Консоламентум. Следы на камнях

«Магия – это нечто, что мы не можем объяснить, но чувствуем, что оно существует.»

– Карл Юнг

Франция, окрестности Люберона, май 1922 года

Величаво разливался закат над холмистой долиной, поливая медью колышущиеся луга. Мерные вздохи ветра превращали этот живой ковер в волнующееся драгоценное озеро.

Рассекая волны диких цветов и трав, приобретших единоцветие, плыла тонкая женская фигурка.

Девушка была удивительно хороша собой: стройная, невысокая, с волосами, повторяющими цвет окружающего пейзажа. Белая кожа, окрашенная закатом, отливала жжёной охрой. Казалось, сама богиня Иштар спустилась на Землю провести смотр своим владениям! Такое совпадение времени, света, природных явлений и человека, вполне могло бы сойти за фантазию художника-импрессиониста.

Смеющиеся золотисто-карие глаза изумительно гармонировали с этой природной оптической престидижитацией. Четко очерченная, небольшая грудь, скорее девичья, нежели женская, дополняла образ ожившей статуи, предназначенной для свершения древних культов. Богиня любви и плодородия.

Едва касаясь руками гребней мерно колышущихся растений, она смотрела на заходящее солнце, не щурясь, как будто была с ним одним целым. Вдыхая вечерний аромат долины – пряный, медовый, – грудь девушки вздымалась в такт бегущим волнам.

Вдалеке, едва различимо, синей лентой раскинулась роща. Девушка уверенно направилась в её сторону. Ещё полчаса – и она увидит крышу знакомого коттеджа, спрятанного под сенью свежей весенней листвы.

Дом. Уже без малого два года, подчиняясь прихотливой механике небесных сфер, они находили друг друга в этих стенах – то на миг, то на целые луны, – словно их свидания были вписаны в вечный гороскоп мироздания таинственной рукой астролога-демиурга, чьи расчеты включали не только движение планет, но и метафизический трепет человеческих желаний, зашифрованный в хитросплетениях звездной пыли.

Багряный прямоугольник света угасающего вечернего неба лёг на деревянный пол одиноко стоящего дома, выпорхнув из-за отворённой двери. Лёгкая тень проскользнула в чрево коттеджа.

Сильные руки подхватили девушку как пушинку, заставив её тело слегка вздрогнуть. Знакомый запах древесины с примесью табака защекотал тонкие ноздри – Алессер. Сердце забилось учащённо. Мрак помещения скрыл от молодого человека румянец, внезапно окрасивший белую кожу красавицы.

В углу медленно разгорался камин. Слегка сырой воздух дома, смешиваясь с запахом горящей осины, дурманил, пьянил. Стол был практически пуст, что позволяло хрусталю фужеров играть своими гранями симфонию света – отблесков огня камина, усиленную цветом рубинового вина. Деревенская еда не многообразна, но то, что нужно для утоления голода после долгой прогулки, было: сыр, хлеб, холодный цыплёнок, пожаренный ещё в обед, какая-то зелень…

Он ждал. Наверное, приехал ещё накануне. Пыли не было, кровать слегка помята, но не разобрана – спал не раздеваясь, поверх покрывала. По комнате витал лёгкий шлейф табака – курил ночью у камина. При ней он себе этого позволить не мог. Значит, накануне.

Между ними царило молчание, но не то косное, тягостное, какое бывает между чужими людьми, а насыщенное, как старый мускат в их бокалах, – молчание, в котором растворялись невысказанные мысли, подобно тому как дубовая терпкость тает в долгом декантировании.

Его взгляд, прямой и неотрывный, словно взор инквизитора, изучающего еретика перед аутодафе, не столько наблюдал, сколько «извлекал» – вытягивал из неё признания, которых она никогда не произносила. Возможно, в этом и заключался главный его гедонизм: не в пище, не в вине, а в этом почти тактильном проникновении сквозь зрачки прямо в лабиринты памяти, где ещё хранились обрывки её прежней стыдливости.

Когда-то, в те первые недели, когда каждый жест между ними ещё был обставлен церемониальными оговорками, – такой взгляд заставлял её пальцы судорожно сжимать салфетку, будто это был единственный якорь в внезапно разверзнувшемся океане смущения. Но постепенно, как средневековый пилигрим, привыкающий к тяготам пути, она научилась не просто выносить это пронзительное созерцание, но и обнаружила в нём странную прелесть. В нём угадывалось противоречие, достойное схоластического диспута: жадность адепта, требующего откровения, и в то же время – потерянность ребёнка, который, зачарованно глядя на фреску, забывает, где кончается изображение и начинается реальность.

– Ешь, давай, – усмехнулась она, жестом приглашая разделить с ней трапезу, – я всё одна не осилю!

– Я написал ещё одну главу, – осторожно начал Алессер, – интересно?

На столе догорали свечи, а между тарелками лежала рукопись. Всегда рукопись.

Он поднял взгляд. Эти глаза – серые, почти голубые, – всегда смотрели сквозь. Как будто её тело было зеркалом, за которым начинался мир Льюиса Кэрролла.

– Я дописал главу о Бернаре, – он провёл пальцем по краю бокала, – он всегда верил, что мир можно рассчитать. Но забыл, что любовь – это не формула. Это погрешность.

Она подошла, наступив на страницу. Чернила отпечатались на её ступне татуировкой.

– Ты не ошибся, Жан недолюбливает погрешности. Выбрасывает данные, которые не вписывались в его теорию заговоров.

– Потому его теория так и останется незавершённой, как уравнение с потерянной переменной, – уголки его губ дрогнули, намекая на первую за вечер улыбку. – Он так и не узнает, что истина строится на погрешностях.

