напротив заняли свои обычные места Софья с Глебом. Ох уж, эти голубки! Отчего у них до сих пор нет детей? Даже сейчас они держались за руки и о чём-то шептались, улыбаясь друг другу. Поймав взгляд Глеба на своём лице, опустила глаза. Надо помнить, что я им неровня… А то забудусь, как скажу что-нибудь, вышвырнут прямо на снег. И поминай, как звали.

Воины из нашего сопровождения и люди из поместья заняли свои места, и только двух человек не было – Михаила и Петеньки. Ладони чесались от нетерпения, дыхание сбивалось. Где же они?

Когда все собрались, в столовую твёрдым шагом зашёл Михаил. Прямой и уверенный. Ни на кого не смотрит. Поцеловал в щёку матушку, сел. Кивнул брату, улыбнулся. Чётко выверенные действия, не требующие лишних затрат энергии.

Между тем на его бровь упала прядь, которой не было раньше. Оброс. В мягкие каштановые волосы хотелось запустить руки, почувствовать их невесомую лёгкость. Карие глаза темны, ничего по ним не прочтёшь. Полные губы сжаты. Ни одна эмоция не проскочит в эту крепость.

Поняв, что я пялюсь на него, как ненормальная, отвела глаза и украдкой оглядела всех присутствующих. Моё место рядом с Михаилом пустовало. Уже слуги поплыли вереницей, внося подносы с яствами. Все оживились, застучали ложки, полился тихий разговор. А рядом с Михаилом было пусто. Где Петенька?!

Опустив глаза, вспомнила, что я тоже голодна. А ещё – что Борис ожидает, что я буду за ним ухаживать. Улыбнулась, тихонько спросила, чего он желает. Положила ему в серебряную тарелку половину жареной курицы – грудь, крыло, ногу. Квашеной капусты, тушёных овощей. Налила из кувшина терпкое красное вино. Ест.

Положила и себе в тарелку рыбы, тушёной моркови с репой и грибами, полила густыми сливками из маленькой мисочки. Налила и себе вина. Пригубила. Кинула взгляд на Михаила – ест, сосредоточенно возя кусочком хлеба по тарелке. Глаз не видно…

– Передай мне голубцы с творогом, душа моя, – промурлыкал Борис, и я, подцепив ложкой пару спеленутых капустных листьев с начинкой, щедро политые сметаной, переправила их к нему на тарелку. Борис увидел, что я испачкала ладонь каплями сметанного соуса, схватил мою руку и, поднеся к губам, слизнул.

Я распахнула глаза от неожиданности, вспыхнула до корней волос и невольно кинула взгляд на мужа: Михаил коротко посмотрел на нас с Борисом, но тут же отвёл глаза. Ни одна эмоция не проскользнула на спокойном лице.

Я мгновенно разозлилась. Ах так! А если мы с ним в открытую целоваться будем, ты тоже не возмутишься и не выгонишь нас из-за стола? Борис провоцировал домашних на конфликт, посадив за семейный стол разряженную крепостную, да ещё и ведёт себя с ней так, как себе не позволяют даже семейные пары.

Я ниже опустила голову, решив выйти из-за стола сразу, как только доем свою порцию. Оказывается, я недооценивала своего нового хозяина. Он был нагл, вёл свою какую-то дикую игру и я чувствовала, что ещё пожалею о том, что приехала с ним.

Пища потеряла всякий вкус. Я осторожно отодвинула стул, легонько поклонилась присутствующим и быстро ретировалась из трапезной, стараясь не глядеть на Бориса. Пусть он играет в свои грязные игры, я не собираюсь нарываться!

Почти бегом достигнув кухни, я застала там привычную суматоху. Кухарки и девки-прислужницы ещё не садились ужинать, обеспечивая господский стол всем необходимым. Я подошла к главной – новенькая, не помню её – и спросила, чем могу помочь. Смерив мой почти барский наряд скептическим взглядом, она, наконец, промолвила.

– Бери полотенце, вытирай посуду. Как зовут?

– Ма… Арина, – быстро поправилась я и вцепилась в полотенце, как утопающий хватается за соломинку.

Вытирая медные, серебряные и деревянные кубки, тарелки, ложки, сервировочные блюда, я молча наблюдала за происходящим. Приметив самую простую и болтливую служанку, подобралась к ней бочком. Пару раз подала то, что было нужно. Улыбнулась. Получила ответную улыбку. Вздохнула и порадовалась. Её все звали Олюшкой.

Наконец, гости в трапезной начали расходиться. Слуги принесли вино и лёгкие закуски трём оставшимся – Анастасии Ивановне и двум её сыновьям, и накрепко затворили дверь. Начался семейный совет, куда доступа посторонним не было.

Кухонные же, наконец, смогли накрыть стол и поужинать.В честь приезда меню было богатое: всё, что не доели бояре, попало на стол к дворовым. Разлили малиновую наливку, достали чугунок с упревшей кашей, соленых огурцов, фаршированную манной кашей репу, творожную запеканку со сливками.

– Садись с нами, Арина, – пригласила Татьяна, которая была тут за главную. Я улыбнулась и заранее присела с самой разговорчивой девицей – Олюшкой. Она была всех младше и тоже, наверное, приходилась родственницей кому-нибудь из здешних.

Шум за столом был больше, чем у хозяев. Время стояло позднее, но у всех ещё были дела после ужина. В разгар трапезы в кухню вошла Саломея и, царапнув взглядом по сидящим, потребовала:

– Подогретое молоко для Пети готово?

Я шумно выдохнула, прикрыв глаза. Слава Богу, жив, здоров и пьёт молоко! Вознесла короткую молитву и улыбнулась. Всё хорошо, Маша, всё хорошо. Мы ещё поборемся.

Саломея с кислой миной взяла стаканы с молоком, куда Татьяна щедро добавила ложку густого мёда, и величаво покинула кухню.

– А кто это? – шёпотом спросила Олюшку, глазами указывая на спину удаляющейся Саломеи.

– Это родственница Анастасии Ивановны, из милости уж третий год тут живёт. Никак замуж не выйдет, – прыснула в кулачок Олюшка, махнув кудрявой головой. Русые волосы пружинками вились вокруг её лица и выбивались из туго заплетённой косы. Круглое лицо с голубыми глазами было простоватым, но хорошеньким. Мне она понравилась с первого взгляда.

– Олюшка, беги, родная, печку растапливай. Ночь холодная будет, а в покоях гостей не топлено ещё, – поторопила девицу важная Татьяна, а я поднялась вместе с ней.