– Ты сам ему расскажешь, когда вернёмся в Марсель? Я, пожалуй, тогда оставлю вас двоих – слушать споры ночь напролёт… это без меня.

– Ну, читать ему придётся немало, у меня текста уже на новый том Элифаса хватит!

– Тогда оставим чтения на потом, – ответила Кира, вставая со стула, – каждый раз это лишает равновесия.

Девушка ловко обогнула стул, слегка задев подолом платья лежавшие на отодвинутой табуретке босые ступни его ног, ловко вскочила к нему на колени, заставив мышцы мужчины напрячься.

– Кошка…

Она потянулась, держась руками за его напрягшуюся шею, и издала звук, и правда напоминающий кошачье урчание.

Их дыхание сплелось медленной семантикой желания. Алхимия жидкостей упругих тел превращалась в физиологический практикум. Их руки вели топографический диалог – объёмную картографию страсти…

Было слышно лишь мерное покачивание маятника старых часов в углу да треск поленьев в камине.

Звёзды за городом светили ярко, образуя знакомые со школьной скамьи созвездия. Сидя на поленнице, плечом к плечу, закутавшись в плед, они слушали пение цикад, сулящих жаркий день. Горизонт уже прочертил чёрное пространство между небом и землёй бледной полосой, предвещавшей восход.

– Пойдём в дом? – предложил он.

– Ты хочешь спать? – удивилась она.

– Я хочу проснуться с тобой…

Девушка встряхнула головой, сгоняя дремоту. Волосы волной упали на плечи. Она потянулась и взяла его протянутую руку. Он снова пристально смотрел на неё…

– Давай проснёмся позже…

***

Застывший в кресле напротив кровати, как алхимик перед тиглем, рождающим золото, он наблюдал. Тлеющие угли камина – единственный источник света в комнате, погружённой в ночную тишину, – играли в её волосах, превращая их в расплавленный янтарь, в переливы тёмного шёлка, вытканного из самого света. Каждый завиток, каждая прядь становились частью тайного шифра, который он безуспешно пытался разгадать с самой первой встречи, – шифра, где под слоями обыденности скрывалась истина, доступная лишь посвящённым.

Она спала – не просто сомкнув веки в усталом забытьи, а погрузившись в бездну сна, в ту глубину, где время теряет линейность, а тени воспоминаний сплетаются с пророчествами будущего. Тело её, освобождённое от тирании сознания, стало лёгким, как опавший лист, уносимый тёплым ветром над усыпанными лавандой холмами Прованса.

Сон Киры был погружением в Лабиринт Леви. Её дыхание вышивало рунические паттерны «Ансуз» и «Перт» в воздухе, мерцавшие, как грани «Ключа» в бликах нервных всполохов. Полуоткрытые губы шептали знаки: сплетённые «Райдо» и «Лагуз», солнечный меридиан Дарема. Казалось, «Астральный Лабиринт» проецировал свою карту на её кожу.

Внезапно её тело напряглось. Из глубин сна вырвался шёпот: «Камень… Голубь… Муно Эгу…» Алессер почувствовал ледяной ветер Монсегюра. «Через шесть, семь, восемь лет…» – День Голубя был близок. Он, чистя линзы купленного в Тулузе теодолита, наблюдал, как семиотик перед шифром: вздох, дрожь века, тени на шее становились значимыми в тексте сна. Предупреждение? Указание на «узел»? Его пальцы потянулись за листом бумаги – зафиксировать знаки. Её сон был индексом силы книги, иконой Лабиринта, символом пророчества.

В тихом потрескивании углей ему слышался ропот толпы, скандировавшей непонятные ему лозунги. Тень «Хагалаз» легла на её лоб. Они знали. Они шли. Покой Бонньё был зеркалом надвигающейся бури. Их отношения – ключевая переменная в формуле управления сущим. Единственный верный код старинного шифра, который не взломать. Её сон – текст на языке земли и страха. Он – интерпретант. Истина Лабиринта – в их связи. Она дрожала перед ним, беззащитная и бесконечно важная.

***

Бескрайнее небо царило над холмами, одетыми в переливчатый наряд. Серебристо-зелёные волны молодой лаванды прошиты первыми, ещё разреженными островками цветения. Их аромат, пока лёгкий и терпковатый, смешивался с пыльным дыханием нагретой земли, запахом диких трав и горьковатой свежестью сосен на склонах. Каждый стебель тянулся к солнцу, неся на себе короткие колоски бутонов, лишь местами приоткрывающие сиреневые искорки. Каждая капля утренней росы на узких листьях – словно обещание грядущего изобилия. Природа здесь не спешила, бережно собирая силы для июньского чуда, и в этой неторопливой подготовке под бездонным небом таилась своя, трепетная красота начала.

Островком уюта и покоя среди этого яркого безумия был дом. Его стены, выбеленные солнцем, хранили тепло прожитых лет, а крыша, покрытая черепицей, слегка поросшей мхом, будто шептала истории о тех, кто когда-то здесь жил. Он был окружён ивами; их серебристые листья переливались на солнце, создавая причудливую игру света и тени. Ветви деревьев, казалось, обнимали дом, защищая его от суеты внешнего мира.

В этом месте время словно останавливалось. Часы тикали тише, а минуты растягивались, как карамель на солнце. Здесь реальность и мечта переплетались, создавая новую, почти волшебную действительность. Дом был наполнен тишиной, но не пустой, а живой: шелестом листьев, пением птиц и далёким звоном церковного колокола. Каждый вдох здесь был как глоток свежести, каждый взгляд – как открытие нового мира, где всё было возможно. Архитектура, сочетавшая элементы традиционного деревенского стиля с влияниями ар-нуво, была оснащена системой водоснабжения. Трубы тянулись вдоль плинтуса, уходя через отверстие в стене в комнату с медной ванной.

Сама ванна была глубокой, но в длину не превышала полутора метров, так что разместиться вдвоём в ней не представлялось возможным. Быстро приведя себя в порядок и подшучивая друг над другом, они собрались и выбрались во двор.

Солнце было в зените. Тени ив, охранявших их убежище своими кронами, едва прикрывали собственные корни, узловато выступающие на поверхность красноватой почвы. На небе не было ни облачка. Июнь ещё не наступил, но лето в долине было уже в самом разгаре. Молотили своими маленькими молоточками кузнечики в кустах травы, перелетали с цветка на цветок пчёлы. Долина жужжала, стрекотала и шептала налетавшим изредка ветерком.

Люберон, Бонньё, воскресенье 28 мая 1922 года

До деревни идти было недолго, каких-нибудь пятнадцать минут – ровно столько, сколько требовалось, чтобы прочитать «Отче наш» апостольским числом или вспомнить все грехи со времени последней исповеди. Их путь лежал через каменный мостик, построенный, если верить выбитой на парапете дате, в год, когда Наполеон отправился в Египет за тайнами пирамид. Мост перекинут через холодный ручей, начинавшийся в роще, которая служила ориентиром по направлению к их дому. Ручей так и назывался – «Холодный», хотя местные старики шептались, что прежде он носил имя «Ручей Забытых Клятв». Вода в нём журчала тихо, будто шептала древние секреты, а вокруг, в тени деревьев, воздух был напоён свежестью и ароматом влажной земли, смешанным с едва уловимым запахом серы – возможно, от близлежащих минеральных источников, а возможно, это было игрой воображения.

Бонньё встретила их каменными домами, словно вырастающими из самого холма, как грибы после дождя. Узкие улочки, вымощенные булыжником, петляли между старыми зданиями, покрытыми рыжей черепицей, цвет которой напоминал о закатах времен трубадуров. Фасады, украшенные ставнями в пастельных тонах – голубыми, как глаза Мадонны на фресках Джотто и розовыми, как щёки флорентийских портретов Боттичелли, увиты плющом и цветущими бугенвиллиями. Каждое строение казалось частью пейзажа, а каждый камень – страницей истории, причем истории не линейной, а циклической, где прошлое постоянно возвращается, переодевшись в современные одежды.

Они прошли мимо старинных фонтанов, где когда-то собирались местные жители не только для того, чтобы набрать воды, но и обменяться новостями, которые в этих местах часто оказывались древнее самих фонтанов. Вышли на площадь, которая была небольшой, но уютной, словно созданной для того, чтобы здесь останавливалось время или, по крайней мере, замедляло свой бег до скорости прогулки старика с тростью.

Старая церковь «Église Haute», возвышавшаяся над деревней, её массивные каменные стены и строгие романские линии напоминали о временах, когда она служила не только местом молитвы, но и крепостью, крепостью не столько от земных врагов, сколько от врагов невидимых, тех, что приходят во снах и говорят на забытых языках. Они поднялись по ступеням, выщербленным за века ногами паломников и грешников, и перед ними открылась панорама долины. Виноградники, оливковые рощи и поля лаванды расстилались до самого горизонта, а вдали синели холмы, покрытые лесами, в которых, по преданию, ещё можно было встретить потомков тех самых друидов, что противостояли римлянам. Солнце пылало ярче театральных софитов, заливая долину золотом, и казалось, будто земля дышит – медленно и глубоко, как спящий алхимик перед открытием великой тайны.

– Красота, которая заставляет забыть о времени, – прошептала она, глядя на пейзаж, в голосе её звучала ностальгия по чему-то, что она никогда не знала, но что, казалось, наполняла ее целиком.

Он кивнул, чувствуя, как история этого места проникает в душу, как вино в старый пергамент. Бонньё была не просто деревней – она была воплощением вечности, где прошлое и настоящее сливались воедино, как две нити в пряже, сотканной на станке времён.

***

Трактир «Le Fournil» встретил их, как всегда радушно. Терпкое дыхание дрожжевого брожения окутывало трактир, словно незримая пелена, пропитывая стены и своды вековым знанием ферментации. На полках, как древние фолианты в монастырской библиотеке, выстроились багеты, чьи золотистые корочки хранили тайны ферментации, известные только мастеру-пекарю, чьи руки напоминали потрескавшуюся глину старых горшков, испещрённые шрамами от ожогов – возможно, не только от печи, но и от прикосновения к чему-то, что обычным людям лучше не трогать.

Длинная деревянная столешница, начинавшаяся у самого входа, казалось, была вырезана из того же дерева, что и Ноев ковчег. За ней стоял ряд стульев, настолько разных, что казалось, будто их собрали со всей округи, а может и не только с округи. Один, с резной спинкой в виде дракона, явно происходил из какого-нибудь нормандского замка; другой, простой и грубый, мог стоять в хижине рыбака; третий, с бархатной обивкой, словно сошёл с картины Вермеера. Хозяин заведения, любитель старины, не просто собирал их – он создавал своеобразный музей, где каждый экспонат хранил память о руках, которые к нему прикасались.

Из кухни доносился аромат тушёных овощей и жареного мяса – целая симфония запахов, в которой угадывались прованские травы, наверняка собранные в определённую фазу луны, и вино, выдержанное в бочках из особого дуба, растущего только на северных склонах местных холмов.

– Доброго дня! – приветствовал хозяин, и в его голосе звучали все сорок лет, что он провёл в этой долине. – Ну и жара сегодня! Перекусить или по рюмочке?

– Доброго дня, – ответили они в унисон.

– Сегодня действительно душно. Есть ли сидр? – Утирая ладонью испарину со лба, поинтересовался Алессер.

– Вчера вечером Анри привёз партию прошлогоднего розлива, – сказал хозяин, и в его глазах мелькнуло что-то, когда он произнёс имя винодела, – но если вы хотите чего-то особенного, у меня есть бутылочка яблочного напитка, который делали по рецепту, найденному в архивах аббатства Сенанк. Говорят, этот рецепт восходит к временам, когда монахи ещё помнили язык птиц.

Они заказали сидр и антрекоты. Облюбовав столик в углу, они сели подальше от окна, туда, где солнечный свет смешивался с полумраком. Сидр освежил, сняв ощущение сухости в горле. Мясо дымилось на тарелках, наполняя помещение густым ароматом.

Он слегка коснулся её коленей под столом.

– «Ле Фурниль» – так алхимики Средневековья называли тигель, где смешивались элементы, рождая философский камень, – пошутил Алессер.

– А печь – алхимический горн, где базовые элементы преобразуются в золото, – в унисон ему улыбнулась Кира.

– Как дела в Париже? – осторожно начал Алессер.

– Последнее задание Бернара… – тень грусти пробежала по лицу Киры, – его знакомый библиотекарь помог. Я раньше многое не понимала. Ты знал, что Блаженный Августин девять лет был манихеем? А потом преследовал их. Мне почему-то все время кажется, что эти старые истории все время повторяются: сначала Савл гнал христиан, затем стал апостолом Вселенской церкви. Симон Волхв хотел купить у Петра дар Духа Святого – был осужден как еретик. А католичество (основанное на Камне сем) преследовавшее не одно столетие еретиков всех мастей за симонию – продавало индульгенции, возвело главу в сан непогрешимости, монополизировало право на истину.

– Ладно, ладно! – Алессер рассмеялся. – Я только хотел узнать, как дела в магазине, у Ренара, давно не видела Пьера?

– Ренар с Пьером – заложники своей «религии». Магазин… Заходил один тип, наверное, полицейский… но я не уверена, – водя вилкой по тарелке, задумчиво ответила Кира.

– Ничего, здесь нас не потревожат. Деревня тихая, здесь каждый сейчас думает только о том, чтобы просто прокормить семью.

– Что ты нашёл? Что нового в романе?

– В романе… Европа после войны – сплошные вопросы без ответов. Люди, потерявшие всё, вдруг решили, что, может, магия и астрология – это и есть ответ. Ну, или хотя бы способ отвлечься. А Прованс? О, это идеальное место для таких экспериментов. Лавандовые поля, древние руины, замки, где, по слухам, алхимики варили зелья, а ведьмы танцевали под луной. И вот тут-то появились они – «Золотая Заря». Граф Луи де Монтобан, который тратит своё состояние на поиски древних артефактов, как будто это коллекционные марки.

– Лихо! – глаза у Киры заблестели. – А дальше?

– Они собираются в старом замке графа, зажигают свечи, читают заклинания на латыни (или на том, что они считают латынью), и всё это под аккомпанемент вина и местных сыров. Их ритуалы выглядят как смесь научной конференции и театрального представления. Но они искренне верят, что могут прикоснуться к древним знаниям, которые изменят мир. Ну, или хотя бы сделают их богаче.

– Помнишь, в мой магазин, на улице Муффтар, заходил этот тип… Он интересовался некой историей, связанной с тобой и происшествиями на Монмартре. Спрашивал, не связан ли ты с каббалой или что-то в этом роде.

Алессер удивлённо поднял брови.

– Я сказала, что не видела тебя уже давно. Подумала – полицейский… Ладно, продолжай.

– Я тут, случайно, подслушал ваш разговор, – вмешался хозяин заведения, – журналист один крутился здесь, пару недель назад. Он тут выспрашивал нечто похожее… Вы не его друзья?

– Мы разное обсуждаем… – напряглась Кира, – Вы о чём?

– Ну, про огни нашего графа… Этот тоже всё выспрашивал: где, когда, кто…

– Нет, мы его не знаем, – пара переглянулась. – Он остановился здесь, в деревне?

– Не могу сказать ничего определённого – с тех пор его никто не видел. Просто позволил себе предположить, что вы из одного круга. Мой друг Анри – тот самый винодел – рассказывал, как этот всезнайка приходил к нему с допросами: кому поставляете бочки, что знаете о замке?.. – трактирщик нервно сжал кружку, оставив на дереве влажные отпечатки пальцев. – Посему, если вам доведётся бродить у подножия Монтобана и узреть в сумерках мерцающие огни – не уподобляйтесь героям готических романов. У нас здесь обосновался австриец Отто Ран, именующий себя историком. Человек этот, – он понизил голос, – состоит в переписке с графом де Монтобаном и, как поговаривают, делит постель с нашим старостой. А эти господа… – он многозначительно обвёл взглядом закопчённые стены, – питают особую неприязнь к праздному любопытству. Вам бы не хотелось, чтобы ваш досуг приобрёл… неожиданный исторический колорит?

– А о каком замке вы говорите? – удивилась Кира. – Мы много где были, здесь повсюду полно развалин. Кроме груды камней, оставшихся от замка де Сада в Лакосте, мы больше ничего поблизости не находили.

– Вы же сами говорили про нашего графа, – трактирщик почувствовал, что над ним насмехаются, – про замок Монтобан! – он ткнул пальцем через левое плечо, по направлению к вершине холма, на склоне которого ярким пятном расползлась деревня.

– Никогда не видел там и намёка на какое-то строение… – как бы про себя сказал Алессер.

– Вот и не надо его видеть! Я же уже вам всё сказал, – было похоже, что гости совсем впали в его немилость.

Ели молча, растягивая мгновения, как последние капли сидра в бокалах. Когда бутылка опустела, кивок Алессера хозяину заведения стал их единственным диалогом. Откинувшись на спинки стульев, они растворились в послеобеденной истоме – он втягивал запах её духов, смешанный с терпкостью яблок; она следила, как капли пота скользят по его шее к воротнику. Их пальцы сплелись сами собой, будто повинуясь закону тяготения, а взгляды, встретившись, замерли. В этом молчании слышалось больше, чем в сотне слов: треск цикад в высокой траве, биение сердец, шелест невысказанных мыслей.

– Хочешь прогуляться? – спросил он.

Оставив на столе купюру, они вышли на площадь, не разжимая рук.

Резкий переход из прохладного полумрака на ослепительное солнце ударил по глазам, словно вспышка магния. Свет, жёсткий и безжалостный, опалил кожу, заставив её слегка дрогнуть, будто под прикосновением невидимого пламени.

Церковный колокол охнул дважды – медные удары, тяжёлые и властные, покатились над деревней, отражаясь от черепичных крыш и растворяясь в зное.

Со второго этажа самого «крепко сбитого» дома – того, чьи стены, казалось, вросли в землю за века, – на балкон вышел староста. Полный, с лицом, одутловатым от привычки к доброму вину и долгим послеобеденным снам, он лениво обвёл взглядом площадь. Его глаза, маленькие и блестящие, как изюминки в тесте, скользнули из-под тяжёлых век: на мгновение задержались на очертаниях стройных ног девушки, оценили упругость её шага, затем перешли к широкой спине её спутника, в которой читалась скрытая сила. Потом – равнодушно, почти скучающе – староста отвернулся и растворился в тени комнаты, словно марионетка, которую дёрнули за нитку и тут же отпустили. На улице было пустынно. Лишь изредка доносились обрывки разговоров из садов, а где-то вдалеке звякнул велосипедный звонок. Провинциальная идиллия.

Они направились вдоль живой изгороди из жимолости и сирени к берегу Холодного ручья. Под навесом весенней листвы они прилегли на траву. Поля, ещё вечером казавшиеся медной гравюрой, теперь были пурпурными, с золотистыми переливами, а над холмами на горизонте нависли лиловые громады, грозящие ливнем.

Он, зажав в зубах травинку, начал щекотать её бедро, медленно опускаясь к икре и ступне. Девушка вздрогнула и вопросительно посмотрела на него.

– Душно, – пробормотал он. – Похоже, будет гроза. Вон какая туча! – Он указал на горизонт.

– Так ты точно не знал о замке. Оказывается, он у нас всегда был под носом!

– Я думаю, что стоит проверить. Но не сегодня. Он на вершине – туда только пешком.

– Может, есть дорога? Если трактирщик не врал, а он, по-моему, не врал – очень уж он разнервничался.

– Если там и есть дорога, местные её нам вряд ли покажут. И действительно, чего это он так разнервничался?

Дождь налетел внезапно, словно разъярённый зверь, накрыл деревню стеной воды и превратил ручей в мутный поток. Полуденный зной сменился резким холодом.

Поскальзываясь на мокрой траве, они вскочили и побежали к ближайшему амбару, тёмным силуэтом возвышавшемуся над скошенным участком степи. Фермер уже приготовил подводу – огромную деревянную телегу, заваленную свежим сеном.

Добежав до амбара, они нырнули под навес и поспешно скинули промокшую до нитки одежду, укрывшись в стогу сена.

***

От земли поднимался пар; птицы галдели, отдавая дань снова появившемуся солнцу, радуясь теплу и жизни.

Надев ещё влажную одежду, они направились на другой конец деревни, прямиком к винному погребу Анри.

Алессер перенёс Киру на плече через вздувшийся ручей, едва не поскользнувшись на мокрых камнях. Старая мощёная дорога блестела под косыми лучами, петляя между лужами, словно змея, сбрасывающая чешую после ливня. Ванильный запах кустов гортензии – холодноватый, прозрачный, растворяющийся сразу после дождя. Капли воды, падающие с веток деревьев, накрывающих тракт, ледяными мурашками падали на шеи и плечи.

Звонили к мессе. Шпиль церкви вонзался в закат, как раскалённый клинок. Алый свет лизал каменных горгулий – те казались живыми, готовыми сорваться вниз, чтобы подобрать крошки их разговоров. Гравий хрустел под ногами, словно кости древней мостовой. Церковный шпиль манил их, как игла компаса. Два поворота – направо, где кусты шиповника цепляли платье Киры; налево, в тень, пахнущую гнилыми яблоками – и они вышли на каменную тропу, гладкую от столетий. По площади важно шли, одетые к службе, селяне. Пройдя мимо них и обогнув каменную ограду деревенского кладбища, парочка вышла на улицу позади церкви, не разжимая рук. Там было тихо. Пройдя между домами, увитыми плющом и отгороженными розовыми палисадниками, они наконец добрались до длинного строения с вывеской, на которой была нарисована виноградная лоза, выцветшая от времени.

В холле дома винодела им компанию составили только ряд дубовых бочонков «Cassis AOC – Reserve Privée», важно подпиравших противоположную стену. Хозяина видно не было. Поздоровавшись с пустотой, они принялись искать Анри. Дойдя до конца прилавка, заканчивающегося небольшой конторкой с установленным на ней рычажным кассовым аппаратом, они увидели винтовую лестницу с коваными перилами.

Анри – сухощавый, загорелый человек в клетчатой рубахе с закатанными до локтя рукавами, полотняных штанах на подтяжках и серой кепке – разливал по бутылкам красную жидкость из большой бочки.

Вообще было непонятно, как эта махина оказалась здесь. Возникало ощущение, что дом был построен уже после того, как здесь оказалась она; наверное, сам дом был построен вокруг неё и для неё.

Винодел, скорее всего, слышал звуки шагов на лестнице, гулким эхом отражавшимся от каменного потолка погреба. Поэтому ничуть не удивился пришедшим, даже не прервал дегустацию из поднесённого ко рту стакана.

– Добрый вечер, Анри.

– Добрый… – ответил хозяин. – Как там наверху? Ещё бушует?

– Всё закончилось, – ответила Кира.

– Мы сегодня пробовали ваш чудесный напиток в «Пекарне», – добавил Алессер.

– Пейте на здоровье, новое вино будет только через три месяца, – усмехнулся Анри. – Не хотите ли красного? Выдерживал шесть лет, – указал он на бочку, – Думаю, для этого сорта – лучший срок!

– Слышали, что сюда на днях заходил один не местный… – Алессер провёл пальцем по пыльной бочке.

– Тут часто заползают разные, как слизни после дождя… – уклончиво ответил Анри. – Был какой-то шустрик, всё про нашего старосту выспрашивал, про какого-то профессора, местной знатью интересовался…

– И? Что вы ему рассказали? – напрямую поторопилась с вопросом Кира.

– А вы что, из полиции? Хорошеньких теперь привлекают… – «масляно» глянул на неё Анри. – Я ничего не знаю, моё дело – виноградник. Прошу меня извинить, занят я.

***

Когда дверь погреба захлопнулась, Кира прижала бутылки к груди, как трофеи. Они шли молча, но в этом молчании была музыка: скрип сверчков, шелест её юбки о крапиву, их синхронные шаги – будто кто-то невидимый отсчитывал ритм. Вечер был напоён ароматами влажной земли и цветущих растений. Небо, очистившееся после грозы, стало глубоким и прозрачным, а на востоке уже загорались первые звёзды. Лужи на дороге уже начали подсыхать, оставляя после себя тёмные пятна на камнях. Сладкий шлейф запаха цветущей жимолости смешивался с терпким ароматом влажной травы. Где-то вдалеке слышалось пение, а из садов доносился лёгкий звон колокольчиков, подвешенных на ветках деревьев, чтобы отпугивать птиц.

Дом встретил их тишиной и теплом. Камин уже потух, но в комнате ещё сохранился уютный полумрак. Алессер зажёг лампу, и мягкий свет озарил комнату, выхватывая из темноты знакомые очертания мебели и книг, разложенных на столе.

– Интересно? – Он протянул ей несколько исписанных листов бумаги. – Прочти.

Кира села в кресло у камина, развернула листы и начала читать. Алессер наблюдал за её лицом, стараясь уловить каждую эмоцию. Сначала её брови слегка приподнялись от удивления, затем губы сложились в лёгкую улыбку, но вскоре выражение её лица стало серьёзным, почти тревожным.

– Алессер, – наконец произнесла она, отрываясь от текста. – Ты уверен, что это просто роман? – Кира беспокойно перебирала страницы. – Вот! «Глава IX. Там, где сходятся тени.

Истинный Лабиринт не имеет стен, ибо выстроен из времени и человеческого выбора. Семь его врат отлиты из одного металла: первое – Вода, растворяющая память; второе – Огонь, испепеляющий ложь; третье – Воздух, уносящий имена; четвёртое – Земля, поглощающая следы. Но три последних врата суть Тень, Зеркало и Молчание – и лишь тот, кто познал себя как ключ, отыщет их в собственном сердце. В центре же Лабиринта лежит не сокровище, но Чаша, наполненная звёздным светом. Пей из неё – и станешь пустым сосудом для истины.

Так говорил мне Голос в снах, где я бродил меж руин Монсегюра, а на стенах мерцали руны, написанные пламенем…»

Он молчал, глядя на неё. В её глазах читалось беспокойство, и он понимал, почему.

Кира перелистывала лист за листом:

– Стилизация под Леви: алхимические элементы как метафоры духовного пути, таинственный «Голос», отсылки к катарам и рунам. Напоминает «Ключ к Астральному Лабиринту». Я не понимаю, как прошлое, настоящее и будущее переплетаются в твоём романе. Что реально, что выдумано. «Глава XII. Ариадна. Руна пути „Райдо“ – не стрела и не дорога, но само движение. Тот, кто ищет её в земных тропах, подобен слепцу, тыкающему палкой в звёздную карту. В древних текстах сказано: „Она ведёт сквозь тьму, но требует платы – всех твоих имён“. Я понял это, лишь когда нашёл плиту на Линдисфарне: вода смыла буквы, но знак остался. Так и душа, стёртая временем, оставляет лишь символ – да и тот растворяется в приливе. Кира взяла эту руну с собой. Теперь, когда я закрываю глаза, вижу, как она светится у неё в груди, словно маяк в тумане…»

– Милый, это, конечно, романтично и приятно. Наверное, лучший комплимент, который я от тебя получала… И снова свойственный для Леви приём: соединение мистического толкования символа с личным откровением. Руна как живая сущность, требующая жертвы. Напоминает рассуждения о Таро в «Догме и ритуале высшей магии».

– Что именно тебя смущает? – спросил он, стараясь говорить серьёзно.

– Твой текст скорее напоминает трактат Элифаса… – ответила Кира, перечитывая строки. – Это меня пугает: «Видел я башню на утёсе, а в ней – Камень, прозрачный как лёд, но горящий изнутри синим пламенем. Вокруг него ходили тени в белых одеждах, шепчущие: „FLAMMIS“ – и с каждым словом пламя в Камне вспыхивало ярче. Затем явился Голубь, но не белый, а цвета пепла. Он клюнул Камень – и тот раскололся, а из трещины хлынул свет, затопивший весь мир. Проснулся я со вкусом железа на языке и знаком Одал, начертанным сажей на стене. Но к утру знак исчез, будто впитался в камень… Кира говорит, что это Монсегюр. Но почему тогда во сне я слышал немецкую речь?»

Вздохнув, он сел напротив неё:

– Ты же знаешь, – признался он, отводя взгляд. – это… похоже на то, как приходят сны. Те самые. Слова просто льются на бумагу сами собой… Но это же роман, Кира! Я просто пишу… Я не могу это контролировать, и не могу объяснить, откуда берутся именно эти образы.

Кира смотрела на него, пытаясь понять. Её взгляд был полон вопросов, но она не произнесла ни одного из них вслух. Вместо этого она протянула ему пачку обратно.

– Прочти это ещё раз, – сказала она. – Может, ты сам поймёшь, что это значит: «Сырой холод склепа въедался в кости глубже, чем морозный ветер. Я стоял перед саркофагом в аркосолии Клавдия. Пепельный мрамор светился мертвенной белизной, леденя не только тело, но и взгляд. В памяти вспыхнули слова „Хроник Пермских“: „Прах Первого Наставника сокрыт под сердцем Волчицы“. Здесь покоился Симон – сердце древнего Гнозиса, камень преткновения для самого апостола Петра. И тогда – как удар: „…дам ему белый камень…“ (Откр. 2:17). Calculus candidus. Белый камень Откровения. Мой взгляд скользнул вниз, к массивной глыбе у основания стены. Не реликварий… скорее – пьедестал, основание. Всплыли образы: павликиане, несущие свои щиты-иконы; катары, сгорающие в пламени Монсегюра; слова самого Симона, будто доносящиеся сквозь века: „Не в храмах Бог, а в камне сердца“. – Ubi est Gradale? – прошептал я, ища ответ в камне. Пальцы скользнули по шершавой поверхности порфира, нащупывая выбитые буквы. HIC IACET VERITAS QUAM PETRUS DAMNAVIT. „Здесь лежит Истина, которую осудил Петр“. Воздух перехватило. Грааль… Это была не чаша. Не сосуд. Это был саркофаг. Фундамент самой веры, спрятанный в основании. Я посмотрел под ноги. Каменные плиты пола внезапно ощутились как ледяная гладь озера. Мы стояли на Нём. На отвергнутом Камне, ставшем краеугольным. На самом Граале.»

Бонньё, суббота 3 июня 1922 года, утро

Жандарм ожесточённо чесал затылок, глядя на лежавший в засохшей бурой луже, дурно пахнущий труп. Солнце припекало, несмотря на ранний час. То ли вчерашние катаклизмы природы, то ли не в меру выпитое накануне, в честь праздника Святой Троицы, мешало местному блюстителю закона сконцентрироваться на дальнейших действиях.

Вспоминая, что им читал по криминалистике квартальный шеф-маршал, мсье Жакуй будто проговаривал правила проведения первичного осмотра предполагаемого места преступления, бормоча себе под нос:

– Следственное действие, состоящее в обследовании места происшествия и предметов… ммм, в целях обнаружения следов преступления и последующего закрепления полученных данных в материалах дела… А-гхм… Вместе с рядом других протоколов образует самостоятельный вид доказательств…

Анри, сидевший рядом на ступеньках у входа в свою лавочку, курил, стеклянными глазами смотря на происходящее…

С противоположной стороны стояли две домохозяйки, одетые по последней моде двадцатилетней давности, строили свои версии произошедшего, периодически давая ценные советы мсье Жакую.

– Придётся докладывать в комиссариат, – бурчал Жакуй, – пускай присылают инспектора.

Старательно прикрепив белую ленту по периметру этой мизансцены, он попросил Анри сбегать к нему домой и позвонить в комендатуру кантона.

Простоять на этой жаре придётся ещё не меньше двух часов: пока почешется комендант, пока найдут инспектора (он-то, наверное, ещё в постели!) … Одутловатое лицо мсье Жакуя недовольно сморщилось.

Весть о случившемся быстро разнеслась по деревне. Теперь лицо жандарма стало выражать скорее обеспокоенность – половина местного населения уже гудела на узкой улочке, толкалась, пытаясь протиснуться к месту трагедии. Громкие окрики стража порядка имели мало значения для этой изголодавшейся по событиям публики.

– Кто это?! Такой молодой…

– Да, просто стукнулся головой, когда падал – алкаш…

– Ага, стукнулся! Лежит ничком, а разбит затылок! Вон и стекло… Стукнули!

***

Заунывно заскрипела ручная сирена, прикреплённая к капоту чёрного полицейского фургона, который, подпрыгивая на ухабах, протиснулся между домами. Полиция прибыла из Марселя меньше чем за два часа – видимо, гнали на всех парах, несмотря на разбитые просёлки. Впрочем, для инспектора это было обычным делом: если в деревне находят труп с проломленным черепом, значит, скоро понадобится и парижский телеграф…

Из машины выскочил жилистый человек в тёмных очках. Быстрым, немного нервным движением он вытащил из внутреннего кармана распахнутого чёрного пиджака удостоверение и, не останавливаясь, раскрыл его.

– Инспектор д’О, – представился он мсье Жакую. – Вы обнаружили тело?

– Жандарм Жакуй! – отрапортовал тот. – Так точно, я обнаружил, точнее… Мне рассказал об этом Анри – владелец этого погреба. – Показал пальцем Жакуй на стоявшего в проёме энотеки владельца. – Я действовал по инструкции! – Вытирая платком шею и лицо, бубнил он.

Инспектор, записав что-то в появившийся у него в руках блокнот, «сфотографировал» взглядом мертвеца и направился прямиком в прохладную тень входа энотеки, по пути дав рекомендацию жандарму распустить толпу.

– Вас зовут Анри? – посмотрел инспектор поверх очков.

– Анри Дюмон. Я владелец этого заведения.

– Вы позвонили коменданту?

– Я пошел к мсье Жакую… У нас маленькая деревня – все друг друга знают. Я пошел к нему домой.

– Вы обнаружили тело… когда? – Держал ручку наготове инспектор.

– В шесть утра… Я открывал свое заведение. А тут он… Лежит… Ну, я и побежал к Жакую…

– Вы знали убитого?

– Нет, видел один раз. Он заходил ко мне недели две назад… Задавал кучу вопросов про деревню, про местных. Наверное, журналист.

– Вопросы? Поконкретней.

– Да не помню я! Что-то про графа нашего, про огни в горах… Чушь какая-то. Потом, про него еще парочка спрашивала, девка – видная… – начал было болтать винодел.

– Кто такие? – одёрнул его инспектор.

– Туристы. Второй год здесь околачиваются, то приезжают, то уезжают. Так ничего… Дом они снимают неподалеку, у полей…

– Когда Вы закрывали свою лавку, ничего не видели? Кстати, во сколько Вы обычно закрываетесь?

– Обычно в семь, вчера припозднился – купажировал вино в подвале. Закрылся в девять.

– Никого не видели, когда закрывались?

– Нет. Я живу здесь же, на втором этаже. На улице было темно, я просто закрыл дверь, поднялся по лестнице к себе.

Инспектор осмотрелся и прошёл обратно ко входу.

– Отправьте срочную телеграмму в Париж, – сказал он помощнику.

Тот, сидя на пассажирском сиденье «Ситроена», открыв дверцу и свесив одну ногу на землю, рассеянно записывал в блокнот показания местных – противоречивые и больше напоминающие незамысловатые фантазии.

– Монмартр, рю Клиньянкур 12—14… комиссару Рено. Это срочно, Филипп! – закончил инспектор д’О.

***

Утро в коттедже началось поздно, как всегда.

Солнце, уже поднявшееся к зениту, заливало комнату ослепительным светом, но плотные ставни превращали его в золотистую вуаль. За окном волнами колыхались бесконечные лавандовые поля, теряющиеся в дымке горизонта. Аромат цветов, густой и пьянящий, просачивался сквозь щели старых рам, смешиваясь с прохладой каменных стен.

Девушка стояла у стола, обнажённая, как античная нимфа. Она пила молоко прямо из глиняного кувшина, и белые капли, словно жемчужины, скатывались по её шее, задерживались в ямочке между ключиц, затем исчезали в тени между маленьких, упругих грудей. Солнечный луч, пробившийся сквозь ставни, скользил по её телу, очерчивая влажный след на животе.

Пара блестящих глаз наблюдала с кровати за этим священнодействием. Алессер, полулёжа на смятых простынях, подпирал голову рукой и смотрел, как солнечные блики играют на её мокрых губах, как капли молока медленно скатываются по её телу – живая картина, достойная кисти Ренуара. Он наслаждался спектаклем, в котором был единственным зрителем, а угол подушки – его личной ложей в этом утреннем театре.

День действительно обещал быть знойным. Через открытое окно врывался ветер – не освежающий, а тяжёлый, пахнущий нагретой лавандой и пылью просёлочных дорог. Он обжигал кожу, напоминая, что за стенами коттеджа уже разгорается настоящее провансальское лето.

– Давай возьмём машину? – Алессер развалился в кресле, закинув ноги на стол. – В деревне есть «Ситроен». Фиолетовый, как эти поля, – кивнул он в окно. – Почти новый.

Девушка провела тыльной стороной ладони по губам, смахивая молочные усы:

– Куда ехать?

– К термам. Там, за холмами. – Он встал, и свет очертил его торс, подчеркнув тень между рёбер. – Озеро, кипарисы… Вода как парное молоко.

Она повернулась к окну. За стеклом растекалась расплавленным золотом долина, и ветер гнал по ней серебристые блики.

– Ты сходи, – сказала она, проводя пальцем по подоконнику, где лежали засохшие соцветия. – А я останусь – хочу залезть в ванну…

Позавтракав – ломтём сыра, горстью олив, допив остатки молока – он накинул рубашку, лёгкие штаны, надел теннисные туфли и бегом направился в деревню на поиски автомобиля.

***

Деревня бурлила. Всюду сновали группки людей, громко шушукаясь и оживлённо жестикулируя.

– Нет, ну вы представляете?! Инспектор считает – убийство!

– Цыгане… конечно, цыгане… кто ещё?

– Вот вечны вы так. Может, �